Помощь · Поиск · Пользователи · Календарь
Полная версия этой страницы: Былины, мифы, легенды.
Форум fitsport.ru > Фитнес, бодибилдинг и силовые виды спорта > История бодибилдинга и фитнеса
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5
Лёха Ганка
Былины, мифы, легенды.

Начнем Святогор.

Нажмите для просмотра прикрепленного файла Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Лёха Ганка
Святогор старше многих богов. Многие знакомы с этим могучим великаном по былине, где он встречается с Ильей Муромцем и прячет его вместе с конем в карман.
Много загадочного в образе Святогора. Отчего, например, он обитает в горном месте, вязнет в земле, будто в топком болоте, и не может поднять суму, где спрятана вся «тяга земная»? Почему не охраняет границы Святой Руси, как Илья и другие богатыри, не пашет землю, подобно Микуле Селяниновичу? По какой причине живет один, а не вместе с иными великанами — Горыней, Дубыней и Усыней? Что означает упоминание в одном из вариантов былины о его «темном» батюшке? Да и как получилось, что он, могучий и непобедимый, разом теряет свою силу в случайно найденном им каменном гробу?
Святогор, в славянской мифологии сын Рода, брат Сварога, а Сварожичи доводились ему племянниками. Его отец назван «темным», то есть слепым, ошибочно: Род изначален, вездесущ, всевидящ. Рожден же Святогор был для того, чтобы стоять на страже мира Яви и не пускать сюда темных чудищ из Нави.
Вход туда находился у подножия столпа, на котором держалось небо. Сам же столп (или Мировое древо) находился в святых горах, откуда и происходит имя великана. Нелегкое это дело — стоять на границе Света и Тьмы. Другие великаны, Горынычи — Горыня, Дубыня и Усыня, — были рождены темным, слепым владыкой Вием из зависти и в противовес Святогору. Вий, отчасти знакомый нам по повести Гоголя, поставил трех своих сыновей стеречь выход из Нави, чтобы оттуда не могли сбежать души умерших. Так что, стоя по другую сторону границы, они были недругами Святогора.
Огромный вес Святогора мешал ему покинуть свой пост и переселиться в иные места. Все же однажды он, по предсказанию Макоши, вынужден был оставить Святые горы. Богиня предрекла великану, что он женится на змеедеве. Огорчился великан, но решил отыскать суженую — может, не так уж она и страшна? Отправился в дальние моря, от одного острова к другому перебирался. И наконец увидел змею. Решил Святогор, что лучше уж холостяком помереть, чем на таком страшилище жениться. Отвернулся и ударил по ней мечом. Потом кинул золотой алтын во искупление содеянного и, заливаясь горючими слезами, побрел прочь.
Меж тем удар Святогора оказал волшебное действие на змею: она освободилась от наложенного на нее заклятья и стала, как прежде, прекрасной девушкой Пленкой. Подняла красавица золотой алтын. Он оказался неразменным, и она отдала его горожанам. Те пустили монету в оборот и вскоре несказанно разбогатели. Не забыли они и свою благодетельницу — щедро одарили Пленку, а она на полученные деньги снарядила караван и отправилась на поиски спасителя. Долго ли, коротко ли странствовала, но нашла Святогора и поведала ему свою историю. Великан не сразу поверил, что эта краса девица и есть та самая змея, которую он зарубил. Потом махнул рукой: мало ли какие чудеса на свете случаются! Женился на Пленке, как и предсказала Мокошь, а вскоре у них дочери родились — Пленкини.
Эта история стала известна и в Греции: то ли ее туда принес арийский народ дорийцев, то ли балканские славяне. Только Святогора греки стали звать на свой лад Атлантом (или Атласом). Его жену Пленку считали океанидой Плейоной. Дочерей же их нарекли Плеядами. Девушки эти стали звездами, а Персей, показав их отцу голову Медузы Горгоны, превратил Атланта в скалу. Эти горы в Африке и доныне называются Атласскими.
Много еще повестей о Святогоре сложено, всех и не перескажешь. Напомним лишь одну из них. Надоело великану оборонять богов, которых он и не видел толком, и решил он построить каменную лестницу в небо да сам на них посмотреть. Силой его Род не обделил и с работой Святогор справился: до самого престола Всевышнего в небесах добрался. Бог не стал его бранить за самовольство, похвалил за труд и сказал, что исполнит любое желание великана. Святогор попросил силы немеренной да мудрости побольше, чем у любого из богов.
Эх, знал бы, что любое желание имеет еще и оборотную сторону, так, наверное, остерегся бы просить ума и силы. «Будешь ты сильнее Сварожичей, но тебя самого осилит камень, — ответил ему Вышний. — Станешь мудрее богов, а человек-то тебя и обманет!» Лишь ухмыльнулся великан в ответ, не поверил сказанному. Уж ему ли, построившему из скал лестницу в небеса, камушка какого-то опасаться! Ну, а мелкий род людской, что жучки под ногами, что они могут ему сделать?
А вышло все по слову Всевышнего. И каменный гроб, в который шутя прилег Святогор, стал его последним пристанищем, да и богатырь Илья Муромец перехитрил великана. А, может, оно и к лучшему: прошло время великанов, наступала эра людей. Да и устал Святогор от вечной жизни, пора было уж ему и отдохнуть. Успел он только с последним дыханием передать часть силы своей богатырю.
Об Илье же известно, что совершил он множество подвигов во славу Святой Руси, а на старости лет пришел в Киево-Печерский монастырь да и стал там монахом. Дни и ночи проводил он в келье, замаливая грехи свои, вольные и невольные. Потому и не заметил, как подкрался к нему убийца и нанес предательский удар ножом в спину. Впрочем, в былинах о том нет ни слова. Об этом узнали ученые-антропологи, исследовавшие останки Ильи Муромца. Они же определили, что у богатыря с детства левая нога была короче правой — потому он и пролежал «тридцать лет и три года» на печи, пока странствующие волхвы не вдохнули в него силу могучую.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Как на далече-далече во чистом во поли,
Тута куревка да поднималаси,
А там пыль столбом да поднималаси,-
Оказался во поли добрый молодец,
Русский могучий Святогор-богатырь.
У Святогора конь да будто лютой зверь,
А богатырь сидел да во косу сажень,
Он едет в поли, спотешается.
Он бросает палицу булатную
Выше лесушку стоячего,
Ниже облаку да ходячего,
Улетает эта палица
Высоко да по поднебесью;
Когда палица да вниз спускается,
Он подхватывает да одной рукой.
Наеждяет Святогор-богатырь
Во чистом поли он на сумочку да скоморошную;
Он с добра коня да не спускается,
Хотел поднять погонялкой эту сумочку,-
Эта сумочка да не ворохнется.
Опустился Святогор да со добра коня,
Он берет сумочку да одной рукой-
Эта сумочка да не сшевелитца;
Как берет он обема рукам,
Принатужился он силой богатырской,
По колен ушол да в мать сыру-землю
Эта сумочка да не сшевелится,
Не сшевелится да не поднимется.
Говорит Святогор да он про себя:
- А много я по свету еждивал,
А такого чуда я не видывал,
Что маленькая сумочка да не сшевелится,
Не сшевелится, да не здымается,
Богатырской силы не сдавается.
Говорит Святогор да таковы слова:
- Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла.
И взмолился он да своему коню:
- Уж ты, верный богатырский конь,
Выручай теперь хозяина.
Как схватился он да за уздечику серебряну,
Он за ту подпругу золоченую.
За то стремецько да за серебрянно.
Богатырский конь да принатужился,
А повыдернул он Святогора из сырой земли.
Тут садился Святогор да на добра коня
И поехал во чисту полю
Он ко тым горам да Араратскиим.
Утомился Святогор да он умаялся
С этой сумочкой да скоморошноей
И уснул он на добром коне,
Заснул он крепким богатырским сном.
Из-под далеча-далеча из чиста поля
Выеждял старой казак да Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович,
Увидал Святогора он богатыря:
- Что за чудо вижу во чистом поли,
Что богатырь едет на добром кони,
Под богатырем-то конь да будто лютый зверь
А богатырь спит крепко-накрепко.
Как скрычал Илья да зычным голосом:
- Ох ты гой еси, удалой добрый молодец,
Ты что, молодец, да издеваесся,
А ты спишь ли, богатырь, аль притворяесся,
Не ко мне ли старому да подбираесся,
А на это я могу ответ держать.
От богатыря да тут ответу нет.
А вскричал Илья да пуще прежнего,
Пуще прежнего да зычным голосом-
От богатыря да тут ответа нет.
Разгорелось серце богатырское
А у старого казака Ильи Муромца,
Как берет он палицу булатнюю,
Ударяет он богатыря да по белым грудям,
А богатырь спит, не просыпается.
Рассердился тут да Илья Муромец,
Разъеждяется он во чисто поле,
А с разъезду ударяет он богатыря-
Пуще прежнего он палицей булатнею.
Богатырь спит, не просыпается.
Рассердился тут старой казак да Илья Муром
А берет он шалапугу подорожную,
А не малу шалапугу да во сорок пуд,
Разъеждяется он со чиста поля
И ударил он богатыря по белым грудям,
И отшиб он себе да руку правую.
Тут богатырь на кони да просыпается,
Говорит богатырь таково слово:
- Ох, как больно руськи мухи кусаются.
Поглядел богатырь в руку правую,
Увидал тут Илью Муромца,
Он берет Илью да за желты кудри,
Положил Илью да он к себе в карман,
Илью с лошадью да богатырскоей,
И поехал он да по святым горам,
По святым горам да Араратскиим.
Как день он едет до вечера,
Темну ноченьку да он до утра,
И второй он день едет до вечера,
Темну ноченьку он до утра,
Как на третей-то да на денечек
Богатырский конь стал спотыкатиси.
Говорит Святогор да коню доброму:
- Ах ты, волчья сыть да травяной мешок,
Уж ты что, собака, спотыкаесся?
Ты итти не мощь, аль вести не хошь?
Говорит тут верный богатырский конь
Человеческим да он голосом:
- Как прости-тко ты меня, хозяинушко,
А позволь-ко мни да слово вымолвить -
Третьи суточки да ног не складучи,
Я вожу двух рускиих могучиих богатырей,
Дай в третьих с конем богатырскиим.-
Тут Святогор богатырь да опомнился,
Что у него в кармане тяжелешенько;
Он берет Илью за жолты кудри,
Он кладет Илью да на сыру землю
Как с конем его да богатырскиим.
Начал спрашивать да он выведывать:
- Ты скажи, удалый добрый молодец,
Ты коей земли да ты какой орды?
Если ты - богатырь святорусский,
Дак поедем мы да во чистО поле
Попробуем мы силу богатырскую.-
Говорит Илья да таковы слова:
- Ай же ты, удалой добрый молодец,
Я вижу силушку твою великую,
Не хочу я с тобой сражатиси,
Я желаю с тобой побрататиси.-
Святогор-богатырь соглашается,
Со добра коня да опущается,
И раскинули оне тут бел шатер,
А коней спустили во луга зеленый,
Во зеленый луга оне стреножили.
Сошли они оба во белой шатер,
Они друг другу порассказалиси,
Золотыми крестами поменялись,
Оны с друг другом да побраталиси,
Обнялись они поцеловалиси,-
Святогор-богатырь да будет больший брат,
Илья Муромец да будет меньший брат.
Хлеба-соли тут оне откушали,
Белой лебеди порушали
И легли в шатер да опочив держать.
И недолго, немало спали - трое суточек,
На четверты оне да просыпались,
В путь-дороженьку да отправлялися.
Как седлали оне да коней добрыих,
И поехали оне да не в чисто поле,
А поехали оне да по святым горам,
По святым горам да Араратскиим.
Прискакали на гору Елеонскую,
Как увидели оне да чудо чудное,
Чудо чудное да диво дивное:
На горы на Елеонския
Как стоит тута да дубовый гроб;
Как богатыри с коней спутилиси,
Оне ко гробу к этому да наклонились,
Говорит Святогор да таковы слова:
- А кому в этом гробе лежать сужено?
Ты послушай-ко, мой меньший брат,
Ты ложись-ко во гроб да померяйсе,
Тебе ладен ли да тот дубовый гроб.-
Илья Муромец да тут послушался
Своего ли братца большего,
Он ложился Илья да в тот дубовый гроб.
Этот гроб Ильи да не поладился,
Он в длину длинен и в ширину широк,
И ставал Илья да с того гроба,
А ложился в гроб да Святогор-богатырь,
Святогору гроб да паладился,
В длину по меры и в ширину как раз.
Говорит Святогор да Ильи Муромцу:
- Ай же ты, Илья, да мой меньший брат,
Ты покрой-ка крышечку дубовую,
Полежу в гробу я, полюбуюся.-
Как закрыл Илья крышеску дубовую,
Говорит Святогор таковы слова:
- Ай же ты, Илюшенька да Муромец,
Мни в гробу лежать да тяжелешенько,
Мни дышать-то нечем да тошнешенько,
Ты открой-ко крышечку дубовую,
Ты подай-ка мне да свежа воздуху.-
Как крышечка не поднимается,
Даже милочка не открывается.
Говорит Святогор да таковы слова:
- Ты разбей-ко крышечку саблей вострою...
Илья Святогора послушался,
Берет он саблю вострую,
Ударяет по гробу дубовому.
А куда ударил Илья Муромец,
Тут становятся обруци железный;
Начал бить Илья да вдоль на поперек,
Все железные обручи становятся.
Говорит Святогор да таковы слова:
- Ах ты, меньший брат да Илья Муромец,
Видно, тут мни, богатырю, кончинушка,
Ты схорони меня да во сыру землю.
Ты бери-тко моего коня да богатырского,
Наклонись-ко ты ко гробу ко дубовому,
Я здохну тиби да в личко белое,
У тя силушка да поприбавится.-
Говорит Илья да таковы слова:
- У меня головушка есь с проседью,
Мни твоей-то силушки не надобно,
А мне своей-то силушки достатоцьно;
Если силушки у меня да прибавится,
Меня не будет носить да мать сыра-земля,
И не наб мне твоего коня да богатырского,
А мни-ка служит верой-правдою
Мни старой Бурушка косматенький.-
Тута братьица да распростилиси,
Святогор остался лежать да во сырой земли,
А Илья Муромец поехал по святой Руси
Ко тому ко городу ко Киеву,
А ко ласковому князю ко Владимиру.
Рассказал он чудо чудное,
Как схоронил он Святогора да богатыря
На той горы на Елеонский.
Да тут Святогору и славу поют,
А Ильи Муромцу да хвалу дают,
А на том былинка и закончилась.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

СВЯТОГОР — русский былинный бoгатырь. В русском былинном эпосе тяжести его не выдерживает «мать — сыра земля», но сам он не может превозмочь тяги земной, заключенной в суме; пытаясь поднять суму, он уходит ногами в землю. В.Я. Пропп считал СВЯТОГОРА воплощением первобытной силы (его первая встреча с Ильёй Муромцем, которого СВЯТОГОР кладет в карман вместе с конем, - типичное деяние древнего великана), неприменимой и поэтому обреченной на гибель. Илья и СВЯТОГОР примеряют гроб, встреченный ими на пути, тот оказывается впору СВЯТОГОРУ, который не может снять крышки. Перед смертью СВЯТОГОР с дыханием передает Илье лишь часть своей силы (герою нужна человеческая, а не великанская сила).
Гибель СВЯТОГОРА при безуспешной попытке вытянуть из земли «суму переметную» и смерть в каменном гробу связаны с землей: СВЯТОГОР не может осилить землю, земля не может носить СВЯТОГОРА. Земля и СВЯТОГОР в некотором роде антагонисты; недаром СВЯТОГОР похваляется: «Как бы я тяги нашел, так я бы всю землю поднял». Вместе с тем СВЯТОГОР связан с землей, с ее темными хтоническими силами: он лежит на земле или на горе (иногда — сам как гора) и, как правило, спит; он ложится в землю в каменный гроб. Обладатель хтонической силы, он не в состоянии ни совладать с ней (отсюда мотивы хвастовства и бессмысленной демонстрации силы: СВЯТОГОР позволяет Илье Муромцу трижды ударить его со всей богатырской силой, сравнивая эти удары с укусом комарика), ни найти этой силе применение — героически - воинского (как у Ильи Муромца и других русских богатырей, охраняющих границу) или хозяйственно - производительного (как у Микулы Селяниновича).
СВЯТОГОР изолирован от других героев былинного эпоса (Илья Муромец нужен только для того, чтобы присутствовать при гибели СВЯТОГОРА и как бы усвоить пагубные уроки чрезмерной и нецеленаправленной силы), не совершает никаких подвигов. В отличие от других богатырей СВЯТОГОР неподвижен, привязан к одному локусу (Святые горы). Святые горы, как и их обитатель и хозяин, противопоставлены в былинах Святой Руси. В одном из вариантов былины СВЯТОГОР сообщает своему отцу, что был далеко на Святой Руси, но ничего не видел и не слышал, а только привез оттуда богатыря (характерно, что отец СВЯТОГОР — «темный», т.е. слепой,— признак существа иного мира, ср. Вий). Совпадение названия места и мифологического персонажа (Святая гора: Святогор), неразличение деятеля и места глубоко архаичны.
Связь СВЯТОГОРА с горой может оказаться непервичной. К тому же эта гора должна пониматься не как самое высокое святое место, а как преграда на пути, место неосвоенное, дикое. В этом смысле СВЯТОГОР находится в одном ряду с такими же бесполезными хтоническими богатырями русских сказок, как Горыня, Дубыня и Усыня: не случайно в одной из былин СВЯТОГОР назван Горынычем, что соотносит его и с Горыней, и со Змеем Горынычем. В реконструкции СВЯТОГОР — хтоническое существо, возможно, открыто враждебное людям. В поздних версиях СВЯТОГОР щадит Илью Муромца, передает ему свою силу (хотя и предлагает Илье третий раз вдохнуть ею дух или лизнуть кровавую пену, что привело бы к гибели Ильи), сознает свою обреченность и проявляет покорность судьбе. В этом «улучшении» образа СВЯТОГОРА сыграл роль и внешний фактор — эпитет «святой». Но сам этот эпитет, как и все имя СВЯТОГОРА, является, видимо, результатом народно - этимологического «выпрямления» первоначального имени, близкого названиям типа Вострогор, Вострогот, принадлежащим мифологической птице, связанной с горами в Голубиной книге («Вострогор — от птица да всем птицам птица»; «Вострогот птица вострепещется, а Фаорот гора вся да восколеблется» и т. п.).
Другие формы, типа русского «веретник» (существо птицезмеиной природы, вампир), делают возможным предположение о связи этих имен и имени СВЯТОГОР с иранским божеством Веретрагной, одна из инкарнаций которого — сокол; ср. также птицу Рарога. В этом контексте не только имя СВЯТОГОРА, но и отдельные черты его (хвастовство, сверхсила, смерть, связанная с камнем или землей, присутствие другого богатыря, не поддавшегося той же смерти) находят точные параллели в иранском мифе о каменном (камнеруком) богатыре Снавидке, погибшем от хвастовства.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Святогор
Святогор - богатырь русского былевого эпоса, стоящий вне киевского и новгородского циклов и лишь отчасти соприкасающийся с первым в былинах о встрече Святогора с Ильей Муромцем . Святогор в эпосе является огромным великаном, "выше леса стоячего"; его с трудом носит мать сыра земля. Он не ездит на святую Русь, а живет на высоких Святых горах; при его поездке мать сыра земля потрясается, леса колышутся и реки выливаются из берегов. Однажды, чувствуя в себе колоссальные силы, он похвалился, что если б было кольцо в небе, а другое в земле, то он перевернул бы небо и землю. Это услышал Микула Селянинович (вар. - старцы) и бросил на землю сумочку, которую Святогор тщетно пытается сдвинуть, сидя на коне, а затем, сойдя с коня и взявшись за сумочку обеими руками, погрязает в землю по колени и здесь, не одолев "тяги земной", заключавшейся в сумочке, кончает свою жизнь. По другому рассказу, Илья Муромец в пути, под дубом, в чистом поле, находит богатырскую постель 10 сажен, шириной 6 сажен. Он засыпает на ней на три дня. На 3 день с северной стороны послышался шум; конь разбудил Илью и посоветовал спрятаться на дубу. Явился Святогор, на коне, держа на плечах хрустальный ларец, в котором находилась его жена-красавица. Пока Святогор спал, жена его соблазняет на любовь Илью и затем сажает его в карман мужа. В дальнейшем пути конь говорит Святогору, что ему тяжело: до сих пор он возил богатыря с женой, теперь везет двух богатырей. Святогор находит Илью и, расспросив, как он попал туда, убивает неверную жену, а с Ильей вступает в братство. На пути у Северной горы богатыри встречают гроб с надписью: "кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет". Гроб оказался велик для Ильи, а за Святогором захлопнулась крышка и тщетно он пытался выйти оттуда. Передав часть своей силы и свой меч Илье, он велит рубить крышку гроба, но с каждым ударом гроб покрывается железным обручем. Третий эпизод - женитьба Святогора; он спрашивает у Микулы, как бы узнать судьбу. Микула посылает его к Северным горам, к вещему кузнецу. На вопрос Святогора о будущем, он предсказал ему женитьбу на невесте, живущей в приморском царстве 30 лет на гноище. Святогор поехал туда и, найдя больную на гноище, положил около нее 500 рублей, ударил ее в грудь мечом и уехал. Девушка пробудилась; кора, покрывавшая ее, сошла; она превратилась в красавицу и Святогор, услыхав о ее красоте, приехал и женился на ней. После свадьбы Святогор увидел на ее груди шрам, узнал в чем дело и понял, что от судьбы не уйдешь. Анализ этих трех сюжетов привел исследователей к следующим заключениям: 1) Мотив о подымании сумочки - общераспространенный в эпосе других народов и в сказаниях о других богатырях: Анике, Колыване , Вольге , Самсоне. В югославской поэзии в роли Святогора выступает королевич Марко; то же на Кавказе рассказывают о нарте Сослане. Сумочка соответствует камню в былинах о Потоке , что совпадает с средневековым рассказом о Александре Македонском, которому жители райской страны дают в дань камешек; этот камешек, который нельзя ни взвесить, ни измерить, обозначает в символическом толковании еврейского мудреца человеческое око = зависть. Параллельным является древнее северное сказание о споре Тора с великаном. 2) Параллели по второму мотиву, о неверной жене Святогора, указываются в персидском сборнике Tuti-Nameh, в сказках 1001 ночи, в индийских буддийских сказках. Вероятно, это эпизод восточного происхождения. 3) К эпизоду о гробе Святогора указывают параллели в сказаниях апокрифического характера об Аароне и Моисее, несомненно, еврейского происхождения. Сказания и повести о подобном гробе известны у малоруссов, кошубов, итальянцев, цыган, мадьяр, в древнем Египте. 4) Эпизод о женитьбе Святогора, известный в одной только побывальщине, восходит к народным сказкам, опирающимся на средневековые повести о том, что "суда Божия не минути" (сравни повесть в "Римских Деяниях" перевел в XVII веке на русский язык). По своим подробностям - поездка к северному колдуну-кузнецу - эта побывальщина напоминает эпизод "Калевалы". Женитьба на девушке, лежащей на гноище, встречается в старой русской повести о царевиче Фиргисе. Несмотря на массу параллелей, собранных для освещения личности Святогора, она остается мало разъясненной. Прототип русского Святогора-силача не может считаться найденным, хотя предложено много гипотез: Вольнер сравнивает его с святым Христофором, по легенде перенесшим Христа через воду; Жданов утверждает, с большей вероятностью, что прототипом Святогора был библейский Самсон. Веселовский полагает, наоборот, что на былинного Самсона-богатыря перешли черты Святогора; в другом месте он же указывает на возможный источник - "Александрию", где говорится "о великом муже, которого увидев удивился Александр": он лежал на высокой горе 1000 шагов длиной и 200 шириной, что напоминает постель С. Халанский отмечает возможное влияние кавказских сказаний о великанах и нартах и сходство осетинского Муккары со Святогором. Вс. Миллер более доказательно обставил вопрос о влиянии кавказских сказок на русские и на связь их между собой. Имя Святогора можно считать за эпитет, создавшийся по его месту жительства - Святым горам.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла Нажмите для просмотра прикрепленного файла

К наиболее древним героям русского эпоса мы должны причислить также Святогора.
В отличие от Волха, образ которого забыт и о котором имеется не более 4—5 полных записей песен о его походе, имя Святогора в эпосе чрезвычайно популярно, хотя его образ также заметно стерся. С его именем связано не менее семи различных сюжетов. Часть из них исконна для него, часть приурочена к нему, вероятно сравнительно поздно. К сюжетам, которые несомненно исконны для Святогора и принадлежат к области эпоса, надо отнести два: это, во-первых, рассказ о том, как Святогор наезжает на сумочку переметную, которую он не может поднять, и, во-вторых, рассказ о том, как он ложится в гроб, который за ним захлопывается. Все остальные сюжеты о Святогоре связаны с его именем и образом только внешне, известны и в ином приурочении, имеют прозаическую и отрывочную, фрагментарную форму и в большинстве случаев исполняются не как самостоятельные, законченные художественные произведения, а как коротко рассказанные эпизоды в сводных рассказах. Частично они носят библейско-легендарный характер (Святогор сближается с библейским Самсоном), частично характер сказочный или даже фарсовый.*
Обе основные былины, исконно связанные с образом Святогора, повествуют о его гибели. В одном случае он надрывается, пытаясь поднять необыкновенную сумочку, которую невозможно поднять с земли, во втором тщетно пытается откинуть крышку гроба, в который он лег живым. Крышка захлопывается за ним навсегда, и спасти его оказывается невозможным.
Что обе лучшие и наиболее древние песни о Святогоре повествуют о его гибели, — отнюдь не случайно. На сто с лишним сюжетов, известных классическому русскому эпосу, сюжеты о гибели героев исчисляются единицами. Так, Дунай и Сухман кончают свою жизнь самоубийством. Обе эти былины по своему содержанию глубоко трагичны. Трагически погибает Василий Буслаевич. Остальные герои, в песнях о них, никогда не умирают и не погибают. Наоборот: получая силу, Илья, например, одновременно получает пророчество, что смерть ему в бою не писана. Русский герой не погибает, и не об этом поются песни. Былина о том, как перевелись витязи на Руси, по нашим данным относится не к эпосу, а к духовным стихам, о чем речь будет ниже.
Если в рассказах об одном герое дважды, и притом по-разному, говорится о его гибели, это означает, что гибель связана с самой сущностью, с природой этого героя, что в лице Святогора изображается герой обреченный. В отличие от гибели других героев, в его гибели нет ничего трагического. Его гибель как бы закономерна и в слушателе не вызывает сожаления о нем.
Облик Святогора одинаков в обеих песнях о нем и может быть рассмотрен раньше изучения нити повествования.
Имя Святогора указывает на его связь с горами. Попытки увязать это имя с пушкинскими местами — со Святой горой близ Опочки или со Святыми горами на Донце, делавшиеся в науке, не убедительны. Святогор связан не с мягкими среднерусскими возвышенностями, он связан с каменистыми горами и ущельями. Он идет «но крутым горам да по святым местам» (Григ. III, 50). Он «Горыныч» (Пар. и Сойм. 40). К. Аксаков в детстве слышал рассказ о том, как Илья Муромец находит гору, «а на ней лежит огромный богатырь, сам как гора». На этой горе он спит (Кир. I, стр. XXX—XXXI). Илья иногда видит его уснувшим на своем коне на уступе высокой горы. Святые горы противопоставляются Святой Руси. Как Святая Русь — удел богатырей, так Святые горы — место, отведенное Святогору, откуда он, как правило, никогда не выходит на Русь. Певцы объясняют это тем, что он так велик и тяжел, что земля его не носит, не держит.


Не ездил он на святую Русь,
Не носила его да мать сыра земля.
(Гильф. 1)


Не несла-де его да коня доброго,
Еще мати не несла да как сыра земля,
Да сидит на коне да засыпает сидит.
(Григ. III, 114)


При встрече с Ильей он говорит:


Я бы ездил тут на матушку сыру землю, —
Не носит меня мать сыра земля,
Мне не придано тут ездить на святую Русь,
Мне позволено тут ездить по горам да по высокиим,
Да по щелейкам да толстыим.
(Там же)


Последние слова показывают, что дело не только в непомерной величине и тяжести Святогора, но что ему «не придано», «не позволено» выезжать за горы на Русь. В лице Святогора мы имеем, таким образом, героя, связанного с некоторой ограниченной территорией, находящейся за пределами Руси. Такая ограниченность территории характерна для распределения земель по родам или племенам, когда земли и угодья каждого племени были запретны для соседей, тогда как русские герои пользуются всем простором и привольем Руси, где эти племенные границы давно исчезли. Русские герои — герои всей русской земли, Святогор — герой ограниченной местности, носящей по своему пейзажу нерусский характер.
Слово «Святогор» образовано по тому же принципу, как «новосел», «зимогор», «белорусс» и другие, и обозначает принадлежность. От этого имени образуется прилагательное: он богатырь «святогорский» (Гильф. 1) в противоположность «святорусским» богатырям.
Уже из приведенных отрывков видно, что Святогор представляется как герой непомерной величины. В некоторых вариантах он так велик, что при встрече с Ильей кладет его к себе в карман вместе с его богатырским конем.
Мы знаем, что гиперболизм был некогда одним из основных средств поэтизации. Облик Святогора унаследован от тех времен, когда огромный рост и нечеловеческая сила считались признаком истинного героя. Облик Святогора создался раньше, чем создались образы главных героев русского эпоса. Он отличается не только гиперболической величиной и тяжестью, но и гиперболической силой. Некоторые из песен о нем с самого же начала описывают эту силу: «Не с кем Святогору силой померяться, а сила-то по жилочкам так живчиком и переливается. Грузно от силушки, как от тяжелого бремени» (Рыбн. 86). «А Иванищу-Святогору была сила дана господом самим. Что бы ни возьмет, ничего не чувствует, все легко» (Сок. 269).
Уже из приведенных отрывков видно, что сила эта Святогору в тягость. Она не находит применения; такая сила уже не вызывает восхищения слушателей. Спящий, дремлющий, огромный Святогор — это образ силы неподвижной и не находящей применения. Никаких подвигов Святогор не совершает.
Все это приводит к предположению, что Святогор — герой тех времен, когда величина и сила были основными признаками героя. Для нового времени, для Киевской Руси, нужна сила не как таковая, а сила, которая находит себе применение. Героизм нового типа определяется не столько наличием физической силы, сколько способом ее применения.
В обеих былинах о Святогоре он не только погибает, но противопоставляется героям позднейшим.
Былина о том, как Святогор не может поднять переметной сумочки, известна в 10 опубликованных записях. Из них 9 падают на прионежский край и одна — на Мезень. Формально это дает право говорить о том, что данная былина — местное образование. Однако этому противоречит глубокий исторический смысл былины, наличие в ней не местных и не поздних, а раннеисторических и общерусских черт.
Возможно, что в других районах она, как одна из древнейших, уже не сохранилась. Имя Святогора широко было известно, о чем свидетельствуют другие, более поздние сюжеты о нем, имеющиеся и в других районах, а не только в онежском крае.
В этой былине Святогор обычно изображается едущим на коне без определенной цели. Такое начало отличает эту былину от других русских былин. Русские герои обычно изображаются как едущие куда-нибудь с определенной целью. Былина о Святогоре и сумочке имеет характер дорожного приключения героя. Такая композиция характерна для очень раннего эпоса (много позднее она вновь появляется в авантюрных повестях). Святогору обычно придается кто-нибудь в провожатые, с которым он вместе едет, или певцы заставляют его кого-нибудь встретить. В обрисовке второго персонажа нет единства. Это может быть «пеший молодец», «прохожий», «старичок». В двух вариантах его настигает Илья Муромец, и еще в двух певцы сводят его с Микулой Селяниновичем. С точки зрения внутреннего значения и смысла данного сюжета последний случай, как мы увидим, должен быть признан наиболее удачным. Эта неустойчивость показывает, что ни один из этих случаев не исконен. Названные герои, Илья или Микула, создались позднее, чем образ Святогора, и введены в песню позже. В двух случаях (Рыбн. 86, Пар. и Сойм. 4) Святогор не встречает никого; возможно, что такая форма сюжета — древнейшая.
Центральный эпизод данной былины состоит в том, что Святогор видит на земле обыкновенную переметную сумочку, какие носят крестьяне и странники. Иногда она просто лежит на дороге, и Святогор на нее «наезжает». Иногда же она появляется иначе. Святогор, беседуя со своим спутником, похваляется своей силой. Обычная форма похвальбы состоит в том, что Святогор берется повернуть землю, если бы был столб и в столбе кольцо. Эта же форма обычна и для других былин, в которых Святогор или другой герой похваляется своей силой.
В тех случаях, когда Святогор похваляется своей силой перед Ильей, Илья ему отвечает:


Ай во мне еще сила небольшая есть,
Еще только побиваю я ведь храбростью своей.
(Гильф. 270)


В этих словах ясно противопоставление героев различного склада. Появление сумочки служит как бы прямым ответом на это хвастовство. Если Святогор не находит ее прямо на земле, то ее кладет на камень прохожий молодец, или это делают два старца, которые затем таинственно исчезают (Гильф. 119), или ее кладет на землю и предлагает поднять «старик седатый» (Григ. III, 114). Наконец сумочка эта может принадлежать Микуле Селяниновичу (Рыбн. 51; Сок. 159).
Сумочка имеет очень невзрачный вид, и Святогор не придает ей никакого значения. Невзрачная, маленькая сумочка и исполинский Святогор знаменуют столкновение двух различных сил. На самом деле соотношение сил и внутреннего значения их обратно тому, что представляется на первый взгляд: могучий Святогор окажется бессильным по отношению к переметной сумочке, так как сумочка эта не простая. Илья, или Микула, или другой спутник Святогора предлагают ему эту сумочку поднять. Иногда он и сам нагибается с коня, чтобы кончиком кнута поднять эту сумочку. Но эта сумочка «да не сшевелится». Тогда Святогор сходит с коня и пробует поднять сумочку сперва одной рукой, потом «всей силой», «грудью». Он делает нечеловеческие усилия: «По лицу кровавый пот прошиб» (Сок. 159), «А по белу лицу не слезы, а кровь течет» (Рыбн. 86). Стараясь поднять сумочку, он по колена уходит в землю.
Святогор спрашивает своего спутника, что в этой сумочке. Ответы даются в разной форме, по одинаковые по смыслу. Когда эта сумочка принадлежит Микуле Селяниновичу, он говорит: «В сумочке у меня тяга земная» или «В этой сумочке ношу тягость от матушки сырой земли» (Рыбн. 51; Сок. 159). Сходно выражают эту мысль певцы и в других вариантах: «На ней подписана вся земная тягота» (Гильф. 119). «В ней весь земной груз сложен» (Гильф. 185). «Погружена вся тяжесть во эти во сумочки» (Рыбн. 1). Надрываясь от усилий, Святогор чувствует приближение своего конца: «Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла» (Пар. и Сойм. 4). У него «все жилы да суставы распущаются» (Гильф. 270). «Где Святогор угряз, тут и встать не мог, тут ему было и кончение» (Рыбн. 86). Иногда певцы прибавляют: «Тут Илья его и похоронил» (Гильф. 270).
Таково несложное действие этой глубокой по своей мысли былины. Современный читатель не может ограничиться тем лаконичным объяснением сущности таинственной сумочки, которое дается в песнях. Что кроется за «тягой земной», представленной этой таинственной сумочкой?
На современном языке «тяга земная» означает силу притяжения земли. Однако несомненно, что не физические свойства земли служат предметом этой былины.
Понятием земли определяется весь основной смысл былины. Как уже указывалось, земля в ней отчетливо противопоставляется горам. По своей земле, по Руси, совершенно свободно разъезжают русские богатыри. По своим «святым горам» ездит Святогор и не может выехать на землю. У певцов нет единства в трактовке того места, где происходит приключение с сумочкой. В большинстве случаев оно происходит на «святых горах». В других — Святогор находит свою гибель тогда, когда покидает свои горы и едет по полям. В былине воспевается земля во всех ее значениях. Земля, на которой Святогор встречает богатырей, есть русская земля, хотя это нигде прямо и не подчеркивается. На этой земле будут создаваться новые формы человеческого общежития, осуществляемые нарождающимся русским государством. Поэтому Святогору, не совершающему никаких подвигов, представляющему в своем образе огромную, но дремлющую и не прилагаемую силу, противопоставляется Илья Муромец. Сила Ильи — в совершаемых подвигах во славу отчизны, тогда как у Святогора отчизны нет. Но Святогору противопоставляется не только Илья, но и Микула Селянинович. Земля требует освоения, а это освоение требует таких сил, перед которыми ничтожной представляется грубая физическая сила Святогора. Для этого требуется сила труда. В крестьянском сознании — это почти исключительно труд земледельческий. Этим объясняется, почему в дальнейшем развитии сюжета Святогор стал противопоставляться Микуле: Микула подкидывает Святогору свою сумочку, которую он сам носит с такой легкостью, перекидывая ее через плечо за лямки. В данной былине Вольга точно так же не может поднять сумочки Микулы, как в другой, позднейшей былине он не может поднять принадлежащей Микуле сохи. Сумочка знаменует тяжесть земледельческого труда, для которого недостаточно той физической силы, которой обладает Святогор: для этого требуются иные силы — силы, носителем которых изображается крестьянство. Земледельческий труд есть один из важнейших факторов в создании новой государственности.
Поэтические достоинства этой былины понимали и ценили такие писатели, как Глеб Успенский, Некрасов, Горький. Успенский в четвертой главе своей книги «Власть земли», которая не случайно повторяет заглавие всей книги и также называется «Власть земли», подробно пересказал нашу былину в том ее варианте, в котором Святогор встречается с Микулой. По-видимому, Успенскому эта былина была известна по устному источнику, так как ни один из печатных вариантов ее не совпадает полностью с его пересказом. Успенский глубоко понимал ту связь, которая соединяет русского крестьянина с землей и с трудом на ней. Он показывает, что вне этого труда крестьянин не мыслил своей жизни. Народ, говорит он, «до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом корне его существования лежит невозможность ослушаться ее повелений, покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют все его существование». В качестве доказательства этой мысли Успенский приводит былину в подробном пересказе.
При всем уважении к народолюбию Успенского фольклорист не может согласиться с тем толкованием, которое он придает этой былине. Дело не во власти земли над крестьянством, а как раз наоборот: во власти крестьянина над землей. Крестьянин в этой былине изображается не как «кроткий раб» земли, а как ее хозяин в силу своего могучего труда над ней. Овладение землей, как поворотный момент в истории русской культуры и в становлении русского государства, есть основной предмет воспевания в этой былине.
Иначе подошел к этой былине Некрасов. Он не пересказывает ее, не останавливается на ней как на целом и не делает никаких попыток ее истолкования. Некрасов пользуется ею как гениальный поэт и извлекает из нее некоторые художественные образы для осуществления своих поэтических замыслов; он видит и правильно определяет в этой былине не воспевание «кротости» и послушания власти земли, а как раз наоборот — исполинских сил народа.


Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!


Сумочка и ее «тяга» для Некрасова — та страшная «тяга», то вековое бремя, которое подымал и выносил наш народ. Кровавый пот, текущий по лицу богатыря, у Некрасова выражает народные страдания.


Покамест тягу страшную
Поднять-то поднял он,
Да в землю сам ушел по грудь
С натуги! По лицу его
Не слезы — кровь течет.


Однако, чтобы правильно понять мысль Некрасова, нельзя приведенные слова изолировать из контекста. Слова эти находятся в поэме «Кому на Руси жить хорошо» в главе «Савелий, богатырь святорусский». Рассказ ведется от имени крестьянина Савельюшки, который, не вынеся издевательств помещика, поднял крестьян и заживо закопал в землю управителя. Образ Савелия — один из самых ярких и революционно острых в творчестве Некрасова. Не всегда народ будет носить ярмо, в народе есть богатырские силы, чтобы сбросить его, — такова основная мысль Некрасова, выраженная поэтическими средствами героического эпоса.
Поэтическую силу образа Святогора ощущал М. Горький, когда в статье «Разрушение личности» поставил этот образ в один ряд с образами Прометея, Геркулеса, Ильи, Микулы и других; в них Горький видит «широкие обобщения, гениальные символы», говорит о них как о гигантских обобщениях жизненного опыта народа. Подробное ознакомление с былинами подтверждает эту мысль Горького.
Другая былина о Святогоре очень близка к первой по своей идейной направленности. В XIX—XX вв. она пользовалась более широкой известностью, чем первая. Опубликовано 25 записей ее из Онежского края, с Поморья, Печоры, Пинеги, Мезени. Обращает на себя внимание жизнеспособность этой былины вплоть до нашей эпохи. Из 25 записей ее 11 были сделаны в советское время, частично они отличаются прекрасной сохранностью.
В этой былине Святогор также показан в сопровождении спутника. Но если в предыдущей песне спутник не имел определенного облика и мог быть представлен различными героями или даже совсем отсутствовать, то в данной былине спутником всегда является Илья Муромец. Илья Муромец здесь не только спутник, но и важное действующее лицо. Может быть, именно этим объясняется как широкая распространенность, так и лучшая сохранность и устойчивость этой былины. Как и где Илья с Святогором встречаются, для хода и смысла повествования несущественно, и трактовка этого момента подвержена колебаниям, особенно в сводных текстах. Чаще всего Святогор едет по горам или по чистому полю и иногда, сидя на своем коне, спит. Илья, видя незнакомого богатыря и принимая его за нарушителя границ, или по другим причинам, со всего размаха ударяет его своей булавой по голове. К изумлению Ильи, этот богатырский удар не оказывает на Святогора никакого действия. Он не просыпается и не оглядывается и только после третьего раза замечает Илью.


Я думал, кусают русские комарики,
Ажно славный богатырь Илья Муромец.
(Гильф. 265)


С этими словами он засовывает Илью вместе с его конем к себе в карман.
Весь этот эпизод нарушает своим фарсовым характером суровый и величественный стиль былины. Возможно, что он заимствован из другого сюжета, прикрепленного к Святогору: он носит с собой в кармане, в ларце, свою неверную жену. Там подобная деталь художественно уместна и составляет органическую часть повествования и вяжется с его стилем. Здесь же она носит характер вставки, нужной, чтобы оттенить огромные размеры Святогора, но для хода действия несущественной. Во многих вариантах этой детали нет, и повествование от этого не страдает. Конь жалуется, что ему тяжело носить двух богатырей, Святогор вынимает Илью, они братаются и вместе едут дальше.Совершенно так же, как и в предыдущей былине, и часто в тех же выражениях Святогор хвастает своей силой.
Как бы в ответ на это хвастовство Святогор по дороге вдруг видит гроб. Как и в предыдущей былине, Святогор как бы наезжает на свою судьбу. С этого момента начинается специфическое для данной былины развитие действия.
Гроб этот описывается различно, но наезд на него обязателен для всех вариантов. Гроб стоит в поле или на дороге. «Стоит тута да дубовый гроб» (Пар. и Сойм. 4). Иногда он каменный, что хорошо вяжется со всем обликом Святогора, связанного с горами: «Да гробница тут да каменна» (Гильф. 119; Сок. 1). Но гроб может быть и железным, и деревянным. Он всегда очень велик: «Плащаница огромная», «Большинский гроб» (Пар. и Сойм. 40; Гильф. 1). Еще чаще Святогор и Илья встречают двух работников, которые этот гроб делают или устанавливают. Они соответствуют тем старцам, которые в предыдущей былине подкидывают Святогору сумочку. «Два человека гроб делают» (Онч. 61). Обычно это именно старцы: «Старцы работают домище» (Аст. 25).
Слушатель сразу понимает, что гроб этот находится здесь или изготовляется неспроста. Старцы, строящие гроб, иногда таинственно исчезают. Певцы от себя иногда прибавляют, что это были ангелы. Гроб этот ниспослан свыше. Он представляет собой судьбу Святогора. Мысль о судьбе иногда влагается в уста Святогора. Он, например, спрашивает: «А кому в этом гробе лежать сужено?» (Пар. и Сойм. 4). Эта же мысль может быть выражена в форме надписи на гробу: «Кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет» (Рыбн. 51).
Святогор всегда убежден, что гроб сужден не ему, а Илье, и предлагает Илье лечь в него, примериться к нему. Илье гроб всегда велик. Тогда в гроб ложится Святогор, но он уверен, что гробница эта не для него: «Лягу и всю разопру ее» (Аст. 5); «Я ляжу, так весь гроб раздавлю у вас» (Аст., стр. 338). А когда оказывается, что гроб ему впору и выдерживает его, он, как бы вызывая на поединок судьбу и те силы, которые ниспослали ему
этот гроб, просит Илью накрыть гроб крышкой. Чаще дело происходит иначе: крышка сама наскакивает на гроб и так крепко прилегает к нему, что Святогор со всей его силой не может ее скинуть.
Некоторые исследователи сопоставляли этот эпизод с мифом о египетском боге Осирисе. Осирис также ложится в приготовленный для него гроб; его коварный брат захлопывает крышку и сбрасывает этот гроб в Нил. Если бы эта аналогия была исторически верна и возможна, она означала бы, что в лице Святогора мы имели бы старинное божество. Но аналогия эта ложная: Осирис, бог растительности, ложится в гроб, чтобы весной вместе с растительностью вновь воскреснуть. Его смерть — смерть временная. Смерть Святогора есть смерть окончательная. Он уходит из жизни потому, что его пора прошла. Это не фатализм, а художественное выражение исторической необходимости; в этом «судьба» Святогора.
Святогор не хочет мириться со смертью. Он просит Илью разбить крышку гроба. Илья берет свой меч или свою палицу (или меч самого Святогора, который он не всегда может сразу поднять) и наносит мощные удары но крышке гроба. Но происходит чудо: от ударов Ильи на гроб наскакивают железные полосы или обручи. «Где ударит, там станут железные обручи» (Рыбн. 138). «Ставятся обручи железные» (Гильф. 1). Только теперь Святогор смиряется: «Видно, судьбина поискала меня» (Рыбн. 51). «Видно, тут же есть богатырь да кончается» (Гильф. 1).
Святогор хочет перед смертью передать Илье свою могучую силу. Передача силы в песнях может совершаться различно: Святогор, например, предлагает Илье припасть к щели или даже сделать отверстие в гробу и принять его последний вздох. Он передаст ему силу вместе с дыханием.


Я дохну на тебя духом богатырским.
(Рыбн. 51)


Я ведь дуну-то своим духом в тебя да богатырским-то,
Ты прими от меня да себе силушки.
(Марк. 61).


Это дыхание иногда изображается как пар: «Пар пойдет» (Аст. 5).
В других случаях Илья должен перенять силу иным способом: надо утереть свое лицо потом умирающего. «Утрись ты этим потом, и примешь силу мою» (Сок. 269). Другие певцы говорят, что этого поту надо лизнуть (Гильф. 265). В одном случае говорится, что из него пойдет сила, и в ней надо искупаться. В других вариантах говорится, что из него пойдет пена; стремление к утроению приводит к тому, что пойдут три разные пены, пена трех разных цветов. Одну из них — последнюю, надо лизнуть: «А пойдет бела (пена), возьми ее на персту и съешь небольно много; тогда силы в тебе прибудет» (Онч. 61).
Оба представления — представления о том, что можно перенять силу от живого или умирающего через его дыхание или от умершего путем приобщения к его останкам — имеют глубокую доисторическую давность. Наш интерес к ним определяется, однако, не этим, а способом их художественного использования и некоторыми деталями. Если бы Святогор просто и безоговорочно передал свою силу Илье, это означало бы, что Илья — простой преемник и продолжатель Святогора. Но дело происходит не так, и в этом основной смысл былины. Умирает и уходит в безвозвратное прошлое старый герой, но он передает свою силу новому герою, герою новой исторической эпохи. Илья Муромец — не продолжатель Святогора. Есть очень интересный и не случайный вариант, в котором Илья отказывается от силы Святогора:


У меня головушка есть с проседью,
Мне твоей-то силушки не надобно,
А мне своей-то силушки достаточно.
Если силушки у меня да прибавится,
Меня не будет носить да мать сыра земля.
(Пар. и Сойм. 4)


В этом замечательном варианте ясно высказана мысль, которая в других вариантах как бы зашифрована. Святогор предупреждает Илью, чтобы он только один или два раза лизнул пены или принял бы только один вздох, не принимал бы третьего вздоха и т. д., иначе он погибнет, или сила его будет столь непомерна, что земля его не будет носить, то есть он уподобится Святогору. Иногда Илья знает это и без предупреждения Святогора: «Будет с меня силы, братец, не то земля на себе носить не станет» (Рыбн. 51). Таких примеров можно привести много. Святогор передает Илье всегда только часть своей силы. Это означает, что по существу сила Ильи качественно иная. В лице Ильи народился новый герой, которому нужна физическая сила не как таковая: она нужна ему для подвигов, которых неуклюжий Святогор совершить не может. Физическая сила соединяется с новыми идеалами и применяется для осуществления их. Смена героев выражает смену двух исторических эпох — в этом основной, глубочайший смысл былины. Святогор ушел в прошлое, теперь вступает в силу Илья.
Мы должны признать эту былину художественно весьма совершенной. Она сложилась позже, чем предыдущая былина. В той форме, в какой мы ее знаем, она смогла сложиться только тогда, когда уже сложился образ Ильи, а сложился этот образ, как мы увидим, позже, чем образы других героев. Но самый замысел, сюжет, должен был сложиться раньше, в эпоху, когда герои-исполины еще не были забыты, но когда они перестали удовлетворять новым идеалам, требовавшим новых героев.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Кроме рассмотренных сюжетов, о Святогоре имеется еще ряд других, приуроченных к его имени и к имени Самсона в более позднее время и имеющих новеллистический, сказочный или фарсовый характер. Они восходят к иноземным и книжным источникам, известны лишь в небольшом количестве записей, не входят в основной состав русского героическою эпоса и здесь не могут быть рассмотрены (Илья Муромец у отца Святогора, женитьба Святогора, Святогор и его неверная жена, сюжет Самсона и Далилы и некоторые другие).
Литература о Святогоре небогата. Имеется лишь небольшое количество попутно высказанных мелких замечаний, носящих характер догадок. Наиболее обстоятельное и интересное исследование принадлежит И. Н. Жданову. Жданов разыскивает многочисленные параллели из области библейско-апокрифической литературы и сказки. Книжное происхождение некоторых из сюжетов о Святогоре не подлежит сомнению и доказано вполне убедительно. Былинный рассказ о потере силы, имеющийся в ветхом завете, восходит не к библии, а к палее. Рассказ о женитьбе Святогора имеет многочисленные сказочные соответствия и несомненно пришел в эпос из сказки. К такому же источнику восходит рассказ о неверной жене Святогора. (Он широко известен, например, по «1001 ночи».) 1 Менее убедительны доводы Жданова, когда для былины о Святогоре в гробу он приводит рассказ Плутарха о смерти Осириса и мусульманские и еврейские апокрифические сказания о смерти Аарона (Аарон и Моисей приходят в пещеру. Здесь Аарон находит гроб, он ему впору, Аарон в него ложится и умирает). Примеривание гроба нередко также встречается в сказках всех народов. Еще менее удовлетворительны доводы Жданова, когда сюжет о сумочке он сопоставляет с легендой о Христофоре. Христофор переносит через реку ребенка-Христа, не зная, кого он несет. Ребенок делается все тяжелее, под его тяжестью Христофор погружается в воду и таким образом принимает крещение от самого Христа (К литературной истории русской былевой поэзии, 1881. Соч., т. I, стр. 611—686). Впоследствии Жданов в другой работе расширил материал для изучения былины о неверной жене Святогора, но ни к каким выводам не пришел (Повесть о королевиче Валтасаре и былина о Самсоне-Святогоре, 1901. Соч., т. I, стр. 842—869). В настоящее время этот материал можно было бы очень значительно расширить. С. К. Шамбинаго сопоставил образ Святогора с образом эстонского Калевипоэга. Ряд частных совпадений (под Калевипоэгом гнется земля, он часто изображается спящим, он кладет человека себе в сумку и т. д.) приводит Шамбинаго к выводу, будто русский Святогор есть не кто иной, как перешедший в русский эпос и обрусевший Калевипоэг. Хотя некоторые точки соприкосновения несомненно имеются, вопрос должен быть разработан в ином направлении, чем это сделано у Шамбинаго (Старина о Святогоре и эстонская поэма о Калевипоэге. — «Журн. мин. нар. просв.», 1902, № 1). Точка зрения Шамбинаго неоднократно подвергалась критике.
Лёха Ганка
Алеша Попович. Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Младший из знаменитой троицы былинных богатырей, сын ростовского попа Левонтия (редко – Федора). Известен как молодецкой удалью, находчивостью и богатырской храбростью, так и вспыльчивостью, хвастовством. Алеша весел, насмешлив и остер на язык. Врагов он часто побеждает не силой, а военной хитростью: притворяется глухим и заставляет противника подойти поближе, под каким-нибудь предлогом вынуждает врага обернуться и т.п. В ряде былин выступает как «женский пересмешник», неудачливый ловелас. Многие исследователи (О. Миллер, А. Веселовский и др.) полагают, что негативные черты прикрепились к этому образу с течением времени и не были присущи древнейшим былинам об Алеше. В. Пропп же не видит в его образе ничего отрицательного, считая Алешу одним из ярких выразителей исконно русского нрава, а хвастовство и задиристость – чертами, типичными для всякого молодого человека.

Основные былинные сюжеты, связанные с этим персонажем: борьба Алеши Поповича с Тугарином-Змеем, Алеша и Добрыня (Алеша сватается к жене Добрыни, сообщая ей лживую весть о гибели мужа), Алеша и сестра Петровичей или Збродовичей (богатырь опозорил девушку, за что она чуть не поплатилась жизнью). Борьба героя с Тугарином считается наиболее древним сюжетом. Мотив змееборства сближает Алешу с другим богатырем – Добрыней Никитичем, также сражавшимся со змеем (былина «Добрыня и змей»). Однако Тугарин, в отличие от Змея Горыныча имеет человеческий, а не животный облик. Если и говорится, что он летает, то речь всегда идет о бумажных крыльях – то есть о некоем механическом рукотворном чуде. Ряд исследователей видят в нем историческое лицо - половецкого хана Тугоркана (Тугархана). Таким образом, вероятно, что в былине отражены события времен князя Святополка Изяславовича: в 1094 году, дабы обезопасить свои области от половецких набегов, Святополк женился на дочери Тугоркана. После этого половецкая "родня" князя действительно могла пировать вместе с ним в Киеве, как это описывает былина о Тугарине. Но эта мера не помогла: половцы осадили Переяславль и стали подходить к самом стольному граду. В 1096 г. им было нанесено поражение,Тугоркан был убит. Наряду с такой исторической трактовкой былины необходимо отметить, что борьба с чудовищным змеем является одним из кочевых мотивов, встречается в эпосе различных народов и восходит к древнейшим мифологическим представлениям.

Традиционно считается, что историческим прототипом былинного Алеши Поповича мог быть известный по летописям ростовский боярин Александр (Олеша) Попович – знаменитый храбр (то есть воин), активно участвовавший в княжеских междоусобицах и погибший в 1223 году в битве на реке Калке, состоя на службе у киевского князя Мстислава Старого.

В.Я. Пропп об Алеше Поповиче...
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Алеша Попович.
И, наконец, последний герой богатырской троицы — Алеша Попович — знаком нам главным образом, по своей победе над Тугариным. Очевидно, этот богатырь раньше пользовался большей популярностью, былины говорят об исключительной смелости Алеши, которую можно сравнить только с силой Святогора или вежеством Добрыни. Как в эпосе, так и в летописных сказаниях существовал тип Алеши — воина, «храбра»-дружинника, для которого смелость была главным профессиональным качеством. О замечательном ростовском «храбре» XIII в. Александре Поповиче многое можно узнать из летописи. В Тверской летописи XIV в. содержится предание о приезде Александра Поповича из Ростовской земли в Киев; существует рассказ Суздальской летописи об участии Александра Поповича в Калкском побоище, где он погиб с семьюдесятью другими богатырями. Но большинство летописных известий об Александре Поповиче, как это доказано исследованиями Н. И. Костомарова, Н. П. Дашкевича, М. Е. Халанского, Д. С. Лихачева, заимствованы летописью из народного эпоса. Очевидно, к XIII в. даже сложился культ этого богатыря, так как уже к этому периоду возникли предания о связи ряда урочищ Ростовской земли (курганы вдоль рек) с подвигами Алеши.
Но эпос, в соответствии с присущей ему циклизацией сюжетов вокруг Киева и Новгорода, сохранил лишь те былины, которые рассказывали о приезде Алеши в Киев и его киевских подвигах. Он выгоняет из Киева Тугарина, сопоставляемого обычно с Тугор-каном, половецким ханом, «причинившим немало зла русской земле в последней четверти XI столетия». Тугор-кан действительно жил при Владимире и был тестем киевского князя Святополка Изяславича — т. е. вполне мог оказаться на пиру у князя. Несмотря на родственные связи с русскими князьями, он осаждал и грабил русские города.72 В былине Алеша зло высмеивает именно ненасытность Тугарина:

Как у нашего у света у батишка,
У Левонтья попа да у Ростовского,
Была у него собачища жадная,
Еще жадная собака обжорчитая;
По подлавицам собака каталася (валялася),
Лебедино костьё грызла, подавилася;
Оттого этой собаке смерть случилася,
Ещё завтра-те по утру Тугарину то же будёт!

(ТМ, отд. 2, № 29)

В том, что Алеша Попович (по летописи — храбр XIII в.) бьется с Тугариным, насильничавшим в XI в., нет ничего удивительного: оказался же Ермак Тимофеевич героем Мамаева побоища! Та же «пластическая сила мифа» (А. Н. Веселовский) превратила Тугарина, как только он вышел с пира, в змея, сыплющего искрами, с бумажными крыльями. Метафора «враг — змей», свойственная не только фольклору, но и древнерусской литературе,73 реализуется былиной в зримом эпическом образе. Загадочным бумажным крыльям Тугарина находится параллель в исторических повестях о походе Олега на Царьград, согласно которым Олег «сотвори кони и люди бумажны, вооружены и позлащены, и пусти на воздух на град; видев же греци и убояшася».74
Прозвище Алеши — Попович — наталкивало многих позднейших сказителей на интерпретацию этого типа в комическом духе: Алеша Попович попадает впросак, посватавшись к чужой жене; на заставе, когда Илья выбирает, кого из богатырей послать за нахвальщиком, Алеша оказывается самой неподходящей кандидатурой:

Алеша Попович гордлив-спесив:
Не умеет с богатырем как съехаться,
Не умеет богатырю честь отдать.

(Кир., IV, с. 13)

Он не в меру болтлив и может похвастать на пиру любовной связью с девушкой, оправдываясь тем, что и другие богатыри имеют любовницами чужих жен (Марк., № 93, с. 478). На бой с Тугарином он поедет, предварительно договорившись со Спасителем, Богородицей и Миколой Можайским, «Штобы дали они, право, мокра дожжа, А смочили штобы крыльё как гумажноё, Штобы пал-то Тугарин на сыру землю» (Онч., № 64, с. 262).
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Алеша Попович и Елена Петровична.
Как мы видели, в раннем русском эпосе есть много былин о сватовстве. Позже главным содержанием эпоса становится борьба за национальную независимость. Однако былины о сватовстве никогда не забывались полностью. В рассматриваемую нами эпоху сложились две новые былины, содержанием которых является борьба за жену. Это — былина об Алеше и Елене Петровичне (иначе называемая также былиной об Алеше и сестре Петровичей или Збродовичей) и былина о Хотене Блудовиче. От старых былин о сватовстве эти песни отличаются иным характером реалистичности, иной идейной направленностью. Борьба за невесту происходит в весьма реалистически изображенной бытовой обстановке и носит ярко выраженный характер борьбы социальной.
Былина об Алеше и сестре Петровичей пользуется более широким распространением, чем другие былины этой эпохи. Она известна в количестве 23 записей. Из этих записей 12 падают на район Пинеги, где эта былина была особенно популярна. Бросается в глаза полное отсутствие ее в Олонецком крае. Былина эта никогда не имела повсеместного распространения, но все же была распространена достаточно широко. Записи ее охватывают Беломорье, Мезень, Печору, центральные области (Москва, Орел), Белоруссию, Сибирь. Центрально-русские и белорусские варианты имеют не былинную форму, а балладную, о чем будет сказано ниже.
В фольклористике эта былина изучалась мало. Ею пользовались главным образом для того, чтобы на ее материале доказать, что Алеша — герой отрицательный, что образ его вырождается, что он отличается безнравственностью и лживостью, что он «неудачливый ловелас», «злостный наветчик женской чести» и пр. Все эти измышления могут быть опровергнуты подробным текстуальным изучением самой песни.
Былина об Алеше и Елене Петровичне известна в двух основных версиях. Одну, преобладающую, можно назвать собственно былинной версией, другую, относительно довольно редкую, можно назвать версией балладной. В чистой форме баллада встречается только в тех местах, где эпос не сохранился: в Москве, в Белоруссии, в районе города Орла. Мы рассмотрим прежде всего традицию былинную.
Былина об Алеше и Елене обычно начинается с пира у князя Владимира в Киеве. Приуроченность к Киеву довольно устойчива, хотя и не обязательна. Сюжет связан с Киевом как с большим городом, но не как с центром Руси. На этом пиру находятся два брата, названные двумя братьями Петровичами. Они наряду с Алешей — главные действующие лица былины, антагонисты Алеши. Между ними и Алешей разыгрывается основной конфликт.
Для анализа художественного замысла былины образ и роль братьев должны быть изучены столь же пристально, как и образ Алеши. Кто они — это в начале песни еще неясно. Настоящее лицо братьев выясняется постепенно. Пока известно только их отчество — Петровичи и прозванье — Збродовичи, которое подвержено большим колебаниям (Збродовичи, Сбродовичи, Збородовичи, Бродовичи, Бородовичи) и не поддается безупречной этимологизации.
На пиру обычно присутствуют князья, бояре, духовенство и купечество. Это как бы один лагерь. Другой — это киевские богатыри, крестьянство и городское «простонародье». В двух случаях, где пир происходит не при дворе Владимира, а в доме самих Петровичей, они купцы (Григ. I, 125, 173). В одном случае пир заменен «беседой» у дьякона (Кир. II, 66). В одном случае они названы братьями Долгополыми, Лукой и Матвеем Петровичами (Онч. 3). Имена эти перенесены из других былин, но перенесение стало возможным потому, что к Петровичам вполне подходит прозвание Долгополых. Таким образом, в тех случаях, когда вообще упоминается о социальной принадлежности братьев, они связаны либо с боярством, либо с купечеством, либо с духовенством.
Решительно все ученые, писавшие об этой былине, утверждали, что братья хвастают добродетелями, благонравием сестры. Посмотрим, так ли это в действительности.

Есть у нас, у братьев, родна сестра,
Свет Наталья Збродовична;
Сидит она в высоком тереме,
Сидит заперта двумя дверями,
Она замкнута тремя ключами;
Ей красно солнышко не огреет
И буйны ветры не обвеют,
Ясный сокол мимо терема не пролетит,
На добром коне мимо молодец не проедет.
(Кир. II, 67)

Такова одна из форм хвастовства братьев в этой былине, форма весьма типичная и распространенная. Легко заметить, что о качествах самой девушки, о ее нравственных достоинствах или недостатках ни словом не упомянуто. В данном сюжете братья хвастают не добродетелями своей сестры, а тем, что она хорошо заперта.
Лобода правильно заметил, что мотив девушки, содержащейся в тереме, общеэпический. Число приводимых им примеров можно было бы значительно увеличить. Но чего Лобода не заметил, это совершенно реалистический характер заточения девушки в русской былине. Описание душевного состояния или переживаний не в стиле эпоса. Поэтому о чувствах самой девушки никогда ничего не говорится. Народ в этом и не нуждается, так как чувства эти для него ясны: девушка изображается как страдалица; она в своем тереме жестоко томится.
Слова братьев «на добром коне мимо молодец не проедет» содержат открытую насмешку над богатырями. Эта противо-богатырская направленность их хвастовства бывает иногда выражена более резко.

Да сидит у мня сестрица родимая,
Как сидит она в высоком-то новом тереме.
Ай сидит она за многими за заморскими,
За заморскими сидит она за замочками,
Чтобы красно ей солнышко не запекло,
Чтобы буйные ветры да не завеяли,
Чтобы народ, люди добрые, не увидели,
Чтобы русские могучии ей богатыри,
Все дородны-то ей добры молодцы.
(Марк. 7)

Или:

А и добры молодцы-то они же не засмотрели,
А еще киевски богатыри не видывали.
(Крюк., I, 33; ср. Григ. I,
54, 81, 85, 118; Марк. 93)

Такова наиболее полная форма хвастовства, форма, которая часто подвергается сокращению. Певцы отбирают наиболее яркие, типичные и реалистические черты и отбрасывают сказочные. Так, оберегание девушки от солнечных лучей в отдельности не встречается и начинает из песни вообще выпадать. Зато прочно сохраняется заточение девушки под замком с ключами. В печорской былине она заперта

За семима-те стенами да городовыми,
За семима-ти дверьми да за железными,
За семима-те замками за немецкими.
(Онч. 3)

В белорусской песне:

Есть у нас сестрица
За тридевять замками,
За тремя сторожами.
(Шейн. Мат. I, № 526)

В современной записи от Марфы Крюковой девушка сидит

За дверьми за тяжелыми дубовыми,
А и за теми ли за караульщиками за строгими.
(Крюк. I, 33)

Наряду с упоминанием замков, стен, дубовых дверей, сторожей встречается упоминание о том, что Елену никто не видел.

Есть как у нас дома родна сестра,
Да родна сестра Олена Петровична,
Да никто то ей не знает, не ведает.
(Григ. I, 81)

Все эти случаи показывают, что сиденье девушки в хоромах отнюдь не добровольное. Она не затворница, которая избегает девичьих игр и хороводов. Такой она изображается не в былине, а в балладе, записанной в Москве:

У нас сестра хороша,
Голубушка пригожа;
На улицу не ходит,
В хороводы не играет,
В окошечко не смотрит,
Бела лица не кажет.
(Кир. II, 64, Москва)

Однако такое затворничество вовсе не представляется идеалом с точки зрения народа, слагающего хороводные и игровые песни. Оно идеал с точки зрения церкви, духовенства, монашества, запрещающего эти песни и игры. Таким образом, в лице Елены выводится не нравственный идеал девушки с точки зрения морали господствующего класса, а героиня-страдалица, внушающая слушателю сочувствие к ее печальной судьбе.
В некоторых случаях братья хвастают красотой своей сестры (Григ. I, 104) или ее умом.

У нас Оленушка есть умная,
У нас Петровна есть разумная.
(Григ. I, 72, 97, 100, 125, 173)

Впрочем, под словом «умная» не следует понимать ум в собственном смысле слова. «Умная» с точки зрения братьев означает «послушная», выражает покорность, безропотное подчинение воле братьев.
Картина хвастовства братьев, в каких бы разновидностях мы ее ни рассматривали, обнаруживает полное единство, постоянство и устойчивость. Хвастовство это рисует нам картину насильственного заключения девушки.
На этом пиру находится Алеша. Он слышит хвастовство братьев. Это хвастовство его задевает и возмущает, и Алеша со свойственной ему решительностью, горячностью, и насмешливостью сразу вступает в борьбу с братьями и становится на защиту девушки. Как богатырь, Алеша не может остаться равнодушным к словам братьев, содержащим насмешку над богатырями. В печорской былине после хвастовства братьев говорится:

А уцюло тут ведь ухо богатырское,
А завидело око да молодецкое.
(Онч. 3)

Это значит, что слова братьев задевают Алешу именно как богатыря. Эти слова ему «пришли за беду», «за великую обиду показалися». Богатырская честь требует, чтобы насмешка над богатырями не осталась не отсмеянной.
Но есть и другая причина, почему Алеша не может молчать. Несмотря ни на какие замки, на решетки и сторожей, Алеша уже давно знает Елену и видится с ней. Как ему удается обойти сторожей и проникать к ней — об этом песня умалчивает, но в этом народ несомненно усматривает своего рода молодечество. Елена — его будущая жена, но он не может идти прямым путем и просить ее руки, так как ее оберегают от богатырей и, по-видимому, в будущем назначают в жены кому-нибудь из здесь присутствующих сыновей князей, бояр или богатых купцов, более достойных претендентов на ее руку, чем поповский сын Алеша.
Теперь настал момент, чтобы вырвать ее из плена, на который ее обрекли братья, и взять ее за себя, не спрашивая их согласия, так как согласие никогда не будет дано. К этому моменту сущность конфликта, расстановка сил, характеры и стремления действующих лиц определились с полной ясностью; четко обозначились противоборствующие стороны. Один лагерь представлен братьями Петровичами, врагами Алеши. С их точки зрения Алеша — обманщик, соблазнитель и ловелас. Другой лагерь — это сама девушка и Алеша. С их точки зрения братья — злые мучители и изверги. На чьей стороне певцы, в этом не может быть никакого сомнения.
В Алеше просыпается богатырь.
В печорском варианте он выступает обвинителем братьев прямо перед лицом Владимира:

Тут ставает удалой да доброй молодец
Из того же из угла да из переднего,
Из того же из-за стола середнего,
Как со той же со лавки, да с дубовой доски,
Молодые Алешенька Попович млад;
Он выходит на середу кирпищат пол,
Становился ко князю да ко Владимиру.
(Онч. 3)

Не всегда выступление Алеши столь величественно, как в данном случае. Но этот случай с особой резкостью и художественной выразительностью подчеркивает сознание героем своей правоты и своего достоинства. Обычно Алеша прямо отрицает то, что говорят братья, явно над ними издеваясь и дразня их. Выражаясь довольно прозрачными эвфемизмами, он дает братьям понять, что Елена уже навсегда принадлежит ему. Необходимо подчеркнуть, что ни в одном из опубликованных вариантов Алеша не назван «бабьим пересмешником». Таким он назван в былине об Алеше и Добрыне; здесь же этот эпитет был бы совершенно неуместен. Алеша не насмешник над девушкой, а ее спаситель. Если же он насмешник, то не над Еленой, а над ее братьями.

Надсмеялся ты над моими братцами родимыми, —
(Григ. I, 104)

говорит ему Елена в конце былины с скрытым чувством удовлетворения.
Что он своей насмешкой попадает в цель, видно из того, что братья впадают в ярость. Теперь уже не об Алеше, а о братьях говорится:

Тут-то братьицам да за беду пришло,
За беду пришло да за великую.
(Григ. I, 54)

Однако братья никогда не обращают своего гнева против Алеши, никогда не вызывают его на бой, так как на борьбу с богатырем они не отваживаются. Весь свой гнев они обращают против беззащитной сестры. Иногда они тут же с пира отправляются, чтобы предать ее казни, но чаще они проверяют утверждение Алеши, причем он сам учит их, как это сделать: если вечером бросить в ее окно ком снега, она выйдет на крыльцо или позовет его из окна. Опыт этот всегда удается, и теперь братья готовят сестре жестокую расправу.
Форма расправы, которую готовят братья, разнообразна по своему характеру, но одинакова по своей сущности. Раскрывается истинное лицо братьев и вместе с ними всего того уклада жизни, который они собой представляют. Иногда они тут же подымаются в ее терем, выламывают двери, врываются к ней и за волосы тащат ее в поле, чтобы там отрубить ей голову (Кир. II, 67 и др.). Иногда они зовут палачей, заказывают им плаху или саблю, но рубить голову они собираются сами. Иногда сабля заказывается в кузнице. Палачей зовут иногда тут же, не уходя с пира:

Уж вы ой еси, да палачи!
Вы несите-тко да дубову плаху,
Несите-тко да саблю вострую;
Вы ведите Оленушку за белы руки,
Я при вас Оленушке снесу буйну голову.
(Григ. I, 72)

Нередко они заставляют нести плаху и саблю свою сестру (Григ. I, 100). Пока они едут за плахой, они закапывают Елену по пояс в землю (Григ. I, 118). В одном случае характер казни не совсем ясен:

Хотят нашу Олену призакинути камкой,
Ой, хотят нашу Олену призахлопнути доской;
На погосте-то поют, да тут Оленушку везут,
На погосте-то звонят, да тут Олену хоронят.
(Григ. I, 85)

По-видимому, дело сводится к тому, что Елену под церковный звон хотят похоронить живьем.
Сама Елена никогда не оправдывается. В некоторых случаях она напоминает братьям о том, что их жены им изменяют, и это, по-видимому, должно как-то оправдать поступок ее. Такое привнесение мы должны признать неудачным и несоответствующим содержанию былины, так как Елена вовсе не является изменницей (Марк, 7, 93; Крюк. I, 33). Оно имеется только в беломорской традиции.
Елена совершенно безропотно переносит все издевательства над ней. В некоторых случаях она только просит, чтобы ее на казнь вели мимо «народа», мимо «торгов» или «ярманки», чтобы народ ее видел и мог ее оплакать. Братья это выполняют. В одном случае она просит отложить казнь до воскресенья, когда народ пойдет в церковь. Народ по-разному реагирует на происходящее:

Богатый едет — прихохочется,
А ровный едет — прирассмехнется,
А бедный едет — весь приплачется.
(Григ. I, 100; ср. Григ. I,
81, 128, 173)

Богатые смеются над Еленой и торжествуют за братьев, бедные — плачут над Еленой и проклинают их. Но это же место показывает, что братья не учиняют личной расправы. Они учиняют регулярную казнь — на площади, с палачами, на виду у всего народа и под церковный звон. Это значит, что в былине братья Петровичи осуждены не как жестокие мучители индивидуального порядка, а что в их лице осужден тот общественный строй, который делает возможным эту казнь.
Но героическая песнь не может кончиться торжеством несправедливости и слезами без борьбы. Народ не только слезно плачет. В лице Алеши он посылает Елене своего спасителя, освободителя, героя.
В то время как братья готовятся умертвить свою сестру, совершенно неожиданно является Алеша во всем блеске своего богатырства.

Что из далеча, далеча, из чиста поля,
Из чиста поля да от синего моря
Бежит комонь, конь вороненький,
Конь вороненький, конь хорошенький.
На коне-то сидит да млад ясен сокол,
Ясен сокол да добрый молодец:
«Здравствуй, здорово, Олена Петровична!
Подай-ка ты белы руки ко мне,
Покажи-ко ты свое бело лицо».
Подала как Оленушка белы руки свои,
Показала Петровна бело лицо свое,
Столько видали Олену, как на добра коня садилась,
А не видали, в котору сторону махнули они.
(Григ. I, 81)

Часто былина кончается именно так: Алеша и Елена исчезают с глаз. Однако многие певцы считают необходимым подчеркнуть, что он увозит ее в церковь и венчается с ней.

Выскочил Алеша Попович млад:
«Вставай-ка ты, Олена, на резвы ноги,
Садись-ка ты, Олена, на добра коня;
Поедем-ка, Олена, ко божьей церкви.
Мы златым венцом, Олена, повенчаемся,
Златы перстнем, Олена, поменяемся».
(Григ. I, 85)

В этом случае Алеша увозит ее с могилы, в которой ее хотят похоронить заживо. В тех случаях, когда братья ее закопали по пояс, отправляясь за плахой, Алеша ее откапывает.
Если певцы заставляют Алешу вести Елену в церковь, этим подчеркивается законность его прав и его моральная правота в глазах исполнителей былин.
Подвиг Алеши характерен именно для молодого героя. Этот подвиг типичен для Алеши; ни Добрыне, ни Илье и никому из других богатырей он приписан быть не может. Алеша, совершающий воинские подвиги, и Алеша, добывающий себе невесту и жену, вырывающий ее из пасти не мифического чудовища, а из пасти не менее страшных человеческих чудовищ, есть один и тот же Алеша — герой русского эпоса.
От героической трактовки сюжета отличается спорадически встречающаяся балладная трактовка его.
Непонимание истинного смысла былины сказывается у некоторых певцов, когда они заставляют Алешу просить у братьев руки Елены (Кир. II, 67). У М. С. Крюковой это сватовство поддерживает Илья Муромец. Сам Владимир с Евпраксией приезжают сватами к братьям. Здесь сохранен и былинный стих и внешняя обстановка былин (Владимир, Илья Муромец, Киев), но былина потеряла свой героический смысл; такова, по-видимому, беломорская традиция этого сюжета (ср. Марк. 7). Полное перерождение в балладу мы имеем в единичных случаях, когда действие уже не приурочивается к Киеву и казнь действительно происходит (Кир. II, 64). Здесь Алеша даже присутствует при казни: голову бросают ему под ноги. Алеша ничего не предпринимает для спасения своей невесты. Песня записана в Москве и отражает мещанские вкусы. Мещанская идеология, психология и эстетика иногда проникают и в крестьянские массы, искажая исконную героическую былину. В белорусской песне девушка просит ее похоронить в поле у дороги, где Попович пасет коня. Увидя ее могилу, он тяжело вздохнет (Шейн, Мат. I, № 526). В одной пинежской песне братья везут сестру в церковь и выдают ее за другого, а «герой» слезно рыдает (Григ. I, 72). В этом случае герой назван не Алешей, а Данилой. В записи А. М. Астаховой казнь также совершается: братья разрывают сестру на части (Аст. 21). А. М. Астахова считает такой трагический конец исконным и древним. Это — несомненно заблуждение. Такой конец есть результат искажения и непонимания истинного смысла былины.
Литература, посвященная этой былине, очень скудна. Как мы уже видели при разборе былины об Алеше и Тугарине, буржуазные ученые исходили из предвзятой и ложной предпосылки, будто образ Алеши постепенно деградировал, снижался и что Алеша — отрицательный тип героя. Былина об Алеше и Елене Петровичне привлекалась в подтверждение теории «отрицательного» характера Алеши. В данной былине он будто бы соблазняет, обесчещивает девушку и смеется над ней, тогда как на самом деле, как видно из детального изучения былины, дело обстоит совершенно иначе. Орест Миллер пытается этой былиной иллюстрировать «непохвальный нрав» Алеши (Илья Муром., стр. 445—447). Н. Дашкевич пишет о нашей былине следующее: «В нелестной обрисовке предстает Алеша в былине о коротком знакомстве с сестрой Збродовичей, которые были опозорены признанием в том Алеши на одном пиру, когда похвастали благонравием своей сестры». Это все, что об этой былине говорил Дашкевич (К вопросу о происхождении русских былин. — «Киевск. унив. изв.», 1883). Специальный очерк посвятил нашей былине А. Н. Веселовский (Южнорусские былины, XI). Он сопоставил сюжет этой былины с сюжетом Цимбелина, и сопоставил неправильно, совершив довольно элементарную ошибку. Сказочные материалы, почти не привлеченные Веселовским, не оставляют никакого сомнения в том, что сюжеты эти различные, что между ними нет ничего общего. (См. Н. П. Андреев. Указатель сказочных сюжетов. Тип. 882.) Для Веселовского данная былина — поздняя, новеллистическая, и облик Алеши в ней не вяжется с его героическим обликом в других былинах. «Смелый, зарывчивый, дерзкий Алеша старых песен очутился в позднейшем развитии нашего эпоса «бабьим пересмешником», злостным наветчиком женской чести и неудачливым ловеласом. Как совершилось это вырождение — трудно сказать». Итак, данный сюжет, по мнению Веселовского, есть результат вырождения, но как, собственно, совершилось это вырождение, Веселовский сказать не может. Алеша данной былины «неудачливый ловелас». Лобода ограничился тем, что сопоставил один из мотивов этого сюжета, а именно мотив девушки, содержащейся взаперти в тереме, с аналогичным мотивом в былине о подсолнечном царстве. Он приводит несколько примеров этого мотива из западноевропейских материалов, не делая никаких выводов, а в остальном соглашается с Веселовским в оценке Алеши как ловеласа (А. М. Лобода. Русские былины о сватовстве, стр. 75—84). Наконец, М. Сперанский считает эту былину первоначально анонимной, впоследствии прикрепившейся к имени Алеши, как «бабьего прелестника» (Былины., М., 1916, т. I, стр. 98. — «Русская устная словесность». М., 1917, стр. 266).
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Алеша и Тугарин.
Былина о бое Алеши с Тугариным тесно примыкает к былине о змееборстве Добрыни. Родство это настолько близкое, что одна не может быть понята без другой.
Как мы видели, бой Добрыни со змеем происходит дважды. Мы отметили тенденцию к разделению этой песни на две с одним боем в каждой из них. Один бой происходит вне Киева и киевской орбиты, — Добрыня выезжает из Рязани и наталкивается на змея, — второй бой происходит уже по повелению Владимира. Нечто подобное мы имеем и здесь: Алеша тоже борется со змеем два раза, и тоже в первый раз по дороге в Киев, после выезда из дому, во второй же раз уже в самом Киеве, выручая из беды Владимира. Но эти два боя, как правило, не совмещаются в одну песню. Соответственно и нет пощады врагу: он убивается с первой встречи, вторая встреча с ним делается невозможной. Два разных боя представляют собой две разные версии этой песни; в кратчайшем изложении они имеют следующий вид:
Первая версия. Алеша Попович с парубком Екимом выезжает из Ростова. У распутья трех дорог они избирают дорогу на Киев. По дороге они наезжают на змея Тугарина. Алеша поражает его в бою, а голову его привозит в Киев.
Вторая версия. Так же, как и в первой версии, Алеша с парубком выезжает из Ростова и у камня избирает дорогу на Киев. Он прибывает в Киев без всяких дорожных встреч и приключений. На пиру у Владимира он видит Тугарина, который там обжирается и держит себя вольно с княгиней. Алеша вызывает его на бой и убивает.
Применяя выводы из изучения былины о Добрыне и змее к былине об Алеше и Тугарине, мы должны поставить вопрос о том, не представляет ли собой первая версия древнейшую, докиевскую форму сюжета, а вторая — позднейшую, киевскую. Анализ былины должен будет либо подтвердить, либо опровергнуть такое предположение.
Уже беглый взгляд на материал показывает, что эти две версии взаимоисключаются. Тем не менее соединение их встречается, но оно лишено смысла. Так, у Кирши Данилова Алеша по дороге в Киев убивает Тугарина, а дальше оказывается, что Тугарин как ни в чем не бывало сидит в Киеве, и Алеша бьется с ним вторично. Певец, увлеченный своим пением (а детали в этой записи художественно очень ярки), забывает, что Тугарин уже убит. Здесь в одном тексте встретились две версии. С этим текстом иногда дословно совпадает запись, сделанная Марковым от Аграфены Матвеевны Крюковой (Марк. 47). Как показала А. М. Астахова, Крюкова знала тексты Кирши Данилова по перепечаткам в антологии А. В. Оксенова «Народная поэзия». Параллельное сличение текста А. М. Крюковой с текстом Кирши Данилова не оставляет никаких сомнений в том, к какому источнику восходит этот текст, хотя Крюкова внесла ряд изменений и отбросила всю вторую половину, как не вяжущуюся с первой.
К книжному же источнику восходят три записи былины о Тугарине в сборнике Астаховой, где также имеется соединение первой и второй версий. Несуразность избегнута тем, что здесь Алеша встречает в первый раз (по дороге в Киев) не Тугарина, а какого-нибудь другого врага (Неодолище); враг иногда изображается великаном и напоминает Святогора или сближается с Соловьем-разбойником. Эти записи говорят уже о вырождении сюжета: два из них переданы сказочной прозой, один — испорченным стихом. Версия о встрече Алеши с Тугариным — древняя, редкая и вырождающаяся.
Вторая версия представлена свыше 20 записями различного достоинства и характера. Эта версия известна во всех районах, где имеется эпос, кроме Беломорья, где известна только первая версия. Количество записей, падающих на каждый район, невелико. Интересно отметить, что относительно наибольшее количество записей падает на Сибирь (5 текстов). Кроме того, имеются сказки и отрывок старинной рукописной повести. Эти данные показывают, что былина идет на вымирание. Как мы увидим ниже, первая версия была вытеснена второй, киевской, а сама она была вытеснена былиной на аналогичный сюжет, а именно былиной об Илье Муромце и Идолище, которая никаких признаков увядания не обнаруживает. В Сибири былинное творчество было менее интенсивным, и потому там данная былина сохранилась лучше, тогда как былины об Илье и Идолище там нет.
Герой этой былины — Алеша Попович. Первую научную и в основном правильную попытку понять и определить этот образ сделал Белинский. Текст Кирши Данилова, единственный, бывший в руках Белинского, принадлежит по своей композиции к самым неудачным из всех записей этой былины. Как уже указывалось, здесь Тугарин убивается дважды. Этим объясняется, что Белинский не мог признать в этой песне (вернее — в данном варианте ее) мысли, хотя он признает в ней «поэзию», «смысл» и «значение». Алеша Попович, по определению Белинского, совершенно национальный русский герой, нисколько не похожий на западноевропейских рыцарей. «Тут не было рыцарского посвящения; не ударяли по плечу шпагою, не надевали серебряных шпор». Алеша бьется не за даму сердца, «не за красоту». По мнению Белинского, Алеша «богатырь более хитрый, чем храбрый». Как мы увидим, это мнение требует весьма существенных поправок. Ошибается Белинский также, считая Тугарина русским. Зато он прав, когда устанавливает, что Алеша «более находчивый, чем сильный». Белинский подчеркивает его хитрость в бою с Тугариным: он, например, прикидывается глухим, подзывает врага к себе и прочее. Но Белинский не делает из этого выводов, в какой бы то ни было степени опорочивающих моральный облик Алеши. Наоборот, Белинский подчеркивает непримиримость Алеши к врагам. «Тугарин предлагает ему побрататься, но не на таковского напал: Алеша не дастся в обман, по великодушию рыцарскому». Алеша уничтожает более сильного врага, побеждая его хитростью. Высокий моральный облик Алеши определяется также тем, что борьба, которую он ведет против Тугарина, по мнению Белинского, есть борьба против того «холодного цинического разврата», представителем которого является Тугарин.
Белинский был прав, когда исходил из рассмотрения облика самого героя. В настоящее время облик Алеши может быть обрисован более полно и более точно, чем это смог сделать Белинский при состоянии материалов того времени.
Из трех героев русского эпоса Алеша самый молодой. Он наделяется не только всеми достоинствами героя, но и некоторыми недостатками, свойственными молодости. Если, как мы еще увидим, Илья Муромец побеждает врагов своим спокойствием и опытностью, своей мудростью, выдержкой, неустрашимостью и решительностью зрелого человека, если Добрыня, как мы видели, всегда превосходит варвара-врага своей культурой, соединенной с сознанием силы и непобедимости русской культуры, которую он представляет, то Алеша никогда не взвешивает никаких препятствий и опасностей. По своей молодости он легкомыслен и смел до безрассудства, и именно поэтому он всегда побеждает: он берет быстротой своего натиска. Он не изображается обладающим большой физической силой. Наоборот, нередко подчеркивается его слабость, и есть даже такие песни, в которых он изображается хромым. Но этот недостаток ему нисколько не мешает. Он «напуском смел», и это обеспечивает ему успех. Добрыня, жалуясь матери на то, что его не признают богатырем, всегда говорит, что смелостью он хотел бы родиться в Алешу Поповича. Алеша никогда не теряет присутствия духа и нередко побеждает сильнейшего, но неуклюжего и тяжеловесного врага своей сметливостью и находчивостью. Народ в своем эпосе всегда высоко расценивает военную хитрость, приводящую к уничтожению врага. Со смелостью и находчивостью связано и другое качество Алеши. В противоположность суровому Илье и выдержанному Добрыне, Алеша изображается склонным к насмешке и шуткам. Он отличается остроумием и жизнерадостностью. Все это делает Алешу ярким выразителем русского национального характера. Суровый и могучий Илья, выдержанный и культурный Добрыня, веселый и находчивый Алеша выражают героические черты русского народа. В них народ изобразил самого себя. При всем их отличии они объединены одним чувством, одним стремлением: они не знают более высокого служения, чем служение своей родине; за нее они всегда готовы отдать свою жизнь.
Как мы видели, Белинский понимал национальный и героический характер образа Алеши так же, как его понимает и сам народ. В позднейшей фольклористике имелась другая точка зрения, которую необходимо опровергнуть и отвести. Пускается в ход огромный аппарат, чтобы доказать, что Алеша — тип отрицательного безнравственного, аморального эпического героя. Так, Майков пишет: «Между тем как былины в Илье и Добрыне изображают два вполне сочувственные народу лица, Алешу они противополагают этим богатырям, как воплощение нескольких свойств порочных». По мнению Майкова, эти свойства частично являются отличительными чертами поповского сословия, к которому принадлежит отец Алеши, частично свойственны ему лично. Майков знает и говорит и о некоторых положительных чертах Алеши, но в основном для него Алеша все же «воплощение порочных свойств»; он противопоставляется Илье и Добрыне. То, что в народном сознании все три героя составляют как бы одно целое, что они между собой крестовые братья, что они часто выступают вместе и друг друга выручают, для Майкова не имеет значения. Для него Алеша противопоставлен двум другим героям.
Каково на самом деле отношение героев друг к другу в народном представлении, видно, например, по таким более поздним былинам, как былина об Алеше и Добрыне в бою с татарином. Здесь рассказывается, что Алеша выручает Добрыню из беды и спасает его от смерти, Добрыня же обещает ему помнить эту услугу всю жизнь (Марк. 63). В другой былине Алеша один освобождает Киев от полчищ осадивших его татар. Алеша гордится тем, что слава о нем дойдет до Ильи Муромца. Владимир не оказывает Алеше достаточного почета, не сажает его с собой за стол, и Алеша возвращается обратно в Ростов. Слава об Алеше действительно доходит до Ильи вместе с известием об его оскорблении. Илья едет в Киев и заставляет Владимира вернуть Алешу и устроить в его честь пир. Владимир так и поступает, но Алеша отказывается от всяких наград (Тих. и Милл. 31). Так на деле в народном эпосе выглядит «противопоставление» Алеши другим героям. Если бы теория Майкова была правильна, подобные былины не могли бы вообще возникать. Другой ученый, Дашкевич, специально изучавший некоторые былины об Алеше, в конце своего труда дает ему следующую характеристику: он смел, но не удал, даже трус, он пустохваст, невоздержан в словах. «Хотя он богомолен, но не прочь соврать и любит нескромные речи». «В битве с противником Алеша не соблюдает должной чести; склонностью к любовным похождениям Алеша напоминает Чурилу, но лишен его изящества и утонченности; он нагл и получил название «бабьего пересмешника». Эта оценка как бы является выводом из всей работы и сообщается читателю в конце, как общий итог исследования. О положительных качествах Алеши здесь не говорится. Белинский, знавший всего только одну былину об Алеше и Тугарине, тем не менее понимал образ Алеши лучше, чем Дашкевич, знавший их много. Он видел, что в народном изображении и понимании насквозь здоровая натура Алеши в былине о Тугарине возмущена тем развратом, который он застает во дворце в лице Тугарина и княгини. И если в конце песни он ругает княгиню «нехорошими словами», то это происходит не из «любви к нескромным речам», как думает Дашкевич, а потому, что в народном сознании эти слова есть те самые, которые княгиня заслуживает. Алеша здесь выражает высокую и чистую народную мораль.
Дашкевич утверждает, что былинный Алеша не является созданием народной фантазии, а восходит к неоднократно упоминающемуся в летописях «храбру» (то есть витязю) Александру Поповичу. Дашкевич является одним из создателей концепции, согласно которой есть два Алеши: один — исторический, он же летописный, образ, не созданный народной фантазией; этот Алеша — подлинный герой и храбрец. Другой Алеша — это Алеша былинный, эпический, — жалкая, полукомическая фигура, обрисованная выше. Второй произошел от первого. Эпический Алеша будто бы представляет собой «сниженного» Алешу из летописи. Эта примитивная и, как мы увидим, в корне неправильная теория нашла свое развитие в трудах Всеволода Миллера, который также убежден, что эпический Алеша восходит к летописному. Но в установлении процесса «снижения» и «вырождения» Алеши Миллер идет дальше Дашкевича. Миллер уже не может отрицать героических качеств Алеши, но он ими не интересуется, их не изучает, относит их к далекому прошлому. Зато с величайшей тщательностью и добросовестностью он выписывает из разных былин все места, в которых хоть что-нибудь дурное говорится об Алеше. Эти «места», вырванные из контекста, оторванные от смысла и идеи песен, изучаются весьма тщательно, и из их рассмотрения и сопоставления делается вывод, что образ Алеши в эпосе вырождается. «Мне кажется, — пишет Всев. Миллер, — что из подобных мест может быть сделан тот вывод, что в известном периоде нашего эпоса у некоторых слагателей былин появилось стремление унизить Алешу Поповича, вероятно, — в связи с его предполагаемым происхождением». Таким образом, Всев. Миллер утверждает уже двойное снижение: эпический Алеша снижен по сравнению с летописным, более поздний эпический, «новеллистический» Алеша снижен по сравнению с Алешей древне-эпическим.
Эта теория держалась вплоть до советского времени и неоднократно повторялась. Между тем аргументы, которыми пытаются обосновать такой взгляд на Алешу, рассыпаются в прах при первом критическом прикосновении к ним. Так, в былинах действительно имеет место насмешка над поповским происхождением Алеши, такие «места» есть. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что эти насмешки имеют место в былине о бое Ильи с сыном. В этой былине мимо заставы проезжает нахвальщик. По самому замыслу былины в бой с этим нахвальщиком может и должен вступить только Илья. Поэтому, если другие герои пытаются сразиться с ним, они терпят неудачу, или их даже не допускают до боя с различными нелестными шуточными прибаутками для отдельных героев, В этих случаях Алеше достается за его поповское происхождение, другим героям за другие при этом случае припоминаемые недостатки. Но это не значит, что Алеша, как сын попа, в глазах народа — отрицательный герой.
Алеша действительно обманывает в бою поганое Идолище или Тугарина. Но это не значит, что он трус и обманщик. Он побеждает более сильного противника превосходством своего ума. Всякий другой на месте Алеши погиб бы сам и погубил бы дело защиты, Алеша же благодаря своей сметливости всегда одерживает верх.
В песне о сорока каликах Алеша, в некоторых вариантах, по приказанию Евпраксии вкладывает в суму паломника Касьяна Михайловича серебряную чару, что приводит к ложному обвинению Касьяна в воровстве. Однако ученые, ссылавшиеся на этот эпизод, забывают, что песня эта — не былина, а духовный стих на библейскую тему и что в духовных стихах герои, совершающие воинские подвиги, унижаются за счет героев, совершающих подвиги аскетизма. Герой этого стиха не храбрый, веселый и жизнерадостный Алеша, а аскет и чудотворец Касьян. Подобные песни ничего общего не имеют с героическим эпосом. В них светские герои подвергаются нарочитому унижению.
Такого рода утверждения держались в науке десятилетиями и создавали превратное представление о русском эпосе и его героях. В особенности часто повторялось утверждение, будто Алеша в народном изображении — соблазнитель женщин. Как с этим обстоит на самом деле, мы увидим ниже, при рассмотрении былин о неудачной женитьбе Алеши и былины об Алеше и Елене Петровичне.
Утверждение, будто Алеша эпический есть сколок с Алеши летописного, было документально опровергнуто в докторской диссертации проф. Д. С. Лихачева, посвященной русским летописям. Д. С. Лихачев, тщательно сопоставив летописи в их хронологической последовательности, показал, что первое упоминание об Александре Поповиче, якобы погибшем при Калке, появляется в так называемом Владимирском Полихроне в 1423 году. Д. С. Лихачев проследил также, как это упоминание затем обошло другие летописи. Проникновение образа Алеши в летопись XV века не случайно. Д. С. Лихачев вскрыл исторические причины процесса проникновения в летопись эпических героев. Процесс этот связан с растущим значением Москвы как государственного центра и ростом национального самосознания. Все это полностью опровергает домыслы ученых, создавших и принимавших теорию летописного происхождения образа Алеши и его «снижения» в народной среде. Дело обстоит как раз наоборот. Образ Алеши был воспринят летописью именно за его героичность и за соответствие народным идеалам и стремлениям.
В былине о бое Алеши с Тугариным его героические качества проявляются чрезвычайно ярко. Две версии ее целесообразно рассмотреть отдельно.
Начало в обеих версиях одинаково. Алеша отправляется из дому. В этой связи певцы иногда сообщают некоторые данные о его происхождении. Алеша родом из Ростова, причем отцом его является поп, иногда названный по имени. Алеша — сын соборного попа Леонтия или Феодора.
Если предположение о княжеском происхождении Добрыни не подтверждается материалами, то поповское происхождение Алеши в русском эпосе не подлежит никакому сомнению. Он всегда сын попа, и чаще всего попа ростовского собора. В этом происхождении народ не видит ничего зазорного. Сюжет змееборства древнее христианства. Победитель змея мог стать сыном попа только вскоре после появления христианства. Как ростовский герой, Алеша стал сыном попа Леонтия, то есть «известного святителя Леонтия, которого мощи, почивающие в ростовском Успенском соборе, были открыты при Андрее Боголюбском в 1164 году. Имя Феодора, носимое в некоторых вариантах отцом Алеши, принадлежит другому ростовскому святому, первому епископу Ростова Феодору, которого мощи лежат в том же соборе». Это не значит, что Алеша Попович есть историческое лицо, сын исторического попа. Но эти данные показывают, что Алеша изображается как сын святого в эпоху, когда христианство еще было явлением прогрессивного порядка по отношению к недавнему язычеству.
Отъезд Алеши происходит без всякого внешнего повода или причины. Он берет с собой парубка Екима, своего слугу и товарища. Из упоминания о том, что они не находят ни зверей, ни птиц, можно заключить, что они выехали на охоту. Но это только внешний повод выезда. Внутренний смысл отправки обнаруживается лишь тогда, когда они наезжают на камень с надписью, указывающей три дороги, чаще всего на Муром, Чернигов и Киев. О значении этого камня говорилось выше (см. стр. 65). Выбирая дорогу на Киев, Алеша навсегда определяет свой жизненный путь и свое служение. Он будет служить Киеву и Владимиру, Руси, а не удельным князьям.
Тем не менее свой первый подвиг в данной версии он совершает еще до прибытия в Киев и не по поручению Владимира. Можно вообще заметить, что в русском эпосе враги мифического характера уничтожаются героем, выехавшим не из Киева, а из родного дома. Так, выезжая из дому, Добрыня побивает змея, Алеша — Тугарина, Илья Муромец — Соловья-разбойника. Наоборот, враги, носящие исторические очертания, уничтожаются героем, выехавшим из Киева или во всяком случав состоящим на службе у Владимира. Это подтверждает предположение, что борьба с мифологическими чудовищами была известна русскому эпосу еще до создания былин киевского цикла, а затем былины о борьбе с такими чудовищами были притянуты этим циклом, вошли в него, но были подвергнуты обработке. Былины же о борьбе с врагами историческими должны рассматриваться как новообразования в полном смысле слова.
В некоторых записях (К. Д. 20; Марк. 47; Пар. и Сойм. 5) Алеша с Екимом встречают по дороге калику, который сообщает им, что он видел Тугарина, и описывает его. Тугарин здесь не изображается врагом ни Киева, ни Владимира. Только в былине Пашковой (Пар. и Сойм. 5), которая занимает промежуточное положение между двумя версиями, калика предупреждает, что войско Тугарина окружило Киев, — явное перенесение из былин о нашествии татар, так как ни в одной другой записи Тугарин не изображается с войском. Фигура калики также перенесена из другой былины, а именно из былины об Идолище и Илье, что будет видно при рассмотрении этой былины.
Алеша обычно ночует в шатре. Заметим, что остановку он всегда делает на реке: на Сафат-реке, Офрак (Евфрат?)-реке, Пучай реке и т. д. Как и бой Добрыни, этот бой происходит на берегу реки.
Певцы не забывают упомянуть, что Алеша, выходя из шатра, умывается ключевой водой и утирается чистым полотенцем. В одном случае говорится: «Прошла та ночь осенняя» (К. Д. 20). Это замечательное по своей поэтичности и краткости упоминание предоставляет воображению слушателей дорисовать холодное осеннее утро и пейзаж речного берега.
Еким помогает Алеше седлать лошадей, и они едут навстречу Тугарину. Наехав на него, Алеша немедленно бросается в бой. Образ Тугарина для нас чрезвычайно интересен и показателен для того процесса развития, который совершается с эпосом. Хотя мы имеем не более пяти самостоятельных текстов данной версии, образ Тугарина настолько разнообразен и противоречив, что эта неустойчивость не может быть случайностью. В то время как облик змея в былине о змееборстве Добрыни при всех вариациях весьма устойчив и определен, в этой былине видно, что змей начинает терять свои змеиные очертания и приобретает очертания человеческие: но этот процесс не дошел до конца, и Тугарин приобретает смешанные человеческие и звериные черты.
С одной стороны, Тугарин представляется как змей. Он именуется «Змеище Тугарище» или «Тугарин Змеевич». В одном варианте из пяти это имя соответствует облику. Он летает под облаками:


Высоко летит Тугарин близ под облаки.
(Гильф. 99)


Но крылья его уже не настоящие, а бумажные, то есть искусственные, приставные. Вера в летающие существа, подобные змеям, уже утрачена, и способность летать рассматривается как хитрая механика.
В четырех других вариантах Тугарин представлен человеком, а именно огненным всадником. Огонь, который обычно извергает змей, здесь извергает конь. В описании его использован образ огненного коня русских сказок, с той разницей, что огненный конь сказок — друг героя, этот же конь — чудовище.


Из хайлища пламень пышет,
Из ушей дым столбом стоит.
(К. Д. 20)


Тугарин безобразен. Он огромен и отвратителен. У Кирши Данилова находим:


В вышину ли он, Тугарин, трех сажен,
Промеж плечей косая сажень,
Промежу глаз калена стрела.
(Там же)


У Аграфены Матвеевны Крюковой:
Он ведь, змеище-то Тугарище,
Три сажени-то больших печатныих,
Как переносье-то его будто палка дровокольняя.
(Марк. 47)


Эти случаи показывают, что в русском эпосе гипербола применяется для насмешливого описания врага. У Марфы Крюковой образ Тугарина уже полностью очеловечен. Он заимствован из былины о бое Ильи с сыном и соответствует Сокольнику этой былины. Здесь Тугарин грозит Киеву и Владимиру. В некоторых вариантах Тугарин одет необычайно роскошно: его платье расценивается в сто тысяч. У Кирши Данилова Алеша после победы привозит это платье в чемодане в Киев. Убор же коня таков, что ему вообще цены нет. Все это показывает, что мифический образ змея начал блекнуть и уступать место врагам с человеческим обликом.
Примечательно, что Тугарин описан только как случайно встреченный в дороге враг вообще, а не как враг Киева и Владимира. В варианте Крюковой он, правда, грозит Киеву, но это, совершенно очевидно, перенесено из былин о нападении на Киев татар. Такое привнесение, хотя оно и сделано позднее, тем самым вскрывает недостаток этой древнейшей формы былины. Герой здесь борется с врагом, случайно им встреченным, без всякого повода и причины. Подобная форма враждебной встречи весьма обычна в догосударственном эпосе, но почти совершенно забыта в эпосе русском. В этом же причина, почему данный сюжет в данной форме почти забыт и почему он принял другую форму, отлился в другую версию, вытеснившую данную версию.
Можно бы предположить, что черты Тугарина как врага Киева здесь просто отпали. Но это противоречит всему ходу развития эпоса; они не отпали, а еще не развились. Тугарин данной версии — враг-змей, и только. В другой версии этой былины Тугарин уже очерчен как поработитель Киева, а Алеша — как освободитель. Таким образом, здесь наблюдается тот же процесс, что и в былине о Добрыне: совершив подвиг змееборства вне круга киевского эпоса, Алеша, с вступлением эпоса в стадию киевского цикла, совершает его уже по-новому, что ведет к созданию другой версии.
Соответственно неопределенной и двойственной форме облика Тугарина и бой имеет многообразную форму. У Иевлева, в песне которого Тугарин летает под облаками, Алеша молит бога, чтобы дождь смочил крылья Тугарина; по молитве Алеши так оно и происходит.


Наставала тученька-то темная
С частыим дождичком да с молнией,
Омочило у Тугарина бумажные крыльица,
Опустился тут Тугарин на сыру землю.
(Гильф. 99)


Картина молнии и дождя, низводимых на крылья Тугарина, напоминает появление змея в туче и молнии былины о Добрыне-змееборце.
Тугарин уже не воплощение силы стихии, а беспомощное существо с бумажными крыльями. Стихией дождя и молнии распоряжается Алеша, и они обращаются против Тугарина. Возможно, что дождь первоначально должен был угасить огонь, обезвредить огненные крылья (так — в другой версии, в вариантах Григ. III, 334; Тих. и Милл. 29). Однако в большинстве случаев обеих версий фигурируют не огненные, а бумажные крылья.
Тугарин уже не только змей, но и человек. Вопреки формальной логике, но в полном соответствии с законами развития эпоса, Тугарин, спустившись на землю, вдруг оказывается уже не змеем, а всадником, вооруженным кинжалом и мечом. Между ним и Алешей завязывается перебранка, которая переходит в бой. Бой всегда очень короток. Алеша прикидывается тугоухим и зовет Тугарина поближе якобы для того, чтобы лучше расслышать его ругательства, а когда Тугарин приближается, он наносит ему булавой такой удар по голове, что голова отваливается. Это напоминает Добрыню, отшибающего змею хоботы. Так бой изображен у Иевлева (Гильф. 99). У Кирши Данилова и Аграфены Крюковой Тугарин от удара не погибает. Он падает на землю и просит о пощаде. Он, как и змей в былине о змееборстве Добрыни, предлагает братание.


Не ты ли Алеша Попович млад?
Токо ты Алеша Попович млад,
Сем побратуемся с тобой.
(К. Д. 20)


В противоположность Добрыне, Алеша никогда не поддается на «лясы» змея.


Втапоры Алеша врагу не веровал,
Отрезал ему голову прочь.
(Там же)


У Аграфены Крюковой Алеша на просьбу Тугарина пощадить его отвечает:


Не спущу-то я тебя на свет живого тут!
Отрубил он, взял, отсек да буйну голову.
(Марк. 47)

У Иевлева он берет с собой в Киев голову Тугарина, у Марфы Крюковой, которая описывает бой очень подробно и гиперболично (трясется земля и пр.), он берет с собой сердце Тугарина, предварительно выполоскав его хорошенько в Пучай-реке.
На этом былина по существу окончена. В трех вариантах содержится еще один заключительный эпизод, который, собственно, является излишним и нарушает цельность композиции этой в остальном чрезвычайно цельной и стройной былины. Алеша надевает на себя цветное стотысячное платье Тугарина и, красуясь в нем, возвращается к Екиму. Но эта шутка дорого обходится Алеше: Еким принимает его за Тугарина и наносит ему дубиной страшный удар по голове или даже отрубает ему голову. По кресту он узнает, Алешу и приводит его в себя питьем заморским или оживляет его живой водой, кстати оказавшейся у калики. Этот эпизод, задерживающий развитие хода действия, хорошо характеризует нрав Алеши. После этого недоразумения Алеша с Екимом едут в Киев.
Характерно, что, прибыв в Киев, Алеша никогда, ни в одном случае не хвастает своим подвигом и даже не упоминает о нем. У Кирши Данилова он принят Владимиром ласково. Владимир предлагает ему избрать на пиру любое место, но не за подвиг, о котором Алеша умалчивает, а за то, что он сын ростовского соборного попа.

По отчеству садися в большое место, в передний уголок.
(К. Д. 20)

Но Алеша садится не на «большое место», а на «палатный брус», показывая этим, что он пренебрегает почестями Владимира. У Иевлева он вообще не идет к Владимиру, а пугает головой Тугарина баб-портомойниц, которые на реке стирают белье, сопровождая свою шутку острыми, но безобидными словами и высказывая этим веселость своего нрава.
Так кончается эта песня. Особый интерес ее состоит в героическом облике Алеши. Но самое действие не может удовлетворить слушателя полностью, и этим можно объяснить слабую распространенность этой версии. Встреча с Тугариным в данной версии, представляет собой интересное приключение, и только. Эта встреча не стоит в связи с тем решением, которое Алеша принимает у камня: своим подвигом он не служит Киеву. Мы понимаем теперь, почему народ выработал другую версию, с теми же действующими лицами, но более совершенную по форме и более глубокую по своей идейной направленности.
В этой повой версии начало обычно совпадает с началом первой версии. Алеша выезжает из дому со своим слугой Екимом. Но, в отличие от первой версии, Алеша беспрепятственно и без всяких дорожных встреч и приключений прибывает в Киев и сразу попадает на пир к Владимиру. Реже былина прямо начинается с пира, на котором находится и Алеша, причем певцы не сообщают, как он сюда попал. Такую форму начала мы должны признать не совсем удачной. Чтобы художественный замысел этой былины осуществился полностью, Алеша должен именно прибыть в Киев. Чтобы понять дальнейшее, мы должны ясно представить себе, с какими чувствами, стремлениями и целями Алеша и Еким прибыли в Киев. Они хотят служить Владимиру и Киеву. Как Владимир их примет? Что они увидят в Киеве, там, куда обращены взоры всего народа?
Алеша и Еким видят блестящую картину, но картина эта им все же не совсем по сердцу и, по-видимому, не вполне соответствует их ожиданиям. Владимир окружен князьями и боярами — эти сидят около Владимира; но есть еще какие-то другие люди, которые скромно сидят где-то позади, на скамьях, брусах или на печи. Это обстоятельство является для Алеши несколько неожиданным, и разные певцы заставляют Алешу действовать по-разному, В одних случаях Алеша в сознании своего достоинства и богатырства требует себе почетного места. В печорской былине Владимир вообще не хочет принять гостей:

У мня нету вам места нонь порозного,
Кабы все у меня места право заняты.

Однако зоркий взгляд Алеши высматривает, что порожние места есть: одно против Владимира, другое около него, а третье на печке. Со словами «бог с вами», то есть с выражением, которым спроваживают назойливых просителей, Владимир указывает героям место на печке (Онч. 64). Но этот случай более редок. Чаще Владимир просто предлагает им выбрать любое место и даже указывает им место около себя. В таких случаях герои никогда не следуют приглашению Владимира и не садятся на передние места, а садятся на печь или какой-нибудь брус, откуда и наблюдают происходящее.

Не сяду я в место подле тебя,
Не сяду я в место супротив тебя,
Да сяду я в место нуды сам хочу,
Да сяду на печку на муравлену,
Под красно хорошо под трубно окно.
(Онч. 85)

Уже здесь сказано то, что в других былинах будет развито подробнее: что окружение Владимира неоднородно и частично враждебно богатырям. Но в данной былине это обстоятельство еще не играет решающей роли.
Что же готовит героям Киев, куда так влекло их? Зрелище, которое они видят, поражает их своей необычайностью и чудовищностью. Раскрываются двери, и на золотой доске, которую несут 12 или даже 60 богатырей, вносят кого-то или что-то, что пока еще нельзя разглядеть. Иногда Алеша спрашивает кого-нибудь из своих соседей, кто это, и узнает, что «пришло к нам зверище Тугарище» (Григ. I, 50). Появление этого чудовища здесь никого не удивляет, кроме Алеши с Екимом: к нему здесь давно привыкли. Не всегда Тугарина вносят: иногда он входит сам, никому не кланяясь, не закрывая за собой дверей, и сразу же садится «в оголов стола», между Владимиром и Евпраксией. Все ему кланяются, Владимир идет ему навстречу, ему постилают ковры и скатерти и его принимают с величайшим почетом. Он так толст, что едва ходит. «Да лазат то цюдо поганое» (Онч. 85). Дважды он назван «гагара безногая» (Рыбн. 27; Пар. и Сойм. 5). В некоторых вариантах Тугарин появляется и иначе. Он с шумом въезжает во двор на коне или с вихрем, стуком и громом влетает в палату, то есть представляется либо всадником, либо летучим существом. После того как Тугарин сел между Владимиром и Евпраксией, начинается пир.
То, что Алеша видит дальше, может быть еще более удивительно, чем появление Тугарина: Тугарин в присутствии гостей и самого Владимира держит себя с Евпраксией настолько вольно, что истинная природа их отношений не оставляет никаких сомнений. Певцы повествуют об этом весьма лаконично и выразительно. К этому на пиру, по-видимому, также все уже привыкли, и никого это не удивляет и не возмущает: наоборот, сама Евпраксия проявляет знаки явной благосклонности и расположения к Тугарину.
Таково начало пира. Вновь открываются двери, и на блюдах вносят обычную на пирах роскошную еду; фантазия русских крестьян в отношении роскошной еды настолько мало искушена, что дальше лебедей, огромных ковриг хлеба, стоялых медов и заморских вин, также приносимых в огромных количествах, дело не идет. Еда иногда суммарно называется «сахарною», так как сахар в крестьянском быту был пределом роскоши. Продолжение пира соответствует началу. Тугарин хватает сразу по целому лебедю или по целой ковриге и укладывает их за щеку. К этому он вполне приспособлен, так как он огромен и голова у него с пивной котел.
Все это, сидя на печи, наблюдают Алеша с Екимом. До сих пор Алеша держал себя «прилично», то есть так, как все, не подавая о себе никаких знаков. Но долго он терпеть не может. «Алеша на запечке не утерпел» (Онч. 85). Когда Тугарин, обжираясь, отправляет в рот целого лебедя, Алеша, обращаясь к Екиму, но говоря достаточно громко, чтобы это слышали все, напоминает Екиму о своем родном Ростове и о поповском дворе, где была собака, которая рылась в помоях и подавилась лебяжьей костью. Он выражает опасение, что то же произойдет с Тугариным. Замечания, делаемые Алешей с печи, представляют собой один из наиболее популярных элементов песни и очень любимы исполнителями. Имеется большое количество вариаций, но при всем их разнообразии замечания Алеши всегда носят вызывающий и остроумный характер, Алеша шутит также над непомерным питьем Тугарина. Достаточно громко, чтобы Тугарин мог его хорошо слышать, Алеша напоминает Екиму о корове, которая опилась бардой и лопнула. В некоторых случаях шутки Алеши сопровождаются угрозами. О корове, которая опилась, он говорит:

Взял за хвост, под гору махнул;
От меня Тугарину то же будет.
(К. Д. 20)

Соответственно говорится, что с коровы он содрал шкуру и т. д. или выбросил ее тушу.
Тугарин не сразу понимает, какая опасность над ним нависла и что с появлением Алеши ему пришел конец. Он спрашивает Владимира:

Да что у тя на запечье за смерд сидит,
За смерд-от сидит да за засельщина?
(Онч. 85)

Что у те, князь, за пещным столом,
Что за сверчок пищит?
(Тих. и Милл. 28)

на что Владимир уклончиво отвечает:
А маленьки ребятишки промеж себя говорят,
Сами бабки делят.
(Там же)

Все это характеризует стиль былины. Ее стиль — не патетически-героический, а весьма веселый и реалистический, отчего, однако, героическое содержание не только не страдает, а приобретает характер еще большей художественной и жизненной правдивости.
Тугарин думает тут же наказать и заставить молчать неудобного «засельщину». Он бросает в него вилкой со стола, или ножом, или кинжалом. Этот удар мог бы быть смертельным, но Алеша, а в некоторых случаях в еще большей степени Еким, обладает драгоценным и весьма полезным качеством: увертливостью и ловкостью. Еким на лету ловит нож и начинает его разглядывать. Нож оказывается неплохим, иногда даже драгоценным, и Еким благодарит за него Тугарина. Нож имеет серебряную рукоятку, и Еким возвещает, что эту рукоятку он пропьет. Если нож плохой, все же «годится тот нож матушке хоть квашня скрести» (Григ. I, 212).
Слушатель видит, как назревает конфликт и бой. Что Еким и Алеша совершенно единодушны в своем решении, видно по тому, что Еким спрашивает Алешу, сам ли он отдарит Тугарина или он велит это сделать ему, Екиму. Но Алеша сдерживает Екима: можно в палате Владимира шутить, но здесь нельзя проливать кровь.

Сам я не брошу и тебе не велю,
Нечего кровавить палату белокаменну.
(Тих. и Милл. 28)

А не честь-хвала мне молодецкая
Мне скровавити палаты княженецкие.
(Пар. и Сойм. 5)

Бой назначается на следующий день. Иногда, впрочем, до следующего дня не ждут, а тут же выбегают на улицу или на чисто поле.
Бой в основном происходит в тех же формах, что и в первой версии. Тугарин взлетает под облака на бумажных приставных крыльях, Алеша низводит дождь, Тугарин падает, и Алеша рубит ему голову. В тех случаях, когда Тугарин изображен всадником, Алеша иногда применяет хитрость: под каким-нибудь предлогом (будто у Тугарина за спиной целое войско и др.) он заставляет его оглянуться и в этот момент наносит ему смертельный удар. Это — военная хитрость, прием борьбы слабого с более сильным, умного с недалеким. Именно на этом основано мнение, будто Алеша «в битве с противником не соблюдает должной чести» (Дашкевич). Всев. Миллер указал, что подобный же эпизод имеется в сербской «Александрии». Этим приемом Александр Македонский сражает царя Пора. Но говоря об Александре Македонском, буржуазные ученые не делают вывода о нечестном бое. Такой вывод делается только для русского Алеши Поповича. Алеша применяет и другие хитрости: он, например, прячется за коня или под коня и наносит смертельный удар из-за гривы коня.
Голову Тугарина он насаживает на копье, привозит ее в город и бросает во дворе. И здесь Алеша не хвастает, а опять шутит: он предлагает Владимиру сделать из головы Тугарина какую-нибудь посудину.

Ты ой еси, Владимир стольно-киевский!
Буди нет у тя нынь пивна котла,
Да вот те Тугаринова буйна голова;
Буди нет у тя дак пивных больших чаш,
Дак вот те Тугариновы ясны очи;
Буди нет у тя да больших блюдищов,
Дак вот Тугариновы больши ушища.
(Онч. 85)

Певцы не всегда сообщают, рад ли Владимир своему избавлению. В некоторых вариантах Владимир целует Алешу, принимает его на службу и теперь предлагает ему лучшее место на пиру, от которого Алеша всегда отказывается. Евпраксия, наоборот, в тех случаях, когда о ней по ходу действия вообще упоминается (что бывает далеко не часто), всегда укоряет Алешу:

Деревенщина ты, засельщина,
Разлучил меня с другом милым,
С молодым Змеем Тугаретиным.
(К. Д. 20)

На что Алеша, нисколько не стесняясь, называет ее теми словами, каких она заслуживает.
Так кончается эта замечательно яркая и красочная былина. Ее общий исторический смысл, ее идейная направленность раскрываются при рассмотрении содержания. Но может быть поставлен вопрос и об отражении в ней также более конкретных исторических событий или отношений.
Правда, мы не можем вслед за Всев. Миллером утверждать, что в лице Владимира выведен Святополк Изяславович, а в бое Алеши с Тугариным — победа русских над половцами в 1096 году. Однако, отвергая точку зрения формального, механического соответствия между фабулой былины и историческими событиями, мы не можем отрицать, что в имени Тугарина сохранился отзвук половецкого имени Тугор-кана. В таком случае былина должна отражать отношение народа к тому, что совершалось при половцах. При рассмотрении былины легко заметить, что она направлена не только против Тугарина, но и против Владимира. Если в былине действительно сохранено имя половецкого хана, то народный гнев направлен против той политики сближения с ним, которую вели князья. Как мы знаем, Святополк был женат на дочери Тугор-кана, и удельные князья пользовались его услугами и услугами половецких войск в своих междуусобных войнах. Такое отношение к врагу воспринимается народом как позор, и такой позор Алеша застает в Киеве. Позор состоит в том, что враг принят с почестями, чувствует себя хозяином, а русский великий князь перед ним пресмыкается и раболепствует.
Если не историчен факт битвы, как он изображается в былине, то вполне исторично двойственное отношение русских князей к исконному врагу, с которым они вступают в соглашение и перед которым они унижаются, вместо того чтобы ею уничтожить. Именно на это и направлен народный гнев. Народ заставляет своего героя, смелого, бесстрашного и решительного Алешу, одним ударом покончить с таким позором, отрубить голову чудовищному Тугарину и бросить эту голову под ноги Владимиру.
Свое осуждение народ выражает теми художественными средствами, которые тогда были в его распоряжении. Он имел и хранил в своей памяти песни о борьбе с чудовищами. Эти чудовища теперь приобретают историческое имя и человеческие очертания, оставаясь в то же время чудовищами. Мифология сменяется историей, на смену фантастике начинает приходить действительность.
Остается еще вопрос о поведении Евпраксии. Оно явно не восходит ни к какой политической истории, и представители так называемой исторической школы никак не могли его объяснить. Всев. Миллер объявляет весь эпизод с Евпраксией «позднейшим наслоением», а таковые, по мнению Миллера, всегда означают ухудшение и искажение. На самом же деле это не позднейшее наслоение, а, наоборот, древнейший, еще не вполне изжитый реликт. Из всех опубликованных записей этой былины насильничание Тугарина над Евпраксией имеется в семи случаях. В остальных его нет, мы смело можем сказать — уже нет. Фигура змея в фольклоре представляет собой с древнейших времен похитителя женщин и насильника над ними. С перенесением сюжета в условия киевского эпоса он становится соблазнителем жены Владимира, и это сделано осмысленно, так как подчеркивает и усиливает унижение Владимира, от которого его спасает Алеша.
Мы видим, таким образом, что в этой былине прекрасно отражено движение и развитие эпоса. Одни элементы исчезают, другие развиваются и нарастают. На данной ступени своего развития этот сюжет остановился. На его базе была создана новая былина, а именно былина о встрече и бое Ильи Муромца с поганым Идолищем. К этой былине теперь и надо обратиться.

Литература, посвященная этой былине, отражает общее состояние русской дореволюционной фольклористики. Облик героического Алеши остался невыясненным. Ф. И. Буслаев обо всей этой былине находит сказать только то, что Алеша убивает Тугарина нечестно, врасплох (Народная поэзия, стр. 173). Буквально то же утверждает Орест Миллер. Правда, он понимает, что в этой былине Алеша «один относится чисто презрительно к темной силе и, наконец, избавляет Владимира от двойного позора: поступиться княжеством и поступиться женой». В остальном же он порицает Алешу за убийство врага «из-за угла». Он видит в Алеше двойственную природу, «мифическую двоякость нрава», подобно тому как бывают свет и тьма (Илья Муром., стр. 439—445). Н. Дашкевич пишет буквально следующее: «Судя по незначительному количеству былин о змееборстве Алеши, можно думать, что на Алешу был просто перенесен подвиг Добрыни». Стоит хоть немного вдуматься в предпосылки и выводы такого утверждения (так как былина записана мало, в ней повторен подвиг Добрыни), чтобы убедиться в ошибочности такого силлогизма (К вопросу о происхождении русских былин. Былина о Алеше Поповиче и о том, как перевелись богатыри на святой Руси. — «Киевские университетские известия», 1883, № 5, стр. 237). А. Н. Веселовский утверждал, что первый бой Алеши восходит к бою Ильи с сыном, а второй — к бою Ильи с Идолищем. По мнению Веселовского, мы имеем простую замену имен. Обе былины — бой Ильи с Идолищем и бой Алеши с Тугариным — будто бы представляют собой результат переработки более древнего сказания, отраженного в «Сказании о киевских богатырях» (Южнорусские былины, X). На самом же деле сказание — более поздний чисто литературный памятник. Несостоятельность мнения Веселовского настолько очевидна, что оно не было принято даже непосредственными последователями Веселовского. Между былинами и «сказанием» нет ничего общего, кроме имен и некоторых деталей, заимствованных сказанием из былин, а не наоборот. В советской науке было доказано, что «сказание» само восходит к былине. (См. А. В. Позднеев, Сказание о хождении киевских богатырей в Царьград, в сборнике статей «Старинная русская повесть», 1941, стр. 135—197.) Рыстенко резко критикует всех своих предщественников, особенно Веселовского; собственная же точка зрения Рыстенко сводится к тому, что «Тугарин» не представляет собой исторического имени, а выводится из древнерусского «туга», что означает «беда». Тугарин — «враг вообще», который «лишь потом, под влиянием змееборства Добрыни... принял черты змеиные». В этом утверждении сказался ученик Веселовского: эпос будто бы превращает историю в мифологию (А. В. Рыстенко. Легенда о св. Георгии, стр. 386—407). Всев. Миллер пытался возвести события и действующих лиц данной былины к историческим событиям и лицам (Очерки, II, стр. 87—168). По его мнению, имя Тугарина восходит к имени исторического половецкого хана Тугоркана. Такую этимологию надо признать весьма вероятной. Но когда Всев. Миллер утверждает, что исторический Тугоркан превращен народом в змея, то это явно расходится с действительностью. Эпос никогда не мифологизирует историю. В своем развитии эпос, наоборот, преодолевает и отбрасывает пережитки мифологии. Всев. Миллер утверждает, что бой Алеши с Тугариным отражает поражение половцев, нанесенное им русскими в 1096 году. С этим также нельзя согласиться. Киевский князь Святополк Изяславович, после заключения мира с Тугорканом в 1094 году, с целью обезопасить свои области от дальнейших половецких набегов, женился на дочери Тугоркана. Но эта мера не помогла. Русские князья пользовались услугами половцев для своих междуусобных войн. Мы не будем излагать всех частностей этой борьбы. Упомянем только, что Тугоркан в 1096 году осадил Переяславль, где тогда княжил Владимир Мономах. Половцы стали подниматься по Днепру и подходили к Киеву. Они уже разоряли окрестные киевские монастыри и опустошили Печерскую обитель. Тогда Святополк объединился с Мономахом, и половцы под Переяславлем были разбиты наголову и бежали. При этом Тугоркан был убит. Святополк приказал похоронить Тугоркана «акы тьстя своего и врага» (Лаврентьевская летопись) близ Киева. Это событие, по мнению Всев. Миллера, и составляет предмет былины. Мы не будем приводить всех тех натяжек, при помощи которых Всев. Миллер превращает змееборство Алеши в историческую битву. Святополк будто бы заменен Владимиром, хотя Владимир в былине не сражается, Переяславль заменен Киевом, Тугоркан заменен змеем и т. д. Таким приемом можно, конечно, доказать все, что угодно. Тем не менее былина не случайно сохранила имя Тугоркана. Она отражает не отдельные события, а обстановку того времени, что видно из анализа песни.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Былина третья, о том, как Алёша заступился за молодую боярыню Елену Петровну.
У Владимира-князя был почестной пир.
Все на пиру наедались,
Все на честном напивались,
Все на пиру порасхвастались.

Иной хвастает золотой казной,
Иной хвастает молодой женой,
Иной хвастает конём объезженным,
Иной хвастает быком откормленным.

Сидят только два брата Петра Петровича,
Не едят они, не пьют, ничем не хвастают.
Говорят им друзья-товарищи:
— Уж вы гой еси, два брата-брательника!
Отчего не едите, не пьёте, ничем не хвастаете?

Отвечают братья Петровичи:
— А чем же мы будем хвастать-то?
Нет у нас золотой казны,
Нет у нас молодой жены,
Нет коня объезженного,
Нет быка откормленного.
Есть у нас только сестрица-красавица,
Молодая Елена Петровна-свет.

— Сидит Еленушка в высоком тереме,
За дверями дубовыми, за резными окошками.
Не печёт на неё красно солнышко,
Не мочат её часты дождички,
Ушлый люд её не оговаривает.
Никто её не видел в рубашечке,
В одной рубашечке без пояса,
В одних чулочках без чёботов.

Услыхал те речи Алёша Леонтьевич,
Подскочил со скамьи да говорил таково слово:
—Уж вы гой еси, два брательника!
Вы не хвастайте сестрицей Еленушкой.
Видел я её в одной рубашечке,
В рубашечке видел без пояса,
В чулочках видел без чёботов.

— Вы пойдите к своему высокому терему,
Не в урочный час, поздно вечером,
Скатайте вы комок снегу белого,
Да киньте в окошко еленино.
Увидите, что тут сделается.

Братья Петровичи призадумались,
Дождались они вечернего часа позднего,
Пошли они к своему двору, к окошку высокому,
Скатали комок снегу белого,
Кинули в сестрино окошечко.

Открывалось окошечко скоренько,
Выглядывала молода Елена Петровна,
В одной рубашечке без пояса,
С волосами неприбранными,
Звала милого друга Алёшу Поповича.

Рассердились тут братья Петровичи,
Наказать хотят Елену Петровну-свет,
Рубить хотят ей буйну голову.
Тут Елена Петровна взмолилася:
— Ай же братья мои любезные!
Не рубите мне буйну голову,
Дайте мне час времени
Сходить в церковь Божию,
Последний раз Господу помолиться,
С подружками милыми проститься.

Давали братья Елене час времени,
Сходить в церковь Божию,
Богу Господу помолиться,
С подружками милыми проститься.

Пошла Елена Петровна в церковку:
Стоит она, Богу молится,
С подружками прощается,
Слезами она умывается,
Горем-печалью утирается.

Подскочил к ней Алёша Попович,
Говорил таковы слова:
— Елена Петровна-свет, любезная!
Ты просись у братьев в широко чисто поле,
Чтоб там рубили тебе буйну голову.

Пришла Елена Петровна домой,
Просила братьев в чисто поле ехати,
В чистом поле рубить буйну голову.
Братья на то согласилися,
Повезли Елену несчастную в поле чистое,
Хотят рубить ей буйну голову,
Да забыли они привезти плаху липовую.

Привязали они Елену к сырому дубу крякновистому,
Да поехали за плахой липовой.

Тут подъезжает Алёша Леонтьевич,
Рубит саблей ремни он шёлковые,
Отвязывает Елену от сыра дуба,
Сажает к себе на добра коня,
Да везёт он её в Киев-град

Как приехали они в славный Киев-град,
Заходили они в церковь соборную,
Принимали золотые венцы,
Золотыми перстнями менялися,
Супругами законными называлися.


ОРИГИНАЛ БЫЛИНЫ "АЛЕША ПОПОВИЧ И СЕСТРА БРАТЬЕВ ПЕТРОВИЧЕЙ"

А во стольном во городе во Киеве,
Вот у ласкова князя да у Владимира,
Туг и было пированье‑столованье,
Тут про русских могучих про богатырей,
Вот про думных‑то бояр да толстобрюхиих,
Вот про дальних‑то купцей‑гостей торговыих,
Да про злых‑де поляниц да преудалыих,
Да про всех‑де хрестьян да православныих,
Да про честных‑де жен да про купеческих.
Кабы день‑от у нас идет нынче ко вечеру,
Кабы солнышко катится ко западу,
А столы‑те стоят у нас полустолом,
Да и пир‑от идет у нас полупиром;
Кабы вси ле на пиру да напивалися,
Кабы вси‑то на честном да пьяны‑веселы,
Да и вси ле на пиру нынь прирасхвастались,
Кабы вси‑то‑де тут да приразляпались;
Как иной‑от‑де хвастат своей силою,
А иной‑от‑де хвастат своей сметкою,
А иной‑от‑де хвастат золотой казной,
А иной‑от‑де хвастат чистым серебром,
А иной от‑де хвастат скатным жемчугом,
И иной‑от‑де домом, высоким теремом,
А иной‑от‑де хвастат нынь добрым конем,
Уж как умной‑от хвастат старой матерью,
Как глупой‑от хвастат молодой женой.
Кабы князь‑от стал по полу похаживать,
Кабы с ножки на ножку переступывать,
А сапог о сапог сам поколачиват,
А гвоздёк о гвоздёк да сам пощалкиват,
А белыми‑ти руками да сам размахиват,
А злачными‑то перстнеми да принабрякиват,
А буйной головой да сам прикачиват,
А желтыми‑то кудрями да принатряхиват,
А ясными‑то очами да приразглядыват,
Тихо‑смирную речь сам выговариват;
Кабы вси‑ту‑де тут нонь приумолкнули,
Кабы вси‑ту‑де тут нонь приудрогнули:
«Ох вы ой есь, два брата родимые,
Вы Лука‑де, Матвей, дети Петровичи!
Уж вы что сидите будто не веселы?
Повеся вы держите да буйны головы,
Потупя вы держите да очи ясные,
Потупя вы держите да в мать сыру землю.
Разве пир‑от ле для вас да всё нечестен был:
Да подносчички для вас были невежливы,
А невежливы были, да не очестливы?
Уж как винны‑то стаканы да не доходили,
Али пивны‑то чары да не доносили?
Золота ле казна у вас потратилась?
Али добры‑ти кони да приуезжены?»
Говорят два брата, два родимые:
«Ох ты ой еси, солнышко Владимир‑князь!
А пир‑от для нас право честен был,
А подносчички для нас да были вежливы,
Уж как вежливы были и очестливы,
Кабы винны стаканы да нам доносили,
Кабы пивные‑ти чары да к нам доходили,
Золотая казна у нас да не потратилась,
Как и добрых нам коней не заездити,
Как скачен нам жемчуг да все не выслуга,
Кабы чистое серебро – не похвальба,
Кабы есть у нас дума да в ретивом сердце:
Кабы есть у нас сестра да всё родимая,
Кабы та же Анастасья да дочь Петровична,
А никто про нее не знат, право, не ведает,
За семима‑те стенами да городовыми,
За семима‑ти дверьми да за железными,
За семима‑те замками да за немецкими».
А учуло тут ведь ухо да богатырское,
А завидело око да молодецкое,
Тут ставает удалый да добрый молодец
Из того же из угла да из переднего,
Из того же порядку да богатырского,
Из‑за того же из‑за стола середнего,
Как со той же со лавки, да с дубовой доски,
Молодые Алешенька Попович млад;
Он выходит на середу кирпищат пол,
Становился ко князю да ко Владимиру:
«Ох ты ой еси, солнышко Владимир‑князь!
Ты позволь‑ко, позволь мне слово вымолвить,
Не позволишь ле за слово ты сказнить меня,
Ты казнить, засудить, да голову сложить,
Голову‑де сложить, да ты под меч склонить».
Говорит‑то‑де тут нынче Владимир‑князь:
«Говори ты, Алеша, да не упадывай,
Не единого ты слова да не уранивай».
Говорит тут Алешенька Попович млад:
«Ох вы ой есь, два брата, два родимые!
Вы Лука‑де, Матвей, дети Петровичи!
Уж я знаю про вашу сестру родимую, ‑
А видал я, видал да на руки сыпал,
На руки я сыпал, уста целовывал».
Говорят‑то два брата, два родимые:
«Не пустым ли ты, Алеша, да похваляешься?»
Говорит тут Алешенька Попович млад:
«Ох вы ой еси, два брата, два родимые!
Вы бежите‑ко нынь да вон на улицу,
Вы бежите‑ко скоре да ко свою двору,
Ко свою вы двору, к высоку терему,
Закатайте вы ком да снегу белого,
Уж вы бросьте‑ткось в окошечко косящато,
Припадите вы ухом да ко окошечку, ‑
Уж как чё ваша сестра тут говорить станет».
А на то‑де ребята не ослушались,
Побежали они да вон на улицу,
Прибежали они да ко свою двору,
Закатали они ком да снегу белого,
Они бросили Настасье да во окошечко,
Как припали они ухом да ко окошечку,
Говорит тут Настасья да дочь Петровична:
«Ох ты ой еси, Алешенька Попович млад!
Уж ты что рано идешь да с весела пиру?
Разве пир‑от ле для те право не честен был?
Разве подносчички тебе были не вежливы?
А невежливы были да не очестливы?»
Кабы тут‑де ребятам за беду стало,
За великую досаду показалося,
А хочут они вести ее во чисто поле.
Кабы тут‑де Алешеньке за беду стало,
За великую досаду показалося.
«Ох ты ой еси, солнышко Владимир‑князь!
Ты позволь мне, позволь сходить посвататься,
Ты позволь мне позвать да стара казака,
Ты позволь мне – Добрынюшку Никитича,
А ребята‑ти ведь роду‑ту ведь вольного,
Уж как вольного роду‑то, смиренного».
Уж позволил им солнышко Владимир‑князь,
Побежали тут ребята скоро‑наскоро,
Они честным порядком да стали свататься.
Подошли тут и русски да три богатыря,
А заходят во гридню да во столовую,
Они Богу‑то молятся по‑ученому,
Они крест‑от кладут да по‑писаному.
Как молитву говорят полну Исусову,
Кабы кланяются да на вси стороны,
А Луки да Матвею на особицу:
«Мы пришли нынь, ребята, к вам посвататься,
Кабы с честным порядком, с весела пиру,
А не можно ле как да дело сделати?
А не можно ле отдать сестра родимая?»
Говорит тут стар казак Илья Муромец:
«Не про нас была пословица положена,
А и нам, молодцам, да пригодилася:
Кабы в первой вины да, быват, Бог простит,
А в другой‑то вины да можно вам простить,
А третья‑то вина не надлежит еще».
Подавал тут он ведь чару зелена вина,
Не великую, не малу – полтора ведра,
Да припалнивал меду тут да сладкого,
На закуску калач да бел крупищатый;
Подавают они чару да обема рукми,
Поближешенько они к има да придвигаются,
Понижешенько они им да поклоняются,
А берут‑то‑де чару единой рукой,
А как пьют‑ту‑де чару к едину духу,
Кабы сами они за чарой выговаривают:
«А оммыло‑де наше да ретиво сердцё,
Звеселило у нас да буйну голову».
Веселым‑де пирком да они свадебкой
Как повыдали сестру свою родимую
За того же Алешеньку Поповича.

Лёха Ганка
Алеша Попович и Добрыня Никитич.


Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Добрынюшка‑тот матушке говаривал,
Да Никитинич‑от матушке наказывал:
«Ты, свет, государыня да родна матушка,
Честна вдова Офимья Александровна!
Ты зачем меня, Добрынюшку, несчастного спородила?
Породила, государыня бы родна матушка,
Ты бы беленьким горючим меня камешком,
Завернула, государыня да родна матушка,
В тонкольняный было белый во рукавчичек,
Да вздынула, государыня да родна матушка,
Ты на высоку на гору сорочинскую
И спустила, государыня да родна матушка,
Меня в Черное бы море, во турецкое, ‑
Я бы век бы там, Добрыня, во мори лежал,
Я отныне бы лежал да я бы до веку,
Я не ездил бы, Добрыня, по чисту полю.
Я не убивал, Добрыня, неповинных душ,
Не пролил бы крови я напрасная,
Не слезил, Добрыня, отцов, матерей,
Не вдовил бы я, Добрынюшка, молодых жен,
Не спущал бы сиротать да малых детушек».
Ответ держит государыня да родна матушка,
Та честна вдова Офимья Александровна:
«Я бы рада бы тя, дитятко, спородити:
Я талантом‑участью в Илью Муромца,
Я бы силой в Святогора да Богатыря,
Я бы смелостью во смелого Алешу во Поповича,
Я походкою тебя щапливою
Во того Чурилу во Пленковича,
Я бы вежеством в Добрыню во Никитича,
Только тыи статьи есть, а других Бог не дал,
Других Бог статьей не дал да не пожаловал».
Скоро‑наскоро, Добрыня, он коня седлал,
Садился он скоро на добра коня,
Как он потнички да клал да на потнички,
А на потнички клал войлочки,
Клал на войлочки черкасское седелышко,
Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,
Он тринадцатый‑от клал да ради крепости,
Чтобы добрый конь‑от с‑под седла не выскочил,
Добра молодца в чистом поле не вырушил.
Подпруги были шелковые,
А спеньки у подпруг все булатные,
Пряжи у седла да красна золота.
Тот да шелк не рвется, да булат не трется,
Красно золото не ржавеет.
Молодец‑то на кони сидит, да сам не стареет.
Провожала‑то Добрыню родна матушка.
Простилася и воротилася,
Домой пошла, сама заплакала.
А у тыя было у стремины у правыя,
Провожала‑то Добрыню любима семья,
Молода Настасья дочь Никулична,
Она была взята из земли Политовския,
Сама говорит да таково слово:
«Ты, душка, Добрынюшка Никитинич!
Ты когда, Добрынюшка, домой будешь?
Когда ожидать Добрыню из чиста поля?»
Ответ держит Добрынюшка Никитинич:
«Когда меня ты стала спрашивать,
Так теперича тебе я стану сказывать:
Ожидай меня, Добрынюшку, по три года.
Если в три года не буду, жди по друго три,
А как сполнится то время шесть годов,
Как не буду я, Добрыня, из чиста поля,
Поминай меня, Добрынюшку, убитого.
А тебе‑ка‑ва, Настасья, воля вольная:
Хоть вдовой живи да хоть замуж поди,
Хоть ты за князя поди, хоть за боярина,
А хоть за русского могучего богатыря,
Столько не ходи за моего за брата за названого,
Ты за смелого Алешу за Поповича».
Его государыня‑то родна матушка,
Она учала как по полати‑то похаживать,
Она учала как голосом поваживать,
И сама говорит да таково слово:
«Единое ж было да солнце красное,
Нонь тепере за темны леса да закатилося,
Стольки оставлялся млад светел месяц.
Как единое ж было да чадо милое,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Он во далече, далече, во чистом поле,
Судит ли Бог на веку хоть раз видать?»
Еще стольки оставлялась любима семья,
Молода Настасья дочь Никулична,
На роздей тоски великоя кручинушки.
Стали сожидать Добрыню из чиста поля по три года,
А и по три года, еще по три дня,
Сполнилось времени цело три года.
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Стали сожидать Добрыню по другое три,
Тут как день за днем да будто дождь дожжит,
А неделя за неделей как трава растет,
Год тот за годом да как река бежит.
Прошло тому времени другое три,
Да как сполнилось времени да целых шесть годов,
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Как во тую пору, да во то время
Приезжал Алеша из чиста поля.
Привозил им весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича,
Он убит лежит да на чистом поле:
Буйна голова да испроломана,
Могучи плеча да испрострелены.
Головой лежит да в част ракитов куст.
Как тогда‑то государыня да родна матушка
Слезила‑то свои да очи ясные,
Скорбила‑то свое да лицо белое
По своем рожоноем по дитятке,
А по молодом Добрыне по Никитичу.
Тут стал солнышко Владимир‑то похаживать,
Да Настасью‑то Никуличну посватывать,
Посватывать да подговаривать;
«Что как тебе жить да молодой вдовой,
А и молодый век да свой коротати,
Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,
Хоть за русского могучего богатыря,
Хоть за смелого Алешу за Поповича».
Говорит Настасья дочь Никулична:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Я исполнила заповедь ту мужнюю –
Я ждала Добрыню цело шесть годов,
Я исполню заповедь да свою женскую;
Я прожду Добрынюшку друго шесть лет.
Как исполнится времени двенадцать лет,
Да успею я в те поры замуж пойти».
Опять день за днем да будто дождь дожжит,
А неделя за неделей как трава растет,
Год тот за годом да как река бежит.
А прошло тому времени двенадцать лет,
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Тут стал солнышко Владимир тут похаживать,
Он Настасьи‑той Никуличной посватывать,
Посватывать да подговаривать:
«Ты эй, молода Настасья дочь Никулична!
Как тебе жить да молодой вдовой,
А молодый век да свой коротати.
Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,
Хоть за русского могучего богатыря,
А хоть за смелого Алешу да Поповича».
Не пошла замуж ни за князя, ни за боярина,
Ни за русского могучего богатыря,
А пошла замуж за смелого Алешу за Поповича.
Пир идет у них по третий день,
А сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешей по злату венцу.
В тую ль было пору, а в то время,
А Добрыня‑то случился у Царя‑града,
У Добрыни конь да подтыкается.
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«Ах ты, волчья сыть да ты медвежья шерсть!
Ты чего сегодня подтыкаешься?»
Испровещится как ему добрый конь,
Ему голосом да человеческим:
«Ах ты эй, хозяин мой любимыя!
Над собой невзгодушки не ведаешь:
А твоя Настасья‑королевична,
Королевична – она замуж пошла
За смелого Алешу за Поповича.
Как пир идет у них по третий день,
Сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешей по злату венцу».
Тут молодой Добрыня сын Никитинич,
Он бьет бурка промежду уши,
Промежду уши да промежду ноги,
Что стал его бурушка поскакивать,
С горы на горы да с холма на холму,
Он реки и озера перескакивал,
Где широкие раздолья – между ног пущал.
Буде во граде во Киеве,
Как не ясный сокол в перелёт летел,
Добрый молодец да в перегон гонит,
Не воротми ехал он – через стену,
Через тую стену городовую,
Мимо тую башню наугольную,
Ко тому придворью ко вдовиному;
Он на двор заехал безобсылочно,
А в палаты идет да бездокладочно,
Он не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников;
Всех он взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты во вдовиные,
Крест кладет да по‑писаному,
Он поклон ведет да по‑ученому,
На все три, четыре да на стороны,
А честной вдове Офимье Александровне да в особину:
«Здравствуешь, честная вдова, Офимья Александровна!»
Как вслед идут придверники да приворотники,
Вслед идут, всё жалобу творят:
Сами говорят да таково слово:
«Ах ты эй, Офимья Александровна!
Как этот‑то удалый добрый молодец,
Он наехал с поля да скорым гонцом,
Да на двор заехал безобсылочно,
В палаты‑ты идет да бездокладочно,
Нас не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Да всех взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты во вдовиные».
Говорит Офимья Александровна:
«Ты эй, удалый добрый молодец!
Ты зачем же ехал на сиротский двор да безобсылочно,
А в палаты ты идешь да бездокладочно,
Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивашь придверников,
Всех ты взашей прочь отталкиваешь?
Кабы было живо мое чадо милое,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Отрубил бы он тебе‑ка буйну голову
За твои поступки неумильные».
Говорил удалый добрый молодец:
«Я вчера с Добрыней поразъехался,
А Добрыня поехал ко Царю‑граду,
Я поехал да ко Киеву».
Говорит честна вдова Офимья Александровна:
«Во тую ли было пору, во перво шесть лет
Приезжал Алеша из чиста поля,
Привозил нам весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича,
Он убит лежит да во чистом поле:
Буйна голова его испроломлена,
Могучи плеча да испрострелены,
Головой лежит да в част ракитов куст.
Я жалешенько тогда ведь по нем плакала,
Я слезила‑то свои да очи ясные,
Я скорбила‑то свое да лицо белое
По своем роженоем по дитятке,
Я по молодом Добрыне по Никитичу».
Говорил удалый добрый молодец:
«Что наказывал мне братец‑от названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Спросить про него, про любиму семью,
А про молоду Настасью про Никуличну».
Говорит Офимья Александровна:
«А Добрынина любима семья замуж пошла
За смелого Алешу за Поповича.
Пир идет у них по третий день,
А сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешкой по злату венцу».
Говорил удалой добрый молодец:
«А наказывал мне братец‑от названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич:
Если случит Бог быть на пору тебе во Киеве,
То возьми мое платье скоморошское,
Да возьми мои гуселышки яровчаты
В новой горенке да все на стопочке».
Как бежала тут Офимья Александровна,
Подавала ему платье скоморошское,
Да гуселышки ему яровчаты.
Накрутился молодец как скоморошиной,
Да пошел он на хорош почестный пир.
Идет, как он да на княженецкий двор,
Не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Да всех взашей прочь отталкивал,
Смело проходил во палаты княженецкие;
Тут он крест кладёт да по‑писаному,
А поклон ведет да по‑ученому,
На все три, четыре да на стороны,
Солнышку Владимиру да в особину:
«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевский
С молодой княгиней со Апраксией!»
Вслед идут придверники да приворотники,
Вслед идут, все жалобу творят,
Сами говорят да таково слово:
«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевской!
Как этая удала скоморошина
Наехал из чиста поля скорым гонцом,
А теперича идет да скоморошиной,
Нас не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей он нас не спрашивал, придверников,
Да всех нас взашей прочь отталкивал.
Смело проходил в палаты княженецкие».
Говорил Владимир стольный киевский:
«Ах ты эй, удала скоморошина!
Зачем идешь на княженецкий двор да безобсылочно,
А и в палаты идешь бездокладочно,
Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивашь придверников,
А всех ты взашей прочь отталкивал?»
Скоморошина к речам да не вчуется,
Скоморошина к речам не примется,
Говорит удала скоморошина:
«Солнышко Владимир стольный киевский!
Скажи, где есть наше место скоморошское?»
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Что ваше место скоморошское
А на той на печке на муравленой,
На муравленой на печке да на запечке».
Он вскочил скоро на место на показано,
На тую на печку на муравлену.
Он натягивал тетивочки шелковые,
Тыи струночки да золоченые,
Он учал по стрункам похаживать,
Да он учал голосом поваживать
Играет‑то он ведь во Киеве,
А на выигрыш берет во Цари‑граде.
Он повыиграл во ограде во Киеве,
Он во Киеве да всех поимянно,
Он от старого да всех до малого.
Тут все на пиру игры заслушались,
И все на пиру призамолкнулись,
Самы говорят да таково слово:
«Солнышко Владимир стольнокиевский!
Не быть этой удалой скоморошине,
А какому ни быть надо русскому,
Быть удалому да добру молодцу».
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Ах ты эй, удала скоморошина!
За твою игру да за веселую,
Опущайся‑ко из печи из‑запечка,
А садись‑ко с нами да за дубов стол,
А за дубов стол да хлеба кушати.
Теперь дам я ти три места три любимыих:
Перво место сядь подли меня,
Друго место сопротив меня,
Третье место куда сам захошь,
Куда сам захошь, ещё пожалуешь».
Опущалась скоморошина из печи из муравленой,
Да не села скоморошина подле князя,
Да не села скоморошина да сопротив князя,
А садилась на скамеечку Сопротив княгини‑то обручныя,
Против молодой Настасьи да Никуличны.
Говорит удала скоморошина:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Бласлови‑ко налить чару зелена вина,
Поднести‑то эту чару кому я знаю,
Кому я знаю, еще пожалую».
Говорил Владимир стольнокиевский:
«Ай ты эй, удала скоморошина!
Была дана ти поволька да великая,
Что захочешь, так ты то делай,
Что ты вздумаешь, да ещё и то твори».
Как тая удала скоморошина Наливала чару зелена вина,
Да опустит в чару свой злачен перстень,
Да подносит‑то княгине поручёныя,
Сам говорил да таково слово:
«Ты эй, молода Настасья, дочь Никулична!
Прими‑ко сию чару единой рукой,
Да ты выпей‑ко всю чару единым духом.
Как ты пьешь до дна, так ты ведашь добра,
А не пьешь до дна, так не видашь добра».
Она приняла чару единой рукой,
Да и выпила всю чару единым духом,
Да обсмотрит в чаре свой злачен перстень,
А которыим с Добрыней обручалася,
Сама говорит таково слово: «Вы эй же, вы, князи, да вы, бояра,
Вы все же, князи вы и дворяна!
Ведь не тот мой муж, да кой подли меня,
А тот мой муж, кой супротив меня:
Сидит мой муж да на скамеечке,
Он подносит мне‑то чару зелена вина».
Сама выскочит из стола да из‑за дубова,
Да и упала Добрыне во резвы ноги,
Сама говорит да таково слово:
«Ты эй, молодой Добрыня сын Никитинич!
Ты прости, прости, Добрынюшка Никитинич,
Что не по‑твоему наказу да я сделала,
Я за смелого Алешеньку замуж пошла,
У нас волос долог, да ум короток,
Нас куда ведут, да мы туда идём,
Нас куда везут, да мы туда едем».
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«Не дивую разуму я женскому:
Муж‑от в лес, жена и замуж пойдет,
У них волос долог, да ум короток.
А дивую я солнышку Владимиру
Со своей княгиней со Апраксией,
Что солнышко Владимир тот сватом был,
А княгиня‑то Апраксия да была свахою,
Они у жива мужа жону да просватали».
Тут солнышку Владимиру к стыду пришло,
Он повесил свою буйну голову,
Утопил ясны очи во сыру землю.
Говорит Алешенька Левонтьевич:
«Ты прости, прости, братец мои названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич!
Ты в той вине прости меня во глупости,
Что я посидел подли твоей любимой семьи,
Подле молодой Настасии да Никуличной».
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«А в той вины, братец, тебя Бог простит,
Что ты посидел подли моей да любимой семьи,
Подле молодой Настасии Никуличны.
А в другой вине, братец, тебя не прощу,
Когда приезжал из чиста поля во перво шесть лет,
Привозил ты весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича;
Убит лежит да на чистом поле.
А тогда‑то государыня да моя родна матушка,
А жалешенько она да по мне плакала,
Слезила‑то она свои да очи ясные,
А скорбила‑то свое да лицо белое, ‑
Так во этой вине, братец, тебя не прощу».
Как ухватит он Алешу за желты кудри,
Да он выдернет Алешку через дубов стол,
Как он бросит Алешку о кирпичен мост,
Да повыдернет шалыгу подорожную,
Да он учал шалыгищем охаживать,
Что в хлопанье‑то охканья не слышно ведь;
Да только‑то Алешенька и женат бывал,
Ну столько‑то Алешенька с женой сыпал.
Всяк‑то, братцы, на веку ведь женится,
И всякому женитьба удавается,
А не дай Бог женитьбы той Алешиной.
Тут он взял свою да любиму семью,
Молоду Настасью да Никуличну,
И пошел к государыне да и родной матушке,
Да он здыял доброе здоровьице.
Тут век про Добрыню старину скажут,
А синему морю на тишину,
А всем добрым людям на послушанье.

Былина вторая, о том, как Добрыня уехал на три года, а Владимир уговорил Алёшу Поповича жениться на его жене.
Из-за высоких Святых гор, из далёких болот северных вытекает матушка Непра-река. Бежит в неё ручейков сорок сороков, бежит речек чёт да нечет — широка река течёт под Киевом, а ещё того шире под заставой богатырскою. Бурливая пробегает порогами, тиха-спокойна к Лукоморью идёт. Впадает она в море синее, море-то синее — в Океан-море, а Океан-море — кругом всей земли.
Это была лишь присказка, а теперь вот пойдёт и сказочка.

Во стольном во граде во Киеве, у ласкова князя Владимира заведён был пир на весь мир, на всех князей да бояр, на всех могучих русских богатырей. Стал тут Владимир между столами похаживать, кудрями жёлтыми потряхивать, стал службу накидывать на удалых добрых молодцев. На всех богатырей он накинул службы лёгкие, одному молодому Добрыне Никитичу задал службу нелёгкую — ехать ему за тридевять земель в Золотую Орду, в землю татарскую, брать с татар дани-выходы за прошлые годы, за нынешние, за двенадцать лет с половиною.
От того заданья Добрыня печалится, приходит домой к родной матушке, жалуется:
— Ай же ты, родная моя матушка, честна вдова Омельфа Тимофеевна! И зачем же ты меня, несчастного, на свет родила? Родила бы ты меня лучше белым горючим камешком, встала бы на Лукоморье зелёное, бросила бы меня в Океан-море глубокое, лежал бы там камешек без движеньица. А ещё родила бы ты меня деревцем на Скат-горе, на Заставе богатырской, не для красы-басы, а ради поездок богатырских. Собирались бы под тем деревцем могучие богатыри, стояло бы то дерево век за веком, не двигалось. А ещё родила бы ты меня вольным селезнем на Непре-реке. Живёт утка-селезень на Непре век за веком, не кончается.
Отвечала ему родная матушка:
— Ай же ты, родной мой сыночек Добрынюшка! Если б знала я горе твоё печальное, родила бы я тебя силою в Самсона Самойловича, а мудростью в старого казака Илью Муромца, хитростью-то в молодого Алёшу Поповича, богатством в галицкого Дюка Степановича, а щапливостью в Чурилу Плёнковича, красотою в Иосифа Прекрасного, а кудрями жёлтыми в князя Владимира. А вот, как Бог дал, так и родила тебя, несчастного.
Говорил ей тогда Добрыня Никитинец:
— Задал мне Владимир службу нелёгкую: ехать за тридевять земель в Золотую Орду, в землю татарскую, брать с татар дани-выходы за прошлые годы, за нынешние, за двенадцать лет с половиною. Дай ты мне прощенье-благословенье родительское в чисто поле отправиться.
Дала ему Омельфа Тимофеевна прощенье родительское, стал Добрыня собираться в дорогу дальнюю. Надевал он цветное платье красное, надевал он доспехи кольчужные, сапожки надевал зелён сафьян, удалую шапку мурманку. Брал он меч-кладенец да саблю острую, вязал на бедро палицу булатную. Клал тугой лук в налучники, в колчан клал стрелы калёные.
Выходил Добрыня на широкий двор, в стойла лошадиные, выбирал из всех коней Бурушка косматого, своего коня богатырского. Говорил он Бурке таковы слова:
— Ай же ты, мой добрый конь, ретивый Бурушка косматый! Ты служи мне в бою верой-правдою, а в свободное время — утехою.
На коня клал Добрыня потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки — сёдлышко черкасское. Затягивал седло двенадцатью подпругами шёлковыми, тринадцатую подпругу продольную клал для крепости.
А родная его матушка побежала во высокий терем, к молодой жене Настасье Микуличне. Говорила она её таковы слова:
— Ай же ты, моя любезная невестушка! Что же ты сидишь в высоком тереме, невзгоды над собой не ведаешь? Закатывается наше солнышко за тёмные леса, за высокие горы — уезжает Добрыня в чисто поле, в землю татарскую. Поди-ка ты скорее на широкий двор, подойди-ка ты к правому стремени булатному, спроси ты его необидчиво, куда он путь держит, да когда нам его назад ждать.
Молодая Настасья Микулична скорёшенько бежала на широкий двор, выбегала в тоненькой рубашечке без пояса, в одних чулочках без чёботов, подходила она к стремени ко правому, говорила таковы слова:
— Свет ты, моя любимая державушка, дорогой Добрыня Никитинец! Далеко ли едешь, да куда путь держишь? Скоро ли тебя ждать велишь, скоро ли в окошко выглядывать?
Отвечал ей Добрыня Никитич:
— Ай же ты дорогая супружница, молодая Настасья Микулична! Раз уж стала ты у меня выспрашивать, отвечу тебе я по совести. Еду я за тридевять земель в землю татарскую. Ты целый год меня жди, и ещё год прожди. А как третий год прождёшь, если я не вернусь, значит меня и в живых нет. Хошь вдовой живи, хошь замуж иди. Хоть за князя, хоть за боярина, а лучше за могучего русского богатыря. Не иди только за бабьего насмешника Алёшу Поповича, за брата моего крёстного.
Видели Добрыню на коня сядучи, да не видели едучи. Не воротами поехал — скакнул его конь через городовую стену. Только пыль в степи заклубилася.

Не две уточки серые сплывалися, не две лебёдушки белые слеталися — садились свекровушка с невестушкой вместе, плачут-обливаются, Добрынюшку из чиста поля дожидаются. День за днём — как дождь идёт, неделя за неделей, как трава растёт, год за годом — как река бежит, прошло времечка ровно три года.
Приходил тут к Настасье бабий насмешник Алёша Леонтьевич, говорил таковы слова:
— Ай же ты, молодая Настасья Микулична! Был я давеча в чистом поле, видел Добрынюшку убитого. Головой-то он лежит во ракитов куст, ногами лежит в Пучай-реку. Ясны очи вороны повыклевали, сквозь тело белое трава проросла. Зачем тебе одной жить, в окошко глядеть? Выходи за меня замуж, за Алёшу Поповича.
Отвечала ему Настасья Микулична:
— Ай же ты, бабий насмешник Алёша Попович! Верю: жив еще Добрынюшка, не пропала ещё любимая головушка. Исполнила я мужскую заповедь, три года ждала, теперь кладу заповедь женскую. Прожду я ещё три года мужа любимого.
Отстал от Настасьи Алёша Попович, стала она дальше ждать-горевать. День за днём — как дождь идёт, неделя за неделей, как трава растёт, год за годом — как река бежит, прошло ещё три года.
Приходил тут Алёша Попович к князю Владимиру, говорил таковы слова:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Добрыня уж три года в чистом поле убитый лежит, а жена его три года вдовой живёт. Пойди, государь, за меня посватайся, послужу тебе верой-правдою.
Приходил князь Владимир к Настасье Микуличне во высок терем, говорил таковы слова:
— Ай же ты, молодая Настасья Микулична! Погибла богатырская головушка, не вернулся Добрыня из чиста полюшка. Лежит он головой во ракитов куст, ногами в Пучай-реку, ясны очи вороны повыклевали, растёт трава сквозь тело белое. Зачем тебе вдовой сидеть? Выходи за Алёшу Поповича.
Отвечала ему Настасья Микулична:
— Ай же ты, ласковый князь стольно-киевский! Прошёл мужской срок три года, да прошёл и женский срок три года. Выйду я замуж хоть за князя, хоть за боярина, хоть за могучего русского богатыря, да не выйду только за насмешника Алёшу Поповича.
Осерчал тут князь Владимир, говорил таковы слова:
— Ай же ты, Настасья Микулична! Коли сама не поёдешь, так мы силой возьмём, а коли силой не пойдёшь — постригу тебя в монахини. Будешь в келье со старицами дни доживать.
Не хочется Настасье стариться со старицами, плачет она, горюет, а делать нечего — надо идти за Алёшу Поповича. Согласилась Настасья на уговоры княжеские, сама себя и просватала.
Сегодня по рукам ударили, а уж назавтра и пир заправили. Собирались все князья, да бояре, все могучие русские богатыри на весёлый пир. Гости пьют-наедаются, друг перед другом хвалятся. Один хвалится силой удалой, другой —золотой казной, а Алёша-жених — невестой молодой. Только невеста Настасья Микулична на том пиру сидит невесела, не ест, не пьет, плачет о любимом Добрынюшке.

А Добрыня в ту пору жив-здоров по чисту полю поезживает, врагов-татар высматривает. Ездил Добрыня за тридевять земель в Золотую Орду, в землю татарскую — золотой казны не достал, так хоть буйну голову на плечах удержал. Охраняет Добрыня землю Русскую от злых татаровей, от супостатов окаянных оборону держит.
Притомился Добрыня, сошёл с добра коня, присел под сырым дубом крякновистым. Прилетали тут на сырой дуб голубок с голубкою, стали они целоваться-миловаться, друг с другом разговаривать:
— Добрый молодец под сырым дубом отдыхает, а жена-то его в Киеве пропадает. Отдали её замуж за бабьего насмешника, за братца крестового.
Добрыне те речи не понравились, садился он на добра коня скорёшенько, скакал к стольному городу Киеву. Приезжал Добрыня к своей матушке, честной вдове Омельфе Тимофеевне. Стучит-гремит Добрыня в ворота широкие, в окошки резные. Выглянула в окно его родная матушка, не узнала Добрыню, говорит слова сердитые:
— Эй вы, голи кабацкие! Отойдите от резных окошечек, над старухой несчастной не насмехайтеся. Был бы жив мой Добрынюшка, не дал бы надо мной насмехаться.
Отвечает ей Добрыня Никитич:
— Ай же ты, родная моя матушка! Не узнаёшь своего Добрынюшку?
Говорит ему родная матушка:
— У Добрыни лицо-то было беленько, а у тебя-то черно-заветрено. У Добрыни платье было цветное, сапожки были зелён сафьян, доспехи были богатырские. А на тебе рваньё-тряпьё подорожное.
Отвечает ей Добрыня Никитич:
— На ветру в чистом поле лицо моё заветрилось. Доспехи о сабли татарские изломалися, сапожки о стремена поистёрлися, платье цветное за долгие годы истрепалося.
Говорит ему родная матушка:
— У Добрыни было на левом боку пятно-заметочка.
Скидывал Добрыня рваньё-тряпьё подорожное, показывал на левом боку пятно-заметочку.
Тут старуха своей старости не услышала, отворяла ворота широкие, бежала на людную улицу, брала Добрыню за белы руки, целовала в уста сахарные, называла сыном любезным, приводила в палаты белокаменные.
Заходил Добрыня в светлы горницы, молился образам Спаса и Богородицы, спрашивал у своей родимой матушки:
— Где же моя молодая жена Настасья Микулична? Почему не встречает меня из чиста поля?
Отвечает ему матушка с горечью:
— Молодую жену твою Настасью Микуличну князь Владимир сосватал за Алёшу Поповича. Не своей волей за него пошла, пригрозил ей Владимир силою.
Осерчал тут Добрыня Никитич, говорил таковы слова:
— Ай же ты, дорогая моя матушка! Ты неси мне платье скоморошное, неси мне гусли яровчатые.
Оделся Добрыня в скоморошье платье, взял звонкие гусли яровчатые, пошёл Добрыня на свадьбу Алёшину.
Приходил он в палаты княжеские, крест он клал по-писанному, поклоны вёл по-учёному, кланялся князю с княгинею, да ещё жениху с невестою. Говорил Добрыня таковы слова:
— Ай же ты, гой еси, князь Владимир! Ай же молодая княгиня Апраксия! Нет ли на пиру местечка для скомороха весёлого? Не сыграть ли вам в гусли яровчатые?
Отвечал ему князь Владимир:
— Ай же ты гость-скоморох! Все места-то у нас засажены, осталось только на печке муравленой.
Садился Добрыня на печку, стал он гусли налаживать. Струнку к струнке натягивает, пальцами тонкими подёргивает. Завёл он танцы из Царя-града, песни запел из Ерусалима, припевочки из-за синя моря.
Тут гости все заслушались, уши развесили. Князю такая игра понравилась, говорил он Добрыне таковы слова:
— Ай же ты, весёлый скоморошина! Ты садись на первое место, возле меня, а не хошь — садись на второе место, напротив меня. А не хошь — садись на третье место, какое сам выберешь.
Слезал Добрыня с печки муравленой, не садился он возле князя, не садился напротив, а садился, где ему понравилось — напротив невесты Настасьи Микуличны. Говорил он таковы слова:
— Ай же ты, солнышко Владимир-князь! Позволь-ка мне налить чару зелена вина, да чару не малую — полтора ведра.
Отвечал ему Владимир:
— Ай же ты, весёлый скоморошина! За твою игру за удалую пей ты без меры зелено вино.
Берёт Добрыня чару немалую, наливает в чару зелена вина, да кладёт туда перстень чиста золота. Не тем перстень дорог, что из золота, а тем дорог, что обручены тем перстнем были Добрыня с Настасьюшкой. Подаёт Добрыня чару Настасье Микуличне, говорит таковы слова:
— Ай же ты, молодая Настасья Микулична! Пей до дна — увидишь добра. А не выпьешь до дна — не увидишь добра.
Настасья Микулична не замешкалась, брала она чару одной рукой, выпивала чару одним духом. Выпила Настасья чару до дна, золотое колечко на дне оставалося, к устам сахарным колечко подкатилося. Как узнала Настасья своё кольцо обручальное, говорила она таковы слова:
— Не тот мне муж, кто рядом сидит, а тот мне муж, кто напротив стоит. Это не весёл скоморох, а могучий богатырь Добрыня Никитинец.
Скакала она через столы дубовые, падала Добрыне на груди белые, целовала уста сахарные. А Добрыня говорил князю Владимиру:
— Не дивлюсь я на женщину: она душа подневольная, а дивлюсь я на князя киевского. Ежели женщина добром не идёт, он её силой берёт. А ещё дивлюсь я на братца крестового, на Алёшу Поповича. Не видел он мужа убитого, а молодую жену уж вдовою назвал. Мало девок Алёше в Киеве, на чужую жену позарился.
Взял тут Добрыня Алёшу за кудри жёлтые, поднял под расписной потолок, хотел кинуть на кирпичный пол, разбить его в крохи поганые. Взмолилась тут за Алёшу княгиня Апраксия:
— Ай же ты, Добрыня Никитович! Ты оставь нам Алёшу хоть для памяти.
Поостыл Добрыня Никитович, закинул Алёшу под лавочку. Сам берёт он за белы ручки молодую жену Настасью Микуличну, да ведёт её в свои палаты белокаменные. Стали они с тех пор жить-поживать, да любовь наживать.

Лёха Ганка
Былина, о том, как Алёша Попович победил Тугарина Змеевича.

Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Едут по чисту полю два удалых добра молодца. Едут конь о конь, седло в седло, меж собой разговаривают:
— Куда нам с тобой, братец, податься-то? Не поехать ли нам в Суздаль-град?
— Да в Суздале, говорят, питья больно много, а мы с тобой, брат, упьянчивы. Пропьёмся-загуляемся, пойдёт о нас слава недобрая.
— Не поехать ли нам в Чернигов-град?
— Да в Чернигове, говорят, больно девки хороши, а мы с тобой, брат, на женский пол падкие. Прельстимся мы красными девушками, загуляемся, пойдёт о нас слава недобрая.
— Поедем-ка лучше в стольный Киев-град, к ласковому князю Владимиру. В Киеве дружина удалая богатырская, в Киеве оборона земли Русской. Пойдёт о нас честь-хвала богатырская.
Приезжают добры молодцы к городу Киеву, к светлому князю Владимиру, заезжают на широкий двор княжеский. Коней привязывают к столбикам точёным, к колечкам золочёным, идут на крыльцо высокое, заходят в гридню белую, в столовую, во горенку. Крест молодцы кладут по-учёному, поклоны ведут по-писаному, всем князьям-боярам, князю Владимиру с княгиней в особинку:
— Здравствуй, ласковый князь стольно-киевский! Здравствуй, княгиня-мать Апраксия!
Говорит им Владимир-князь:
— Здравствуйте, удалы добры молодцы! Вы какой земли, какого города? Какого отца, какой матушки? Как вас, молодцев, по имени звать?
Отвечает князю один добрый молодец:
— Меня зовут Алёшей Поповичем, сын я попа Леонтия Ростовского. А это мой слуга-парубок, Еким Иванович.
Говорил ему Владимир-князь:
— Ай же ты, Алёша Попович млад! Давно о тебе вести слышатся, да не привелось с тобой свидеться. Выбирай себе место за столами дубовыми: первое место возле меня, второе место супротив меня, а третье место — куда сам хошь.
Отвечал ему Алёша Попович:
— Спасибо тебе, Владимир-князь. Не сяду я подле тебя, не сяду супротив тебя, а сяду я на то место, куда сам хочу — на печку муравленую, за печной столб.
Прошло тут время короткое, отворяется тут дверь на пяту, входит в палату чудо поганое — собака Тугарин Змеевич. Богу собака не молится, князю с княгиней не кланяется, князьям да боярам челом не бьёт. Вышиной поганый трёх саженей, шириной — два обхвата, промеж глаз у него стрела ляжет.
Садится собака за столы дубовые, по правую руку князя Владимира, по левую руку княгини Апраксии. Княгиня Апраксия хлеба кушала, лебедь белую рушала, на Тугарина Змеевича засмотрелась, порезала себе ручку белую.
Алёша тут за печкой не утерпел, говорил таковы слова:
— Ой же ты, князь Владимир стольно-киевский! Или ты с княгиней не в любви живёшь? Сидит между вами чудо поганое собака Тугарин Змеевич!
Принесли тут на столы лебедь белую. Вынимал Тугарин свой булатный нож, поддевал им лебедь белую, кидал себе целиком в гортань. Со щеки на щеку её переваливает, лебяжьи кости вон выплёвывет.
Не утерпел Алёша, из-за печки говорил:
— У моего свет-батюшки, у попа Леонтия Ростовского, было старое собачище дворовое. Под столом собачище валялося, лебяжьей костью подавилося. Собаке Тугарину не миновать того, лежать ему в далёком чистом поле.
Принесли тут на столы меда стоялые, да чары зелена вина. Схватил Тугарин чару одной рукой, опрокинул в пасть одним духом. Алёшенька Попович за печкой не вытерпел, говорил таковы слова:
— У моего свет-батюшки, у попа Леонтия Ростовского, была дурная корова обжорливая. По дворам корова шлялася, помоями опивалася. Собаке Тугарину не миновать того, лежать ему в далёком чистом поле.
Говорит тут Тугарин Владимиру:
— Что это, князь, за смерд у тебя за печкой сидит? Что за мужичина-деревенщина?
Отвечает ему Владимир:
— Это не смред, это могучий русский богатырь Алёша Попович с Екимом-парубком.
Вынимал тут Тугарин свой булатный нож, кидал его в Алёшеньку Поповича. А Алёша подхватчив был, подхватил на лету булатный нож. Спрашивает у Екима-парубка:
— А что, Еким, не кинуть ли мне тем ножом в Тугарина?
Отвечает ему Еким-парубок:
— Не марай ты столы дубовые да палаты белокаменные кровью поганою. Ты выйди лучше с ним в чисто поле силой померяться.
Тугарин на те слова разобиделся, выходил из-за столов дубовых да из палаты вон, садился на добра коня. А тугаринов конь не простой был, были у того коня крылья бумажные. Взвился Тугарин на бумажных крыльях под облака, по синему небу полётывает, честной народ попугивает.
Вскочила княгиня Апраксия на резвы ноги, стала Алёше пенять:
— Мужичина ты, деревенщина! Обидел, не дал посидеть другу милому!
Выходил тут Алёша на широкий двор, молился Христу Спасителю да Святой Божьей Матери:
— Господи, пошли тучу с дождём на Тугарина поганого!
Алёшины молитвы доходчивы, послал Бог тучу среди ясного неба. Пошёл дождь-град, намочил Тугаринову коню крылья бумажные, упал Тугарин на сыру землю.
Алёшенька наряжается наскоро, садится на добра коня, берёт сабельку острую, скачет к Тугарину Змеевичу. Стали они биться-ратиться, да Алёша вёрток был, соскочил он с добра коня, подвернулся под коня Тугаринова, под гриву лошадиную. Смотрит Тугарин по чисту полю, ищет, где Алёша растоптан лежит, а Алёша тут из-под гривы выскакивает, выхватывает сабельку острую, рубит Тугарину буйну голову. Покатилась голова с плеч как пуговица, свалилось тело на сыру землю.
Садился Алёша опять на добра коня, наколол Тугаринову голову на копье, да поехал в стольный Киев-град. Глядит княгиня Апраксия в резное окошечко, говорит таковы слова:
— Видно молодца по поездочке. Едет милый друг Тугарин Змеевич, везёт на копье алёшину голову.
Отвечает ей Владимир-князь:
— Ты не ври, княгиня-мать, не обманывай! Едет то могучий русский богатырь Алёша Попович млад, везёт поганую Тугаринову голову.
Кинул Алёша Тугаринову голову в окно стекольчатое, говорил таковы слова:
— Ты бери, княгиня, Алёшину голову, то тебе Тугарин из чиста поля прислал.
Говорил ему Владимир-князь:
— Гой еси, Алёшенька Леонтьевич! Нынче сослужил ты мне службу великую. Живи-ка ты теперь в Киеве, служи-ка мне, князю Владимиру. Буду тебя чествовать-жаловать.
Алёша Владимира не ослушался, стал служить ему верой-правдою. То старина, то и деяние, на том былина заканчивается.


Алеша Попович и Тугарин Змеевич. ОРИГИНАЛ.

Из далече‑далече, из чиста поля
Тут едут удалы два молодца,
Едут конь‑о‑конь да седло‑о‑седло,
Узду‑о‑узду да тосмяную,
Да сами меж собой разговаривают:
«Куды нам ведь, братцы, уж как ехать будет?
Нам ехать – не ехать нам в Суздаль град?
Да в Суздале‑граде питья много,
Да будет добрым молодцам испропитися, ‑
Пройдет про нас славушка недобрая.
Да ехать – не ехать в Чернигов‑град?
В Чернигове граде девки хороши,
С хорошими девками спознаться будет,
Пройдёт про нас славушка недобрая.
Нам ехать – не ехать во Киев‑град?
Да Киеву‑городу на оборону,
Да нам, добрым молодцам, на выхвальбу».
Приезжают ко городу ко Киеву,
Ко тому же ко князю ко Владимиру,
Ко той же ко гриденке ко светлоей.
Ставают молодцы да со добрых коней,
Да мецют коней своих невязаных,
Никому‑то коней да неприказанных,
Никому‑то до коней да, право, дела нет.
Да лазят во гриденку во светлую,
Да крест‑от кладут‑де по‑писаному,
Поклон‑от ведут да по‑ученому,
Молитву творят да все Исусову.
Они бьют челом на вси четыре стороны,
А князю с княгиней на особинку:
«Ты здравствуй, Владимир стольнокиевской!
Ты здравствуй, княгина мать Апраксия!»
Говорит‑то Владимир стольнокиевской:
«Вы здравствуй, удалы добры молодцы!
Вы какой же земли, какого города?
Какого отца да какой матушки?
Как вас молодцов да именём зовут?»
Говорит тут удалой доброй молодец:
«Меня зовую Олёшей нынь Поповицём,
Попа бы Левонтья сын Ростовского,
Да другой‑от Еким – Олёшин паробок».
Говорит тут Владимир стольнокиевской:
«Давно про тя весточка прохаживала,
Случилося Олёшу в очи видети.
Да перво те место да подле меня,
Друго тебе место – супротив меня,
Третье тебе место – куды сам ты хошь».
Говорит‑то Олёшенька Поповиць‑от:
«Не седу я в место подле тебя,
Не седу я в место супротив тебя,
Да седу я в место куды сам хоцю,
Да седу на пецьку на муравленку,
Под красно хорошо под трубно окно».
Немножно поры де миновалося
Да на пяту гриня отпиралася,
Да лазат‑то чудо поганоё,
Собака Тугарин был Змеевич‑от.
Да Богу собака не молится,
Да князю с княгиней не кланятся,
Князьям и боярам он челом не бьет.
Вышина у собаки ведь уж трех сажон,
Ширина у собаки ведь двух охват,
Промеж ему глаза да калена стрела,
Промеж ему ушей да пядь бумажная.
Садился собака он за дубов стол,
По праву руку князя он Владимира,
По леву руку княгины он Апраксии.
Олёшка на запечье не утерпел:
«Ты ой есь, Владымир стольнокиевской!
Али ты с княгиной не в любе живешь?
Промежу вами чудо сидит поганое,
Собака Тугарин‑от Змеевич‑от».
Принесли‑то на стол да как белу лебедь,
Вынимал‑то собака свой булатен нож,
Поддел‑то собака он белу лебедь,
Он кинул, собака, ей себе в гортань,
Со щеки‑то на щеку перемётыват,
Лебяжье костьё да вон выплюиват.
Олёша на запечье не утерпел:
«У моего у света у батюшка,
У попа у Левонтья Ростовского
Было старо собачишшо дворовоё,
По подстолью собака волочилася,
Лебяжею костью задавилася,
Собаке Тугарину не минуть того, ‑
Лежать ему во далече в чистом поле».
Принесли‑то на стол да пирог столовой.
Вымал‑то собака свой булатен нож,
Поддел‑то пирог да на булатен нож,
Он кинул, собака, себе в гортань.
Олёша на запечье не утерпел:
«У моего у света у батюшка,
У попа у Левонтья Ростовского
Было старо коровишшо дворовое,
По двору‑то корова волочилася,
Дробиной корова задавилася,
Собаке Тугарину не минуть того, ‑
Лежать ему во далечем чистом поле».
Говорит‑то собака нынь Тугарин‑от:
«Да што у тя на запечье за смерд сидит,
За смерд‑от сидит да за засельщина?»
Говорит‑то Владымир стольнокиевской:
«Не смерд‑от сидит да не засельщина,
Сидит руськой могучей да богатырь
А по имени Олёшенька Попович‑от».
Вымал‑то собака свой булатен нож,
Да кинул собака нож на запечьё,
Да кинул в Олёшеньку Поповиця.
У Олёши Екимушко подхватчив был,
Подхватил он ведь ножицёк за черешок;
У ножа были припои нынь серебряны,
По весу‑то припои были двенадцать пуд.
Да сами они‑де похваляются:
«Здесь у нас дело заезжее,
А хлебы у нас здеся завозныя,
На вине‑то пропьём, хоть на калаче проедим».
Пошел‑то собака из застолья вон,
Да сам говорил‑де таковы речи:
«Ты будь‑ко, Олёша, со мной на полё».
Говорит‑то Олёша Поповиць‑от:
«Да я с тобой, с собакой, хоть топере готов».
Говорит‑то Екимушко да паробок:
«Ты ой есь, Олёшенька названой брат!
Да сам ли пойдешь али меня пошлешь?»
Говорит‑то Олёша нынь Поповиць‑от:
«Да сам я пойду да не тебя пошлю».
Пошел Олёша пеш дорогою,
В руки взял шалыгу подорожную
Да этой шалыгой подпирается.
Он смотрел собаку во чистом поле –
Летает собака по поднебесью,
Да крыльё у коня ноньце бумажноё,
Он в та поры Олёша сын Поповиць‑от,
Он молится Спасу Вседержителю,
Чудной Мати Божьей Богородици:
«Уж ты ой еси, Спас да Вседержитель наш!
Чудная есть Мать да Богородиця! Пошли,
Господь, с неба крупна дождя, Подмочи,
Господь, крыльё бумажноё, Опусти,
Господь, Тугарина на сыру землю».
Олёшина мольба Богу доходна была,
Послал Господь с неба крупна дождя,
Подмочилось у Тугарина крылье бумажное,
Опустил Господь собаку на сыру землю.
Да едёт Тугарин по чисту полю,
Кричит он, зычит да во всю голову:
«Да хошь ли, Олёша, я конем стопчу?
Да хошь ли, Олёша, я копьем сколю?
Да хошь ли, Олёша, я живком сглону?»
На то де Олёшенька ведь вёрток был –
Подвернулся под гриву лошадиную.
Да смотрит собака по чисту полю:
«Да где же Олёша нынь стоптан лежит?»
Да в та поры Олёшенька Поповиць‑от
Выскакивал из‑под гривы лошадиноей,
Он машет шалыгой подорожною
По Тугариновой де по буйной головы.
Покатилась голова да [с] плеч как пуговиця,
Свалилось трупьё да на сыру землю.
Да в та поры Олёша сын Поповиць‑от
Имает Тугаринова добра коня,
Левой‑то рукой да он коня держит,
Правой‑то рукой да он трупьё секет.
Россек‑то трупьё да по мелку частью,
Розметал‑то трупьё да по чисту полю,
Поддел‑то Тугаринову буйну голову,
Поддел‑то Олёша на востро копье,
Повез‑то ко князю ко Владымиру.
Привез‑то ко гриденке ко светлоей,
Да сам говорил де таковы речи:
«Ты ой есь, Владимир стольнокиевской!
Буде нет у тя нынь пивна котла, ‑
Да вот те Тугаринова буйна голова;
Буде нет у тя дак пивных больших чаш, ‑
Дак вот те Тугариновы ясны оци;
Буде нет у тя да больших блюдишшов, ‑
Дак вот те Тугариновы больши ушишша».
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Добрыня в отъезде и неудавшаяся женитьба Алеши.
С именем Добрыни связан также другой сюжет, а именно рассказ о его отъезде и неудавшейся женитьбе Алеши. Это, пожалуй, самая распространенная из всех русских былин. Она была записана свыше 160 раз. Это не значит, что данная былина — лучшая из всех. Но это значит, что по своему характеру и по своим достоинствам она отвечает самым широким народным вкусам.
Сюжет этой песни, а именно возвращение мужа ко дню новой свадьбы своей жены, — весьма древен и известен очень многим народам. Этот сюжет лежит в основе «Одиссеи». Он известен и многим народам СССР. Русские читатели хорошо знают, например, азербайджанскую сказку об Ашик-Керибе в изложении Лермонтова. В Европе этот сюжет знают славянские, германские и романские народы. У русских он известен не только в форме песни; в несколько иной версии он был записан как сказка.2 Хотя имеется огромная посвященная этой песне литература, те социальные и семейные отношения, которые дали начало этому сюжету, еще не определены с такой степенью убедительности, чтобы могли считаться общепризнанными. Только широкое исследование с этой точки зрения сможет определить те конкретные условия, в силу которых данный сюжет возник у различных народов на определенной ступени их общественного развития. Русский материал и в данном случае — наиболее полный и художественно наиболее значительный. Былина об отъезде Добрыни должна рассматриваться как типично русская былина, по содержанию своему находящаяся на грани со сказкой.
Начинается эта былина с отъезда Добрыни. Цель его поездки изображается очень различно, и не в ней здесь дело. Он, например, едет в поле искать себе супротивника, или Владимир посылает его с каким-нибудь не очень определенно высказанным поручением, вроде «побить силушки двенадцать орд» или «получить с царя Дона выходы за 12 лет» и т. д. Добрыня в подобных случаях жалуется матери, хотя жалобы эти здесь и менее уместны, чем в былине о Добрыне-змееборце, для которой они исконны. Но есть и более интересные и определенные поручения: Добрыня едет, например, на заставу беречь Киев. В таких случаях жалоб, конечно, нет и быть не может. Очень часто певцы вообще ничего не сообщают о том, куда и с какой целью Добрыня едет. Не эта поездка составляет предмет песни, и певца будут занимать не приключения Добрыни, а приключения его оставшейся жены. Добрыня сперва очень нежно прощается с матерью и затем гораздо более холодно с женой. Часто жена первая выбегает к нему прощаться. Для Добрыни на первом месте стоит мать, а не жена. Он завещает жене ждать его трижды по три года (или 6, 12 и т. д. лет), после чего она вольна выходить за другого. Он дает ей полную свободу выходить за кого она захочет, с одним только исключением: она не должна выходить за Алешу Поповича. Причины, почему дается такой запрет, бывают различны. Преобладают две: Алеша — крестовый брат Добрыни, а «крестовый брат пуще родного». Другая причина состоит в том, что Алеша — «бабий пересмешник».
Этим эпитетом буржуазная наука пользовалась, чтобы изобразить весь облик народного героя как тип героя отрицательного и безнравственного. Под «бабьим пересмешником» она понимала прельстителя и соблазнителя женщин, для которого не существует женской чести. Между тем эти слова говорят совсем не о том. Под «бабьим пересмешником» понимается, что Алеша не склонен относиться к женщинам серьезно. Он — вообще шутник, весельчак и балагур; свою склонность к шуткам и подтруниванию он особенно часто проявляет при женщинах. Достаточно вспомнить, как, например, в былине о его бое с Тугариным он головой Тугарина пугает баб-портомойниц на Днепре. Но это не означает, что Алеша как тип, как герой — отрицательная фигура, даже в его отношении к женщинам, что станет яснее, когда будет рассмотрена вся песня о его неудачной женитьбе.
Можно полагать, что исконная и более древняя причина запрета выходить за Алешу состоит в том, что Алеша — «крестовый» брат, побратим Добрыни. Жена побратима священна и недоступна для другого побратима, и этот запрет простирается за пределы смерти. Об этом у Добрыни и Алеши «положена заповедь», и об этом Добрыня и сообщает жене. Эта более древняя причина запрета была заменена другой, более соответствующей характеру Алеши. Алеша и Добрыня в этой песне противопоставлены не только как соперники, но и как типы, как характеры, что придает песне особую жизненность и правдивость. Выдержанный, хорошо воспитанный, умеющий держать себя Добрыня и несдержанный, живой и непосредственный Алеша — прямые противоположности. Поэтому Добрыня иногда недолюбливает Алешу.
Конфликт в этой былине приобретает особый интерес и остроту потому, что он назревает между двумя русскими героями, причем оба они — настоящие, подлинные герои, соратники по подвигам, братья по общему для них великому делу, делу защиты родины. По существу такие герои не могут стать антагонистами в полном смысле этого слова, не могут стать врагами. Отсюда вытекает невозможность кровавого исхода этого конфликта. В русском эпосе этот конфликт — и это специфическая русская особенность трактовки этого сюжета — всегда в конечном итоге принимает шуточный характер и исход, соответственно образу Алеши — главного действующего здесь лица.
Белинский прекрасно понимал, что, при всех приписываемых народом недостатках Алеши, он все же настоящий герой, ровня Добрыне, и что между ними не может произойти кровавое столкновение. «А впрочем, они братья названые и взаимно уважают друг друга в качестве сильных, могучих богатырей. Оба этих характера — два разные типа народной фантазии, представители разных сторон народного сознания».
Мы привыкли, что героем песни является тот, кто в начале ее отправляется в путь. Здесь дело происходит иначе. Уезжая, Добрыня исчезает для слушателей, и судьба его остается неизвестной. Былина следит не за уехавшим Добрыней, а за оставшейся женой его. Она является одним из главных действующих лиц этой былины, что делает песню особенно популярной в женской среде.
Эпос еще не достиг такой степени художественного развития, чтобы певцы смогли справиться с задачей изображения событий, которые происходят на двух театрах действия одновременно. В старинном фольклоре всегда имеется только один театр действия. Это связано с тем, что еще не выработалась способность понимать время и пространство обобщенно. Эпос знает только эмпирическое время и эмпирическое пространство, то есть время
и пространство, в данный момент окружающие героя. Никакого же другого времени и пространства для других возможных героев, которые действовали бы одновременно с главным героем, но в других местах, еще не существует. По этой же причине время и пространство, то есть совершающиеся в них события, не знают перерывов. В силу этого былина не может сообщать о том, что происходит с Добрыней, если повествование идет о его жене. Но этот закон у лучших певцов уже начинает преодолеваться. Так, у Трофима Григорьевича Рябинина слушатель узнаёт как о приключениях Добрыни, так и о приключениях его жены. Рябинин заполнил пустующий театр действия тем, что вставил в эту былину другую, а именно былину о Добрыне и Василии Казимировиче. Такое соединение вышло художественно удачным и убедительным. Некоторые попытки в этом направлении есть и у других певцов.
Кто жена Добрыни, об этом певцы ничего не сообщают. Иногда эта былина присоединена к былине о женитьбе Добрыни, составляя ее продолжение. В таком случае его жена — богатырка, поленица, которую он победил в бою. Но с вступлением в брак она теряет свою богатырскую силу и становится обыкновенной женщиной. Можно предполагать, что былина о женитьбе Добрыни и песня о неудачной женитьбе Алеши первоначально были совершенно самостоятельными, не связанными одно с другим художественными произведениями. Сюжет песни об Алеше и Добрыне чрезвычайно древен и был известен задолго до того, как сложились фигуры Алеши и Добрыни. Их имена были приурочены к этому сюжету, как сюжет боя отца с сыном был приурочен к имени и образу Ильи.
Жена Добрыни всегда верна своему мужу. Это уже не Марья-лебедь Лиходеевна, это русская женщина в ее правдивости и простоте. Но назначенный срок подходит к концу, и являются женихи, вернее — один жених, а именно тот самый Алеша, от которого предостерегал жену Добрыня.
Здесь необходимо обратить внимание на одну деталь, чрезвычайно важную для понимания всей песни. Алеша никогда не делает ни малейших попыток соблазнить жену Добрыни в течение тех лет, которые Добрыня себе выговорил. Он появляется на горизонте только тогда, когда срок истек, то есть когда рука Настасьи Никитишны свободна, и появляется не как обманщик, а как жених, действующий совершенно открыто. Народ всегда настойчиво подчеркивает, что срок уже миновал, и даже миновал с избытком. Так, в онежской былине читаем:


Я исполнила заповедь мужнюю,
Я ждала Добрыню цело шесть годов:
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Я исполню заповедь свою женскую,
Я прожду Добрынюшку друго шесть годов:
Так сполнится времени двенадцать лет,
Да успею я и в ту пору замуж пойти.
(Рыбн. 26)


Не всегда Настасья удваивает срок ожидания. Если Добрыня требовал 9 лет, она ждет 12 (Григ. I, 19). Чаще всего события начинаются через год после окончания срока: если дано было 12 лет, проходит 13, после 15-летнего срока проходит еще один, 16-й год (Григ. III, 1, 49). Во всяком случае подчеркивается: «Прошло ей, Никулишне, все сполна 12 лет» (К. Д. 21). Вопрос о сроке отнюдь не мелкий и не случайный, и певцы, которые с такой настойчивостью сообщают об истечении срока, это прекрасно ощущают. Вопрос этот имеет первостепенное значение для понимания характера сюжета и действующих лиц. Если Алеша выступает до окончания положенного срока, он действует как соблазнитель и бесчестный нарушитель супружеской верности. Такие случаи встречаются, хотя и крайне редко (Григ. III, 57: дано 15 лет, проходит 10). Жена, нарушающая срок, в таких случаях также предстает в нелестном свете. Но, как уже указано, такие случаи встречаются весьма редко и представляют собой искажение основного замысла.
Жена Добрыни — верная супруга. Уже после того, как истек срок, она отвергает сватовство Алеши, так как она не уверена в смерти мужа. Для нее не срок важен: для нее важно, что, несмотря на срок, муж все еще может оказаться живым и вернуться к ней. Она, например, соглашается на замужество только после того, как по мужу будет отслужена панихида.
Алеша считает, что теперь, когда истекли все сроки, он имеет право на то, чтобы домогаться ее руки. Как мы увидим, также считает и сам Добрыня, что будет видно в конце песни, и народ, сложивший эту песню. За то, что Алеша домогался руки Настасьи, его никто не укоряет.
Но за Алешей Поповичем имеется вина другая, и эта вина ему не прощается. Видя упорство, с каким Настасья отказывает ему, понимая, что Настасью нельзя будет склонить на брак, пока Добрыня еще может оказаться живым, он пускается на хитрость. Мы уже знаем, что Алеша вообще хитроват и сметлив и что эта хитрость весьма помогает ему в борьбе с врагами. Но когда Алеша пускается на хитрость, чтобы отвоевать жену, то народ, правда, не вменяет это ему в смертный грех, но все же заставляет Алешу довольно чувствительно поплатиться за такую попытку и попасть в неловкое и позорное положение. Хитрость эта состоит в том, что Алеша пускает (или иногда поддерживает) слух, будто Добрыня убит. Он приезжает с поля и сообщает, будто бы видел его мертвым.


А припустил таку славушку нехорошую,
Что Добрыню видел, под кустиком убит лежит.
(Григ. III, 1)


Описание трупа обычно дается довольно подробно: Добрыня будто бы лежит под кустом, вороны расклевали его тело, сквозь труп проросла трава и лазоревые цветы. Такое описание явно рассчитано на то, чтобы разжалобить Настасью и чтобы придать этому известию правдоподобие. В одном случае он даже привозит с собой голову и выдает ее за голову Добрыни (Григ. III, 57).
Сюжет неудавшейся женитьбы Алеши не относится и внутренне не может относиться к киевскому циклу. Содержание его составляет не охрана или защита границ или интересов киевского государства. Но певцы чрезвычайно искусно вовлекают в интригу фигуру Владимира. Такое вовлечение — несомненно более позднее привнесение, когда образ Владимира уже подвергся окончательному народному осуждению. Художественно оно чрезвычайно удачно. В тех случаях, когда привлекается в повествование Владимир, он становится носителем зла. Владимир — великий любитель подобных дел. Он берется за устройство этой свадьбы и засылает к Настасье или ее матери сватов.


И прошло времени шесть годов,
И стал солнышко Владимир-князь подхаживать,
Посватывать и подговаривать
Молодой Настасье Никулишной
За смелого за Алешу за Поповича.
(Рыбн. 41)


В этом случае, однако, она сдается только через шесть лет после срока. Владимир насильно заставляет Настасью согласиться на брак. Он действует не только уговорами, но и угрозами. Он грозит отдать ее в портомойницы или, еще хуже, изгнать ее из Киева:


Если не пойдешь замуж за Алешеньку Поповича,
Так не столько во городе во Киеве,
Не будет тебе места и за Киевом.
(Рыбн. icon_cool.gif


Эта неопределенная угроза, однако, конкретно страшна, и Настасья это понимает. При таких условиях Настасье приходится сдаваться, и происходит венчание и свадебный пир. Впрочем, надо отметить, что степень добровольности или вынужденности согласия у разных певцов бывает различна. В то время как одни изображают Настасью как жертву насилия со стороны Владимира, другие подчеркивают, что она сама нарушила слово,
выходя именно за Алешу, за которого Добрыня не давал ей воли выходить.
К моменту свадебного пира возвращается Добрыня. О происшедшем он или ничего не знает и попадает домой в этот день случайно, или он узнает об этом от своего вещего коня или от вещей птицы и т. д. и спешит домой.
Мать часто не сразу узнает его. Он обычно требует себе одежды калики или скомороха и идет на половину своей жены, либо во дворец Владимира, где происходит свадебный пир. Появление на свадебном пиру скомороха никого не удивляет, и ему указывают соответственное его положению не очень почетное место на печке, куда Добрыня и садится. Добрыня просит разрешения поиграть. Выше, при разборе былины о Садко, можно было отметить, что игра Садко отражает высокую древнерусскую музыкальную культуру народа. То же можно сказать о игре Добрыни. Хотя он одет скоморохом, но играет не как скоморох, а совсем по-иному. Певцы передают то глубокое впечатление, которое производят игра и пение Добрыни:


Натягивал тетивочки шелковые
На тые струночки золоченые,
Учал по струночкам похаживать,
Учал он голосом поваживать...
Ан от старого все до малого
Тут все на пиру призамолкнули,
Сами говорят таково слово:
Что не быть это удалой скоморошине,
А тому ли надо быть русскому,
Быть удалому доброму молодцу.
(Рыбн. 26)


Слушающие отвечают на игру не только глубоким молчанием, но и слезами. Иногда плачет Евпраксия, жена Владимира, иногда мать Добрыни, иногда его жена Настасья Никулишна. Присутствующие здесь скоморохи и гусляры-профессионалы вынуждены признать, что он играет лучше их всех и что такой игры они никогда не слышали.


На пиру игроки все приумолкнули,
Все скоморохи приослухались.
Эдакой игры на свете не слыхано,
На белоем не видано.
(Рыбн. icon_cool.gif


В некоторых случаях мать, в других жена или кто-нибудь из гостей вспоминает Добрыню: такие же у него были гусли, и так же он играл.
Так подготовляется узнавание Добрыни. Игра восхищает даже Владимира, который меньше всех способен плакать от музыки. Теперь он предлагает ему место на пиру по выбору, и Добрыня садится против молодой. Он просит милости: разрешить ему поднести ей чару вина и поздравить ее. Иногда, наоборот, он принимает чару из ее рук и выпивает до дна. В обоих случаях, поднося своей жене чару или возвращая ее, он бросает на дно кольцо. Так он дает себя узнать своей жене. Она первая его узнает. Следует сцена, чрезвычайно выразительная по своей реалистичности и характерная для стиля всей этой былины: Настасья перепрыгивает через стол и бросается прямо в объятия своего мужа. Сдержанный Добрыня несколько озадачен такой непосредственностью своей жены; он говорит:


А и ты, душка Настасья Никулишна!
Прямо не скачи, не бесчести стол;
Будет пора, кругом обойдешь.
(К. Д. 21)


Но этот непосредственный ее жест выражает самые глубокие, самые сокровенные чувства: она любит и признает только своего мужа, Добрыню, у нее никогда нет ни малейших колебаний или сомнений. И значит, настоящей вины, которая хоть отдаленно напоминала бы неверность или измену, за ней нет. Ее муж считался умершим, она вынуждена была выйти за другого. Она вышла за Алешу не потому, что этого хотела, а потому, что ее к этому принудили. Тем не менее она все же чувствует себя виноватой. В чем, собственно, состоит ее вина, об этом никогда ничего не говорится. Настасья ее не определяет, но чувствует. Поэтому она бросается своему мужу в ноги.


Ты прости-тко, прости бабу глупую,
Твою женку прости неразумную!
(Кир. II, 11)


Добрыня всегда ее прощает и принимает. Он подымает ее со словами:


Живи-тко, живи по-прежнему.


Так певцы вместе с Добрыней произносят суд над его женой и оправдывают ее. Теперь предстоит суд над Алешей. Добрыня никогда не обвиняет его в том, что он сватался; в этом он прощает его сразу. Вина его в другом: в том, что он принес ложное известие о смерти Добрыни, что он действовал обманом. Хотя об этом нигде не говорится, но надо предполагать, что без такой хитрости Алеша никогда не добился бы согласия Настасьи. Не в том беда, что он сватался, а в том, что для достижения своей цели он прибегал к не совсем безупречным средствам. Другие певцы устами Добрыни ставят Алеше в вину то, что он заставил плакать Добрынину мать.


Я за это тебя да я тебя прощу,
Что ты взял мою да молоду жену,
А за другое дело да тебя нельзя простить:
Уж ты ездил, Алеша, во чистом поле,
А увидел меня, видно, да видно мертвого,
А привез ты славушку вот нехорошую
Ко моей ты родимой да родной матушке,
Оскорбил ты матушку мою несчастную.
(Григ. III, 1)


В тех случаях, когда Добрыня укоряет Алешу именно за это, он не склонен его щадить: он «стукает» его о кирпищат пол и ударяет его шалыгой. Алеша должен терпеть: он не делает ни малейших попыток к сопротивлению, так как моральное превосходство Добрыни и сознание своей вины парализуют его. В этих случаях посредником иногда выступает Илья Муромец. Он удерживает Добрыню от слишком яростных нападений на Алешу и призывает к примирению:


Помиритесь-ка, братьица крестовые.
(Марк. 6)


Но Добрыня и сам не слишком трагически относится к происшедшему. В тех случаях, когда нет ложного известия о смерти, так опечалившего его мать, он наказывает Алешу тем, что перед лицом всех гостей издевается над ним, — подчеркивает то неловкое положение, в которое Алеша поставил себя своей брачной затеей. Добрыня ему низко кланяется и поздравляет его.


Поздравлять стал Алешеньку со свадебкой,
И кланяется Алешеньке Поповичу,
Да и сам из речей да выговаривает:
Ты здорово женился, Алешенька, да тебе не с кем спать.
(Григ. III, 49)


Такое ядовитое поздравление, может быть, еще хуже, чем поучение шалыгой. Но Алеша его заслужил.
Но есть в былине еще и третье лицо, над которым произносится суд, и это третье лицо — Владимир. Тут невозможно никакое прощение и неуместны шутки.
Говорил Добрыня сын Никитинич:


Что не дивую я разуму-то женскому,
Что волос долог, да ум короток:
Их куда ведут, они туда идут,
Их куда везут, они туда едут.
А дивую я солнышку Владимиру
Со молодой княгиней со Апраксией;
Солнышко Владимир тот тут сватом был,
А княгиня Апраксия свахою,
Они у живого мужа жену просватали!
(Рыбн. 26)


Владимир изображается непосредственным виновником всего происшедшего. Если положение женщин в древней Руси было такое что они «идут, куда их ведут», то Владимир ни от кого не зависит и злоупотребляет своей властью в целях нечистой интриги.
Но данный сюжет в русской народной поэзии никогда трагически не трактуется. Песня пронизана жизнерадостностью и моральным здоровьем. Занимательность основного повествования и его быстрое развитие, разнообразие характеров и их столкновений, соединение моментов суровых и величественных с трогательными и комическими, благополучный конец, при котором правда торжествует, а зло носит не настолько резкий характер, чтобы затрагивать основные нравственные устои и требовать сурового наказания, и может быть наказано сравнительно легко путем насмешки, — все это объясняет, почему эта былина так широко распространена и так любима народом, хотя другие былины и превосходят ее глубиной и значительностью замысла.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Булат Еремеевич.


Булат Еремеевич
У князя у Сергея
Было пированьице, пир,
На князей, на дворян,
На русских защитников – богатырей
И на всю поляницу русскую.
Красное солнышко на дне,
Да и пир идет на веселе;
Все на пиру пьяны да веселы,
За тым за столом за дубовым
Сидит богатырь Булат Еремеевич,
Князюшка Сергей Киевский
По столовой похаживает,
Золотыми бубенчиками трясет,
И говорит таковы слова:
«Ай же ты, Булат Еремеевич!
Что же ты не ешь, не пьешь и не кушаешь,
Али не нравится тебе чего ,
Или место было не по отчине? »
Воспроговорит Булат Еремеевич.
«Князюшка Сергей Киевский,
Место было по отчине,
Да и есть и пить не хочется,
Может сделать для вас добро дельяце ?»
Вот Князюшка Милостливый ответил.
«Давай Булатушка, убей-ка татар поганьих ,
Да и привези мне лебедь белую,
А тебя озолочу да осеребрю »
Тогда Булат Еремеевич,
Скоро встает на резвы ноги,
Выходит из столовья,
Седлает он своего добра коня,
Взимает палицу сорокапудовую,
Взимает для пути, для дороженьки
Одно свое ножище кинжалище.
Садился Булат на добра коня,
Да и поедет ко синему морю татар убивать,
Приехал богатырюшка ко синему морю,
Видит стайку татарскую,
Да и поскакал тараном,
Всю стайку поганью убил,
Три татара бежали ко берегу,
Да и в воду бросалися,
Но у Булатушки ножище-кинжалище,
Махнет Булатушка – улица,
Отмахнет назад – промежуточек,
И вперед просунет – переулочек.
Убил он всех татар поганыих.
Садился Булат на добра коня,
Пришел он в место священное,
Сидит там лебедь белыя,
Да и спрашивает он,
«Ты красна лебедь белая,
Да выслушай богатыря то русского,
Я Князюшке Киевскому дельяце выполнить обещал,
Я тебя красна лебедь белую привезти должен,
Да и будешь ты в княжеском дворце жить,
Да согласна ли ты красна лебедь белая ? »
Отвечает лебедь богатырю,
«Да убил ли татар поганьих при синем море,
Не ел ,не пил ,не хвастал ли на пире княжеском ? »
Булат Еремеевич ответил,
«Убил я татар да поганьих,
Да не ел, не пил и хвастал я на пиру »
Лебедь белая согласилась ,
Поехал богатырь на Киев,
Коня к столбу к точеному привязал,
Да и пошел в столовью, да на пир,
Князюшка Сергей Киевский
По столовой похаживает,
Подходит богатырь к князю,
Да и князь его спрашивает,
«Привез ли ты мне лебедь белую,
Белу лебедь живьем в руках,
Не ранену лебедку, не кровавлену?»
Говорит Булат Еремеевич,
«Князушка Сергей Киевский,
Принес я вам красну лебедь белую,
Да и покушать захотелось мне,
Ненадо меня озолачивать да осеребрять,
Я ведь защитник земли русской ! »
И князь рад подарку был,
Да и Булат впору наелся, напился,
Да и нахвастался.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Бутман Колыбанович

Как про бедного сказать да про белого,
Про удалого сказать дородна молодца.
Он и ходит‑де, удалый добрый молодец,
На цареве‑то ходит большом кабаке,
На кружале он ходит государевом;
Он и пьет много, детина, зелена вина,
Он не чарою пьет, сам не стаканами,
Он откатыват бочки‑сороковочки;
Во хмелю‑то сам детина выпивается,
Из речей‑то Бутман‑сын вышибается:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Пригожались у царя люди придворные,
Как придворные люди – губернаторы,
Губернаторы, люди толстобрюхие;
Они скоро пошли, царю доносили:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со ярости Петр сын Алексеевич!
У тя ходит на цареве большом кабаке,
На кружале‑то ходит государевом
Молодой сын Бутман да Колыбанович;
Он и пьет много, детина, зелено вино,
Он не чарою пьет да не стаканами,
Он откатыват бочки‑сороковочки;
Во хмелю‑ту детина выпивается,
Из речей‑то Бутман‑сын похваляется:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Как горяча его кровь да разгорелася,
Могучи его плеча да расходилися,
Не увидел бы надежа свету белого,
Он послал бы трех слуг да немилостливых,
Немилостивых слуг да нежалостливых:
«Как сковать его, связать да так ко мне тащить».
Как пошли они, палачи все буятные,
Подошли они, Бутману низко кланялись:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Ты пойдем ко царю да на почестен пир,
Пировать‑столовать да яства кушати». ‑
«Вы постойте‑ка, ребята, поманитесь же,
Уж я выпью же чару зелена вина,
Я не малую чару – полтора ведра».
Уж берет‑то он чару единой рукой,
Выпиват он чару единым духом.
Не окатила эта чара ретиво сердцо,
Не взвеселила эта чара буйну голову:
«Мы теперича пойдем да на почестен пир».
Подошли они ко гриням богатырскиим,
Как во те же палаты белы каменны,
Он ставал перед царя да на резвы ноги,
Как на те же коленки богатырские:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со яростью Петр Алексеевич!
Ты зачто меня зовешь да зачто требуешь?
Уже что же я тебе нонче наделал так?
Уже что я тебе да напрокучил так?»
Говорит‑то надежа православный царь:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Уж ты ходишь на царевом большом кабаке,
На кружале ты ходишь государевом,
Уж ты пьешь же, Бутман, да зелено вино,
Во хмелю ты, детина, выпиваешься,
Во речах ты, детина, шибоват живешь:
«Уж я силушкою буду царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Засажу я тебя в стены каменны,
Я замкну тебя в замки окованы,
Я ссеку‑де, срублю у тебя буйну голову».
Говорит же Бутман сын Колыбанович!
«Ты попомни‑ка, надежа, сам подумай‑ка,
Когда был ты, надежа, во чужой земле,
Уж ты был во земле да во поганой же,
Как во той во орде да во проклятой же,
Тебя кто же оттуль тогда повыкупил,
Тебя кто же оттуль тогда повыручил,
Тебя кто же оттуль тогда на свет спустил?»
«Не пустым ты, детина, похваляешься!
Уж я много тебе дам да золотой казны,
Города тебе дам да с пригородками,
Я села тебе дам да со деревнями». ‑
«Мне не надо твоя да золота казна,
Мне не надо города с пригородками,
Мне больши твои села со деревнями,
Только дай мне‑ка пить вина безденежно,
Как безденежно вина да бескопеечно».
Царь писал ярлыки да скоры грамоты,
Рассылал ярлыки на четыре стороны,
Чтобы пить ему вино безденежно,
Как безденежно, Бутману, бескопеечно.
Тут зашел‑то Бутман да во новый кабак,
Он и взял‑де он бочку под праву руку,
Он топнул‑де в пол да как правой ногой,
Как рассыпалась печь, печь кирпичная,
Как пошел‑де Бутман вон на улицу:
«Уж вы ой еси, голи все кабацкие!
У кого у вас болят нынь буйны головы,
Выходите за мной да вон на улицу!»

Источник: Печорские былины. Записал Н. [Е.] Ончуков. СПб., 1904. №14.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Василий Игнатьевич и Батыга.

Как из далеча было из чиста поля,
Из‑под белые березки кудревастыи,
Из‑под того ли с‑под кустичка ракитова,
А и выходила‑то турица златорогая,
И выходила то турица со турятами,
А и расходилися туры да во чистом поли,
Во чистом поле туры да со турицею.
А и случилося турам да мимо Киев‑град идти,
А и видели над Киевом чудным‑чудно,
Видели над Киевом дивным‑дивно:
По той по стене по городовыи
Ходит девица‑душа красная,
А на руках носит книгу Леванидову,
А не только читае, да вдвои плаче.
А тому чуду туры удивилися,
В чистое поле возвратилися,
Сошлися, со турицей поздоровкалися:
«А ты здравствуешь, турица, наша матушка!» –
«Ай здравствуйте, туры да малы детушки!
А где вы, туры, были, что вы видели?» –
«Ай же ты, турица, наша матушка!
А и были мы, туры, да во чистом поли,
А лучилося нам, турам, да мимо Киев‑град идти,
А и видели над Киевом чудным‑чудно,
А и видели над Киевом дивным‑дивно:
А по той стене по городовыи
Ходит‑то девица‑душа красная,
А на руках носит книгу Леванидову,
А не столько читае, да вдвои плаче».
Говорит‑то ведь турица, родна матушка:
«Ай же вы, туры да малы детушки!
А и не девица плаче, – да стена плаче,
А и стена та плаче городовая,
А она ведает незгодушку над Киевом,
А и она ведает незгодушку великую».
А из‑под той ли страны да с‑под восточныя
А наезжал ли Батыга сын Сергеевич,
А он с сыном со Батыгой со Батыговичем,
А он с зятем Тараканчиком Корабликовым,
А он со черным дьячком да со выдумщичком.
А и у Батыги‑то силы сорок тысячей,
А у сына у Батыгина силы сорок тысячей,
А у зятя Тараканчика силы сорок тысячей,
А у черного дьячка, дьячка‑выдумщичка,
А той ли той да силы счету нет,
А той ли той да силы да ведь смету нет:
Соколу будет лететь да на меженный долгий день,
А малою‑то птичике не облететь.
Становилась тая сила во чистом поли.
А по греху ли то тогда да учинилося,
А и богатырей во Киеве не лучилося:
Святополк‑богатырь на Святыих на горах,
А и молодой Добрыня во чистом поли,
А Алешка Попович в богомольной стороны,
А Самсон да Илья у синя моря.
А случилася во Киеве голь кабацкая,
А по имени Василий сын Игнатьевич.
А двенадцать годов по кабакам он гулял,
Пропил, промотал все житье‑бытье свое,
А и пропил Василий коня доброго,
А с той ли‑то уздицей тесмяною,
С тем седлом да со черкасскиим,
А триста он стрелочек в залог отдал.
А со похмелья у Василья головка болит,
С перепою у Василья ретиво сердцо щемит,
И нечим у Василья опохмелиться.
А берет‑то Василий да свой тугой лук,
Этот тугой лук, Васильюшко, разрывчатый,
Налагает ведь он стрелочку каленую,
А и выходит‑то Василий вон из Киева;
А стрелил‑то Василий да по тем шатрам,
А и по тем шатрам Василий по полотняным,
А и убил‑то Василий три головушки,
Три головушки Василий, три хорошеньких:
А убил сына Батыгу Батыговича,
А убил зятя Тараканчика Корабликова,
А убил черного дьячка, дьячка‑выдумщичка.
И это скоро‑то Василий поворот держал
А и во стольный во славный во Киев‑град,
А это тут Батыга сын Сергеевич,
А посылает‑то Батыга да скорых послов,
Скорых послов Батыга виноватого искать.
А и приходили‑то солдаты каравульные,
Находили‑то Василья в кабаки на печи,
Проводили‑то Василья ко Батыге на лицо.
А и Василий‑от Батыге извиняется,
Низко Василий поклоняется:
«Ай прости меня, Батыга, во такой большой вины!
А убил я три головки хорошеньких,
Хорошеньких головки, что ни лучшеньких:
Убил сына Батыгу Батыговича,
Убил зятя Тараканчика Корабликова,
Убил черного дьячка, дьячка‑выдумщичка.
А со похмелья у меня теперь головка болит,
А с перепою у меня да ретиво сердцо щемит,
А опохмель‑ка меня да чарой винною,
А выкупи‑ка мне да коня доброго ‑
С той ли‑то уздицей тесмяною,
А с тем седлом да со черкасскиим,
A триста еще стрелочек каленыих;
Еще дай ка мне‑ка силы сорок тысячей,
Пособлю взять‑пленить да теперь Киев‑град.
А знаю я воротца незаперты,
А незаперты воротца, незаложеные
А во славный во стольный во Киев‑трад».
А на те лясы Батыга приукинулся,
А выкупил ему да коня доброго,
А с той ли‑то уздицей тесмяною,
А с тем седлом да со черкасскиим,
А триста‑то стрелочек каленыих.
А наливает ему чару зелена вина,
А наливает‑то другую пива пьяного,
А наливает‑то он третью меду сладкого;
А слил‑то эти чары в едино место, ‑
Стала мерой эта чара полтора ведра,
Стала весом эта чара полтора пуда.
А принимал Василий единою рукой,
Выпивает‑то Василий на единый дух,
А крутешенько Василий поворачивалсе,
Веселешенько Василий поговариваё:
«Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,
Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,
Я могу теперь, Батыга, вострой сабелькой махать».
И дал ему силы сорок тысящей.
А выезжал Василий во чисто поле,
А за ты‑эты за лесушки за темные,
А за ты‑эты за горы за высокие,
А это начал он по силушке поезживати,
И это начал ведь он силушку порубливати,
И он прибил, прирубил до единой головы.
Скоро тут Василий поворот держал.
А приезжает тут Василий ко Батыге на лицо,
А и с добра коня Васильюшка спущается,
А низко Василий поклоняется,
Сам же он Батыге извиняется:
«Ай, прости‑ко ты, Батыга, во такой большой вины!
Потерял я ведь силы сорок тысящей.
А со похмелья у меня теперь головка болит,
С перепою у меня да ретиво сердцо щемит,
Помутились у меня да очи ясные,
А подрожало у меня да ретиво сердцо.
А опохмель‑ка ты меня да чарой винною,
А дай‑ка ты силы сорок тысящей,
Пособлю взять‑пленить да я Киев‑град».
А на ты лясы Батыга приукинулся,
Наливает ведь он чару зелена вина,
Наливает он другую пива пьяного,
Наливает ведь он третью меду сладкого;
Слил эти чары в едино место, ‑
Стала мерой эта чара полтора ведра,
Стала весом эта чара полтора пуда.
А принимал Василий единою рукой,
А выпивал Василий на единый дух,
А и крутешенько Василий поворачивалсе,
Веселешенько Василий поговаривае:
«Ай же ты, Батыга сын Сергиевич!
Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,
Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,
Я могу теперь, Батыга, острой сабелькой махать».
А дал ему силы сорок тысящей.
А садился Василий на добра коня,
А выезжал Василий во чисто поле,
А за ты‑эты за лесушки за темные,
А за ты‑эты за горы за высокие,
И это начал он по силушке поезживати,
И это начал ведь он силушки порубливати,
И он прибил, прирубил до единой головы.
А разгорелось у Василья ретиво сердцо,
А и размахалась у Василья ручка правая,
А и приезжает‑то Василий ко Батыге на лицо,
И это начал он по силушке поезживати,
И это начал ведь он силушку порубливати,
А он прибил, прирубил до единой головы.
А и тот ли Батыга на уход пошел,
А и бежит‑то Батыга, запинается,
Запинается Батыга, заклинается:
«Не дай Боже, не дай Бог да не дай детям моим,
Не дай дитям моим да моим внучатам
А во Киеве бывать да ведь Киева видать!»
Ай чистые поля были ко Опскову,
А широки раздольица ко Киеву,
А высокие‑ты горы Сорочинские,
А церковно‑то строенье в каменной Москвы,
Колокольный‑от звон да в Нове‑городе.
А и тертые калачики валдайские,
А и щапливы щеголихи в Ярославе‑городи,
А дешёвы поцелуи в Белозерской стороне,
А сладки напитки во Питере.
А мхи‑ты, болота ко синю морю,
А щельё‑каменьё ко сиверику,
А широки подолы пудожаночки,
А и дублёны сарафаны по Онеге по реки,
Толстобрюхие бабенки лешмозёрочки,
А и пучеглазые бабенки пошозёрочки.
А Дунай, Дунай, Дунай,
Да боле петь вперед не знай.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ВАСИЛИЙ ИГНАТЬЕВИЧ И БАТЫГА"

Былина вторая, о том, как пьяница Василий Игнатьевич хитростью победил татар.
В славном городе Киеве выходили из-под городской стены два тура круторогие, а навстречу турам выходила туриха, их мать родная. Говорила им туриха таковы слова:
— Ай же вы, малые туры, неразумные! Где вы, туры, были, что видели?
Отвечали ей туры малые:
— Ай же ты, родная матушка, видели мы чудо чудное, диво дивное! Ходила по стене красна девица, не столько ходила, сколько плакала. Плакала она, горевала зычным голосом.
Говорила им тут турья матушка:
— Глупые вы туры, неразумные! Это плакала не красна девица, это плакала стена городовая, слышала она победу над Киевом.
На другой день приехал к Киеву неверный царь, злой татарин Батыга со своим сыном Батыговичем, да с любимым зятем, да с хитрым мурзой зловыдумчивым. У Батыги силы сорок тысячей, у сына Батыговича сорок тысячей, у любимого зятя сорок тысячей, да у хитрого мурзы сорок тысячей. Обступили они Киев со всех четырёх сторон, посылает Батыга в Киев гонца.
Приходит гонец в славный Киев, к ласковому князю Владимиру, Богу не молиться, князю с княгиней не кланяется, садится на ременчат стул, говорит таково слово:
— Ты пожалуй нам, Владимир, поединщика, будет биться он с богатырями татарскими. А если не пришлёте к нам поединщика, побьём-разорим весь Киев, не оставим ни человека на семена.
Схватился тут Владимир за буйну голову, говорил он княгине таковы слова:
— По грехам моим беда пришла неминучая. Не осталось у меня в Киеве богатырей, некого послать поединщиком. Все богатыри-то от меня на Заставу ушли, некому выступить за стольный Киев-град, некому защитить меня с княгинюшкой. Один остался у меня горький пьяница Василий Игнатьевич, лежит в кабаке с похмельица.
А Василий Игнатьевич как услышал про татарское нашествие, выходил он из кабака княжеского, поднимался на стену городовую, на башню угловую. Взял Васька тугой лук, наложил стрелку калёную, натянул тетивочку шёлковую, пустил стрелу в шатры батыговы. Как пустил он стрелку калёную, так и убил за раз три головушки. Три головушки убил татарские самолучшие, одну — сына Батыговича, другую — зятя любимого, третью — хитрого мурзу зловыдумчивого.
Увидел тут Батыга, что пущена из Киева стрела калёная, да убила три головушки самолучшие. Зовёт Батыга татарина побольше всех, богатыря потолще всех, отправляет его к Владимиру найти виноватого, да привезти в его шатёр татарский.
Как поехал татарин в Киев-град, церквам Божьим он не кланяется, с князем да княгинею не здоровается, велит найти ему в Киеве виноватого, который пустил стрелку калёную.
Пошёл тут Владимир в кабак, нашёл он Ваську пьяного, говорит ему таковы слова:
— Ай же ты, пьяница-богатырь Василий Игнатьевич! Пошутил ты немалую шуточку, убил у Батыги три любимые головушки. Поезжай-ка ты в татарский стан, татарину поклонись, перед татарином повинись.
Отвечает ему Васька-пьяница:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Не могу я встать, не могу головы поднять. Болит голова, шумит голова, с похмелья не держат меня ножки резвые, с похмелья дрожат ручки белые. Ты вели налить зелена вина мне чарочку на опохмелочку, да не малую чару — полтора вёдрышка.
Налил Владимир Ваське чару в полтора ведра, брал её Василий одной рукой, опрокидывал одним махом. Протрезвилось тут у Васьки в головушке, встал он на ножки резвые, стал по кабаку похаживать, кудрями жёлтыми потряхивать. Говорит он Владимиру таковы слова:
— Вот теперь управлюсь я с добрым конём да с саблей острою.
Приходил Василий в терем княжеский, говорил толстому татарину:
— Что это за невежа расселся тут неотёсанный? Спасову образу не молится, князю с княгиней не кланяется!
Пошёл Василий на конюшню княжескую, выбирал себе доброго коня, собирался-снаряжался, выезжал в татарский стан. Как приехал Васька к Батыге, говорит ему таковы слова:
— Ты прости меня, Батыга! Прости мою большую вину. Я тебе верой-правдой отслужу. Помогу я тебе взять наш Киев-град, знаю, где ворота худо заперты, знаю, где щёлочки не заложены. Ты дай-ка мне силы сорок тысячей, поеду я Киев брать.
Батыга на те слова понадеялся, Ваське-пьянице доверился, дал ему силы сорок тысячей. Повёл Васька силу в чисто поле за горы высокие, стал он её бить-топтать, да всю силу и прибил. Возвращается он к Батыге, говорит ему таковы слова:
— Ты прости меня Батыга за вину мою большую. Попал я на заставу русскую, прибили русские богатыри всю твою силушку, один я остался. Ты дай мне ещё сорок тысячей, поеду я Киев брать.
Батыга на те слова понадеялся, Ваське-пьянице доверился, дал ему силы сорок тысячей. Повёл Васька силу в чисто поле да за горы высокие, стал он её бить-топтать, да всю силу и прибил. Возвращается он к Батыге, прощенья уже не просит, извинения не требует, берёт он палицу булатную и давай татарам бошки крошить. Куда ручкой махнёт — там улица, куда ножкой толкнёт — переулочек. Не столько сам бил, сколько конём топтал.
Увидел тут Батыга, что беда ему пришла последняя, говорит таково слово:
— Неужели таковы люди в Киеве, что один молодец всех татар прибил?
Собрал поскорей он своих оставшихся татаринов, садились они на коней, поскакали в землю татарскую. Клал Батыга заповедь великую:
— Не бывать на Руси больше ни мне, ни детям, ни внукам. Оставайся все на Руси по-прежнему.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Василий Буслаев -- русский, новгородский богатырь, который ведет себя «неправильно», то есть поступает вопреки принятому порядку, нормам, нарушает запреты, не верит в предсказания и — в конце концов — гибнет. Василий Буслаев — единственный в своем роде герой, хотя кое в чем он похож на других богатырей Древней Руси. Он обладает истинно богатырской силой, которая дана ему от рождения, досталась от отца. Но силу эту Василий употребляет по-своему — совсем не так, как Илья Муромец или Вольга. Василий вырастает в Великом Новгороде

Будет Василий семи годов,
Стал он по городу похаживать,
На княженеу,кий двор он загуливать,
Стал шутить-от, пошучивать,
Шутить-от шуточки недобрые
Со боярскими детьми, со княженецкими:
Которого дернет за руку — рука прочь,
Которого за ногу — нога прочь,
Двух-трех вместе столкнет —
без души лежат.
В семилетнем богатыре пробуждается качество, которое потом станет одним из главных, — озорство. А в семнадцать лет он постигает «воинские науки и рыцарские». Ощутив «в себе силушку великую», он изготовляет специальные палицу, копье, лук и саблю. Он устраивает пир и из приглашенных выбирает дружину под стать себе. Каждому желающему попасть к нему он предлагает испытание: поднять одной рукой чару с вином в полтора ведра, а затем выпить «единым вздохом». Прошедших это испытание Василий подвергает еще одному — бьет каждого по голове дубиной — «черняным вязом». Находятся такие, кто выдерживает его удары.

Как ударит Потанюшку черняным вязом,
Черняным вязом да в буйну голову:
Идет-то Потанюшка — не трёхнется,
Не трёхнется, да и не ворохнется,
Со буйной головы колпак не воротится...
Как ударит в камешек черняным
вязом — Камень тот рассыпался.
Так набирается у Василия Буслаева «тридцать удалых добрых молодцев». И сам Василий, и его дружина описываются с некоторой иронией: вряд ли они способны на подвиги, подобные тем, что совершают киевские богатыри. Зато они азартно дерутся на Волховом мосту с «мужиками новгородскими», бражничают, заводят драки на пирах. Буслаев — новгородский бунтарь, ему не по нраву городские порядки. Явившись на Никольщину-братчину со своей дружиной, он устраивает здесь ссору, она выливается в побоище на улицах. Матери удается ненадолго запереть его в погребе, но он освобождается, хватает валявшуюся ось тележную, спешит к Волхову мосту.

И видит дружину хоробрую попячену,
Стоит дружина до колен в крови,
Головки шалыгами прощелканы,
Платками руки перевязаны
И ноги кушаками переверчены.
Говорит Васильюшка Буславьевич:
— Ай моя дружина хоробрая!
Вы теперь позавтракали,
Мне-ка дайте пообедати...
И начал мужиков пощелкивать,
Осью железною помахивать:
Махнет Васильюшка — улица,
Отмахнет назад — промежуточен
И вперед просунет — переулочек.

Там, где Василий Буслаев, шутка и кровь, потеха и трагедия всегда рядом:

Во той ли во реченьке Волхове
На иелую на версту на мерную
Вода с кровью смесилася.
Теперь Василий переносит свои подвиги за пределы Новгорода. Он снаряжает корабль и обращается к матери:

Дай мне благословение великое
— Идти мне, Василью, в Ерусалим-град,
— Со всею дружиною хороброю,
— Мне-ка Господу помолитися,
Святой святыне приложитися,
Во Ердане-реке искупатися.
Мать готова дать ему благословение — но только на добрые дела.

То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
А и не носи Василья сырая земля.
Смысл поездки — самый благочестивый. К уже сказанному Василий добавляет:

У меня смолоду было бито-граблено,
Под старость надобно душа спасать.
Итак, Василий с дружиной становятся паломниками к святым местам. Однако поездка их туда и обратно — это цепь различных нарушений, греховных поступков, это вызов таинственным силам.
По дороге в Иерусалим Василий попадает на какую-то гору и видит человеческий череп Он пинает его ногой и вдруг слышит в ответ

— Ты к чему меня,
голову, побрасываешь?
Я, молодей,, не хуже тебя был,
Умею я, молодец, валятися
А на той горе Сорочинския.
Где лежит пуста голова,
Пуста голова молодецкая,
И лежать будет голове Васильевой.
Василий, однако, не обращает внимания на грозное предупреждение. У него есть свое твердое понятие: «А не верую я ни в сон, ни в чох, а верую я в свой червленый вяз»; то есть для него собственная сила превыше всяких предсказаний и угроз. Ив Иерусалиме он поступает как озорник:
конечно, служит обедни, панихиду, прикладывается к святыням, но в то же время — нарушая все нормы — купается в Иордани, где крестился Иисус Христос. На обратном пути Василий останавливается на той же горе.

Здесь лежит «сер горюч камень»,
В ширину-то камень тридцать локот,
В долину то камень да сорок локот,
Вышина его, у камешка,
ведь трех локот.
На камне надпись. В разных текстах она разная, но основной смысл заключается в том, что через камень нельзя скакать вдоль — иначе можно сломить голову. Запреты, конечно, не для Василия. Он зовет всю дружину скакать через камень. Сначала они скачут поперек — и ничего не случается. Василий предлагает:

— Не честь-то хвала да молодецкая,
Не выслуга будет богатырская,
— Мы будем скакать
да вдоль по камешку,
Мы вперед-то скочим, назад отскочим...
Разбежался, скочил вдоль по каменю
— И не доскочил только четверти,
И тут убился под каменем.
Где лежит пуста голова,
Там Василья схоронили.
По-разному можно толковать эту трагическую развязку. Василий гибнет, потому что посмел нарушать запреты? Но киевские богатыри не раз действовали вопреки запретам. Да и многие герои мировой мифологии поступали так же и побеждали. Может быть, Василий — не настоящий герой и не имеет права на такой поступок?
Подумаем-ка еще об одном: что за камень, у которого Василия ждет гибель? Это — могильный камень, под ним погребен богатырь. Прыгать через камень — значит оскорблять память умершего, и этот проступок не должен остаться безнаказанным.
Камень — символ Смерти, знак ее владений. Василий словно бы пытается нарушить границу этого царства и остаться при этом жи-вым. Но Смерть забирает его совсем. Наконец, можно считать и так, что Василий платится за все грехи и нарушения, какие он совершил прежде...
Образ Василия Буслаева исполнен такой глубины содержания и таких противоречий, что людям Древней Руси было о чем подумать, слушая былины о новгородском богатыре. .
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Бой Василия Буслаева с новгородцами

Жил Буславьюшка – не старился,
Живучись, Буславьюшка преставился.
Оставалось у Буслава чадо милое,
Милое чадо рожоное,
Молодой Васильюшка Буславьевич.
Стал Васенька на улочку похаживать,
Не легкие шуточки пошучивать:
За руку возьмет – рука прочь,
За ногу возьмет – нога прочь,
А которого ударит по горбу ‑
Тот пойдет, сам сутулится.
И говорят мужики новгородские:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Тебе с этою удачей молодецкою
Наквасити река будет Волхова».
Идет Василий в широкие улочки,
Не весел домой идет, не радошен,
И стречает его желанная матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное,
Молодой Васильюшка Буславьевич!
Что идешь не весел, не радошен?
Кто же ти на улушке приобидел?» –
«А никто меня на улушке не обидел.
Я кого возьму за руку – рука прочь,
За ногу кого возьму – нога прочь,
А которого ударю по горбу ‑
Тот пойдет, сам сутулится.
А говорили мужики новгородские,
Что мне с эстою удачей молодецкою
Наквасити река будет Волхова».
И говорит мать таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Прибирай‑ка себе дружину хоробрую,
Чтоб никто ти в Новеграде не обидел».
И налил Василий чашу зелена вина,
Мерой чашу полтора ведра,
Становил чашу середи двора
И сам ко чаше приговаривал:
«Кто эту чашу примет одной рукой
И выпьет эту чашу за единый дух,
Тот моя будет дружина хоробрая!»
И садился на ременчат стул,
Писал скорописчатые ярлыки,
В ярлыках Васенька прописывал:
«Зовет‑жалует на почестен пир»;
Ярлычки привязывал ко стрелочкам
И стрелочки стрелял по Новуграду.
И пошли мужики новгородские
Из тоя из церквы из соборныя,
Стали стрелочки нахаживать,
Господа стали стрелочки просматривать:
«Зовет‑жалует Василий на почестен пир».
И собиралися мужики новгородские увалами,
Увалами собиралися, перевалами,
И пошли к Василью на почестен пир.
И будут у Василья на широком на дворе,
И сами говорят таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Мы теперь стали на твоем дворе,
Всю мы у тя еству выедим
И все напиточки у тя выпьем,
Цветно платьице повыносим,
Красно золото повытащим».
Этыя речи ему не слюбилися.
Выскочил Василий на широкий двор,
Хватал‑то Василий червленый вяз,
И зачал Василий по двору похаживати,
И зачал он вязом помахивати:
Куда махнет – туда улочка,
Перемахнет – переулочек;
И лежат‑то мужики увалами,
Увалами лежат, перевалами,
Набило мужиков, как погодою.
И зашел Василий в терема златоверхие:
Мало тот идет, мало новой идет
Ко Васильюшке на широкий двор,
Идет‑то Костя Новоторжанин
Ко той ко чаре зелена вина
И брал‑то чару одной рукой,
Выпил эту чару за единый дух.
Как выскочит Василий со новых сеней,
Хватал‑то Василий червленый вяз,
Как ударил Костю‑то по горбу.
Стоит‑то Костя – не крянется,
На буйной голове кудри не ворохнутся.
«Ай же ты, Костя Новоторжанин!
Будь моя дружина хоробрая,
Поди в мои палаты белокаменны».
Мало тот идет, мало новой идет,
Идет‑то Потанюшка Хроменький
Ко Василью на широкий двор,
Ко той ко чаре зелена вина,
Брал‑то чару одной рукой
И выпил чару за единый дух.
Как выскочит Василий со новых сеней,
Хватал‑то Василий червленый вяз,
Ударит Потанюшку по хромым ногам:
Стоит Потанюшка – не крянется,
На буйной голове кудри не ворохнутся.
«Ай же Потанюшка Хроменький!
Будь моя дружина хоробрая,
Поди в мои палаты белокаменны».
Мало тот идет, мало новой идет,
Идет‑то Хомушка Горбатенький
Ко той ко чаре зелена вина,
Брал‑то чару одной рукой
И выпил чару за единый дух.
Того и бить не шел со новых сеней:
«Ступай‑ка в палаты белокаменны
Пить нам напитки сладкие,
Ества‑то есть сахарные,
А бояться нам в Новеграде некого!»
И прибрал Василий три дружины в Новеграде.
И завелся у князя новгородского почестен пир
На многих князей, на бояр,
На сильных могучиих богатырей.
А молодца Василья не почествовали.
Говорит матери таковы слова:
«Ай же ты, государыня матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна!
Я пойду к князьям на почестен пир».
Возговорит Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное!
Званому гостю место есть,
А незваному гостю места нет».
Он, Василий, матери не слушался,
А взял свою дружину хоробрую
И пошел к князю на почестен пир.
У ворот не спрашивал приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Прямо шел во гридню столовую.
Он левой ногой во гридню столовую,
А правой ногой за дубовый стол,
За дубовый стол, в большой угол,
И тронулся на лавочку к пестно‑углу,
И попихнул Василий правой рукой,
Правой рукой и правой ногой:
Все стали гости в пестно‑углу;
И тронулся на лавочку к верно‑углу,
И попихнул левой рукой, левой ногой:
Все стали гости на новых сенях.
Другие гости перепалися,
От страху по домам разбежалися.
И зашел Василий за дубовый стол
Со своей дружиною хороброю.
Опять все на пир собиралися,
Все на пиру наедалися,
Все на почестном напивалися,
И все на пиру порасхвастались.
Возговорил Костя Новоторжанин:
«А нечем мне‑ка, Косте, похвастати;
Я остался от батюшки малешенек,
Малешенек остался и зеленешенек.
Разве тым мне, Косте, похвастати:
Ударить с вами о велик заклад
О буйной головы на весь на Новгород,
Окроме трех монастырей – Спаса преображения,
Матушки Пресвятой Богородицы,
Да ещё монастыря Смоленского».
Ударили они о велик заклад,
И записи написали,
И руки приложили,
И головы приклонили:
«Идти Василью с утра через Волхов мост;
Хоть свалят Василья до мосту,
– Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову;
Хоть свалят Василья у моста, ‑
Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову;
Хоть свалят Василья посередь моста, ‑
Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову.
А уж как пройдет третью заставу,
Тожно больше делать нечего».
И пошел Василий со пира домой,
е весел идет домой, не радошен.
И стречает его желанная матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное!
Что идешь не весел, не радошен?»
Говорит Васильюшка Буславьевич:
«Я ударил с мужиками о велик заклад:
Идти с утра на Волхов мост;
Хоть свалят меня до моста,
Хоть свалят меня у моста,
Хоть свалят меня посередь моста, ‑
Вести меня на казень на смертную,
Отрубить мне буйну голову.
А уж как пройду третью заставу,
Тожно больше делать нечего».
Как услышала Авдотья Васильевна,
Запирала в клеточку железную,
Подперла двери железные
Тым ли вязом червленыим.
И налила чашу красна золота,
Другую чашу чиста серебра,
Третью чашу скатна жемчуга,
И понесла в даровья князю новгородскому,
Чтобы простил сына любимого.
Говорит князь новгородский:
«Тожно прощу, когда голову срублю!»
Пошла домой Авдотья Васильевна,
Закручинилась пошла, запечалилась,
Рассеяла красно золото, и чисто серебро,
И скатен жемчуг по чисту полю,
Сама говорила таковы слова:
«Не дорого мне ни золото, ни серебро, ни скатен жемчуг.
А дорога мне буйная головушка
Своего сына любимого,
Молода Васильюшка Буслаева».
И спит Василий, не пробудится.
Как собирались мужики увалами,
Увалами собирались, перевалами,
С тыми шалыгами подорожными;
Кричат они во всю голову:
Ступай‑ка, Василий, через Волхов мост,
Рушай‑ка заветы великие!
И выскочил Хомушка Горбатенький,
Убил‑то он силы за цело сто,
И убил‑то он силы за другое сто,
Убил‑то он силы за третье сто,
Убил‑то он силы до пяти сот.
На смену выскочил Потанюшка Хроменький
И выскочил Костя Новоторжанин.
И мыла служанка, Васильева портомойница,
Платьица на реке на Волхове;
И стало у девушки коромыселко поскакивать,
Стало коромыселко помахивать,
Убило силы‑то за цело сто,
Убило силы‑то за другое сто,
Убило силы‑то за третье сто,
Убило силы‑то до пяти сот.
И прискочила ко клеточке железные,
Сама говорит таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Ты спишь, Василий, не пробудишься,
А твоя‑то дружина хоробрая
Во крови ходит, по колен бродит».
Со сна Василий пробуждается,
А сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, любезная моя служаночка!
Отопри‑ка дверцы железные».
Как отперла ему двери железные,
Хватал Василий свой червленый вяз
И пришел к мосту ко Волховскому,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же любезная моя дружина хоробрая!
Поди‑тко теперь опочив держать,
А я теперь стану с ребятами поигрывать».
И зачал Василий по мосту похаживать,
И зачал он вязом помахивать:
Куда махнет – туда улица,
Перемахнет – переулочек;
И лежат‑то мужики увалами,
Увалами лежат, перевалами,
Набило мужиков, как погодою.
И встрету идет крестовый брат,
Во руках несет шалыгу девяноста пуд,
А сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, мой крестовый брателко,
Молодой курень, не попархивай,
На своего крестового брата не наскакивай!
Помнишь, как учились мы с тобой в грамоты:
Я над тобой был в то поры больший брат,
И нынь‑то я над тобой буду больший брат».
Говорит Василий таковы слова:
«Ай же ты, мой крестовый брателко!
Тебя ля черт несет навстрету мне?
А у нас‑то ведь дело деется, ‑
Головами, братец, играемся».
И ладит крестовый его брателко
Шалыгой хватить Василья в буйну голову.
Василий хватил шалыгу правой рукой,
И бил‑то брателка левой рукой,
И пинал‑то он левой ногой, ‑
Давно у брата и души нет;
И сам говорил таковы слова:
«Нет на друга на старого,
На того ли на брата крестового, ‑
Как брат пришел, по плечу ружье принес».
И пошел Василий по мосту с шалыгою.
И навстрету Васильюшку Буслаеву
Идет крестовый батюшка, старичище‑пилигримище:
На буйной голове колокол пудов во тысячу,
Во правой руке язык во пятьсот пудов.
Говорит старичище‑пилигримище:
«Ай же ты, мое чадолко крестовое,
Молодой курень, не попархивай,
На своего крестового батюшка не наскакивай!»
И возговорит Василий Буславьевич:
«Ай же ты, мой крестовый батюшка!
Тебя ли черт несет во той поры
На своего на любимого крестничка?
А у нас‑то ведь дело деется, ‑
Головами, батюшка, играемся».
И здынул шалыгу девяноста пуд,
Как хлыстнул своего батюшка в буйну голову,
Так рассыпался колокол на ножевые черенья:
Стоит крестный – не крянется,
Желтые кудри не ворохнутся.
Он скочил батюшку против очей его
И хлыстнул‑то крестного батюшка
В буйну голову промеж ясны очи ‑
И выскочили ясны очи, как пивны чаши.
И напустился тут Василий на домы на каменные.
И вышла Мать Пресвятая Богородица
С того монастыря Смоленского:
«Ай же ты, Авдотья Васильевна!
Закличь своего чада милого,
Милого чада рожоного,
Молода Васильюшка Буслаева,
Хоть бы оставил народу на семена».
Выходила Авдотья Васильевна со новых сеней,
Закликала своего чада милого.



Источник: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2‑е. Под редакцией А. Е. Грузинского. В 3‑х тт. М., 1910, т. 2. №169.


Смерть Василия Буслаева

Под славным великим Новым‑городом,
По славному озеру по Ильменю
Плавает‑поплавает сер селезнь,
Как бы ярой гоголь доныривает, ‑
А плавает‑поплавает червлен карабль
Как бы молода Василья Буслаевича,
А и молода Василья со его дружиною хоробраю,
Тридцать удалых молодцов:
Костя Никитин корму держит,
Маленький Потаня на носу стоит,
А Василе‑ет по кораблю похаживает,
Таковы слова поговаривает:
«Свет моя дружина хоробрая,
Тридцать удалых добрых молодцов!
Ставьте карабль поперек Ильменя,
Приставайте молодцы ко Нову‑городу!»
А и тычками к берегу притыкалися,
Сходни бросали на крутой бережок.
Походил тут Василей
Ко своему он двору дворянскому,
И за ним идут дружинушка хоробрая,
Только караулы оставили.
Приходит Василей Буслаевич
Ко своему двору дворянскому,
Ко своей сударыне матушке,
Матерой вдове Амелфе Тимофеевне.
Как вьюн, около ее увивается,
Просит благословение великое:
«А свет ты, моя сударыня матушка,
Матера вдова Амелфа Тимофеевна!
Дай мне благословение великое ‑
Идти мне, Василью, в Ерусалим‑град
Со своею дружиною хоробраю,
Мне‑ка Господу помолитися,
Святой святыни приложитися,
Во Ердане‑реке искупатися».
Что взговорит матера Амелфа Тимофеевна:
«Гой еси ты, мое чадо милая,
Молоды Василей Буслаевич!
То коли ты пойдешь на добрыя дела,
Тебе дам благословение великое;
То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
И не дам благословения великова,
А и не носи Василья сыра земля!»
Камень от огня разгорается,
А булат от жару растопляется, ‑
Материна сердце распущается,
И дает она много свинцу‑пороху,
И дает Василью запасы хлебныя,
И дает оружье долгомерное.
«Побереги ты, Василей, буйну голову свою!»
Скоро молодцы собираются
И с матерой вдовой прощаются.
Походили оне на червлен карабль,
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали по озеру Ильменю.
Бегут оне уж сутки‑другия,
А бегут уже неделю‑другую,
Встречу им гости‑карабельщики:
«Здравствуй, Василей Буслаевич!
Куда, молодец, поизволил погулять?»
Отвечает Василей Буслаевич:
«Гой еси вы, гости‑карабельщики!
А мое‑та ведь гулянье неохотное:
Смолода бита, много граблена,
Под старость надо душа спасти.
А скажите вы, молодцы, мне прямова путя
Ко святому граду Иерусалиму».
Отвечают ему гости‑карабельщики:
«А и гой еси, Василей Буслаевич!
Прямым путем в Ерусалим‑град
Бежать семь недель,
А окольной дорогой – полтора года:
На славном море Каспицкием,
На том острову на Куминскием
Стоит застава крепкая,
Стоят атаманы казачия,
Не много, не мало их – три тысячи;
Грабят бусы‑галеры,
Разбивают червлены карабли».
Говорит тут Василей Буслаевич:
«А не верую я, Васюнька, ни в сон ни в чох,
А и верую в свой червленой вяз.
А беги‑ка‑тя, ребята, вы прямым путем!»
И завидел Василей гору высокую,
Приставал скоро ко круту берегу,
Походил‑су Василей сын Буслаевич
На ту ли гору Сорочинскую,
А за ним летят дружина хоробрая.
Будет Василей в полугоре,
Тут лежит пуста голова,
Пуста голова – человечья кость.
Пнул Василей тое голову с дороги прочь,
Просвещится пуста голова человеческая:
«Гой еси ты, Василей Буславьевич!
Ты к чему меня, голову побрасоваешь?
Я, молодец, не хуже тебя был,
Умею, я, молодец, валятися
А на той горе Сорочинския.
Где лежит пуста голова,
Пуста голова молодецкая,
И лежать будет голове Васильевой!»
Плюнул Василей, прочь пошел.
«Али, голова, в тебе враг говорит
Или нечистой дух!»
Пошел на гору высокую,
На самой сопки тут камень стоит,
В вышину три сажени печатныя,
А и через ево только топор подать,
В долину три аршина с четвертью.
И в том‑та подпись подписана:
«А кто‑де станет у каменя тешиться,
А и тешиться‑забавлятися,
Вдоль скакать по каменю, ‑
Сломить будет буйну голову».
Василей тому не верует,
Приходил со дружиною хороброю,
А и тешиться‑забавлятися,
Поперек тово каменю поскакивати,
А вдоль‑та ево не смеют скакать.
Пошли со горы Сорочинския,
Сходят оне на червлен карабль,
Подымали тонки парусы полотняные,
Побежали по морю Каспицкому,
На ту на заставу карабельную,
Где‑та стоят казаки‑разбойники,
А стары атаманы казачия.
На пристани их стоят сто человек
А и молоды Василей на пристань стань,
Сходни бросали на крут бережок,
И скочил‑та Буслай на крут бережок,
Червленым вязом попирается.
Тут караульщики, удалы добры молодцы,
Все на карауле испужалися,
Много его не дожидаются,
Побежали с пристани карабельныя
К тем атаманам казачиям.
Атаманы сидят не дивуются,
Сами говорят таково слово:
«Стоим мы на острову тридцать лет,
Не видали страху великова,
Это‑де идет Василей Буславьевич:
Знать‑де полетка соколиная,
Видеть‑де поступка молодецкая!»
Пошагал‑та Василей со дружиною,
Где стоят атаманы казачия.
Пришли оне, стали во единой круг,
Тут Василей им поклоняется,
Сам говорит таково слово:
«Вздравствуйте, атаманы казачия!
А скажите вы мне прямова путя
Ко святому граду Иерусалиму».
Говорят атаманы казачия:
«Гой еси, Василей Буслаевич!
Милости тебе просим за единой стол хлеба кушати!»
Втапоры Василей не ослушался,
Садился с ними за единой стол.
Наливали ему чару зелена вина в полтора ведра,
Принимает Василей единой рукой
И выпил чару единым духом
И только атаманы тому дивуются,
А сами не могут и по полуведру пить.
И хлеба с солью откушали,
Собирается Василей Буслаевич
На свой червлен карабль.
Дают ему атаманы казачия подарки свои:
Первую мису чиста серебра
И другую – красна золота,
Третью – скатнова жемчуга.
За то Василей благодарит и кланеется,
Просит у них до Ерусалима провожатова.
Тут атаманы Василью не отказовали,
Дали ему молодца провожатова,
И сами с ним прощалися.
Собирался Василей на свой червлен корабль
Со своею дружиною хоробраю,
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали по морю Каспицкому.
Будут оне во Ердан‑реке,
Бросали якори крепкия,
Сходни бросали на крут бережок.
Походил тут Василей Буслаевич
Со своею дружиною хороброю в Ерусалим‑град.
Пришел во церкву соборную,
Служил обедни за здравие матушки
И за себя, Василья Буслаевича,
И обедню с панафидою служил
По родимом своем батюшке
И по всему роду своему.
На другой день служил обедни с молебнами
Про удалых добрых молодцов,
Что смолоду бито, много граблено.
И ко святой святыне приложился он,
И в Ердане‑реке искупался.
И расплатился Василей с попами и с дьяконами,
И которыя старцы при церкви живут, ‑
Дает золотой казны не считаючи.
И походит Василей ко дружине из Ерусалима
На свой червлен карабль.
Втапоры ево дружина хоробрая
Купалися во Ердане‑реке,
Приходила к ним баба залесная,
Говорила таково слово:
«Почто вы купаетесь во Ердан‑реке?
А некому купатися, опричь Василья Буславьевича,
Во Ердане‑реке крестился
Сам Господь Иисус Христос;
Потерять ево вам будет,
Большова атамана Василья Буславьевича».
И оне говорят таково слово:
«Наш Василей тому не верует,
Ни в сон, ни в чох».
И мало время поизойдучи,
Пришел Василей ко дружине своей,
Приказал выводить карабль из устья Ердань реки.
Подняли тонкие парусы полотняны,
Побежали по морю Каспицкому,
Приставали у острова Куминскова,
Приходили тут атаманы казачия
И стоят все на пристани карабельныя.
А и выскочил Василей Буслаевич
Из своего червленаго карабля.
Поклонились ему атаманы казачия:
«Здравствуй, Василей Буслаевич!
Здорово ли съездил в Ерусалим‑град?»
Много Василей не баит с ними,
Подал письмо в руку им,
Что много трудов за их положил:
Служил обедни с молебнами за их, молодцов.
Втапоры атаманы казачия звали Василья обедати,
И он не пошел к ним,
Прощался со всеми теми атаманы казачьими,
Подымали тонкие парусы полотняныя,
Побежали по морю Каспицкому к Нову‑городу
А и едут неделю споряду, А и едут уже другую,
И завидел Василей гору высокую Сорочинскую,
Захотелось Василью на горе побывать
Приставали к той Сорочинской горе,
Сходни бросали на ту гору,
Пошел Василей со дружиною
И будет он в полгоры,
И на пути лежит пуста голова, человечья кость,
Пнул Василей тое голову с дороги прочь,
Провещится пуста голова:
«Гой еси ты, Василей Буслаевич!
К чему меня, голову, попиноваешь
И к чему побрасоваешь?
Я, молодец, не хуже тебя был,
Да умею валятися на той горе Сорочинские
Где лежит пуста голова,
Лежать будет и Васильевой голове!»
Плюнул Василей, прочь пошел
Взошел на гору высокую,
На ту гору Сорочинскую,
Где стоит высокой камень,
В вышину три сажени печатныя,
А через ево только топором подать,
В долину – три аршина с четвертью
И в том та подпись подписана:
«А кто де у камня станет тешиться,
А и тешиться‑забавлятися,
Вдоль скакать по каменю, ‑
Сломить будет буйну голову».
Василей тому не верует,
Стал со дружиною тешиться и забавлятися,
Поперек каменю поскаковати.
Захотелось Василью вдоль скакать,
Разбежался, скочил вдоль по каменю ‑
И не доскочил только четверти
И тут убился под каменем.
Где лежит пуста голова,
Там Василья схоронили.
Побежали дружина с той Сорочинской горы
На свой червлен карабль
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали ко Нову‑городу
И будут у Нова‑города,
Бросали с носу якорь и с кормы другой,
Чтобы крепко стоял и не шатался он.
Пошли к матерой вдове,
к Амелфе Тимофеевне,
Пришли и поклонилися все,
Письмо в руки подали.
Прочитала письмо матера вдова, сама заплакала,
Говорила таковы слова
«Гой вы еси, удалы добры молодцы!
У меня ныне вам делать нечево
Подите в подвалы глубокия,
Берите золотой казны не считаючи».
Повела их девушка‑чернавушка
К тем подвалам глубокиим,
Брали они казны по малу числу,
Пришли оне к матерой вдове,
Взговорили таковы слова:
«Спасиба, матушка Амелфа Тимофеевна,
Что поила‑кормила,
Обувала и одевала добрых молодцов!»
Втапоры матера вдова Амелфа Тимофеевна
Приказала наливать по чаре зелена вина,
Подносит девушка‑чернавушка
Тем удалым добрым молодцам,
А и выпили оне, сами поклонилися,
И пошли добры молодцы, кому куды захотелося.

Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977. №19.


Смерть Василия Буслаевича.

Хотя песня о Василии Буслаевиче и новгородцах и песня о его смерти в большинстве случаев поются одна вслед за другой и часто соединяются в одну, мы все же должны признать былину о смерти Василия Буслаевича совершенно самостоятельной, отдельной былиной. При контаминации этих двух песен в одну былина о смерти Василия Буслаевича всегда комкается, сокращается, трактуется как окончание песни о его бунте против Новгорода. Отдельные же песни о его смерти бывают красочнее, полнее, художественнее. Наибольшей силы и высшей степени художественности песня достигает в тех случаях, когда певцы знают обе песни как самостоятельные и поют одну вслед за другой (Рыбн. I, 64 и 65, II, 150 и 151; Онч. 88 и 89; Аст. 14, I и 14, II). Былина о столкновении с новгородцами и о поездке и смерти представляют собой две песни, а не одну. Между событиями, воспеваемыми в этих двух песнях, должно истечь известное время, должен иметься перерыв. При контаминации этот перерыв исчезает, что ведет ко всякого рода натяжкам и несуразностям. Стремление к объединению вполне понятно и закономерно, но народное искусство еще не выработало средств для изображения событий, прерывающихся на продолжительный срок. Перерыв во времени по закономерности народной эстетики, как правило, избегается. Мы видели, что конфликт в первой песне о Василии Буслаевиче не находит полного разрешения. Василий внешне одержал победу над Новгородом, но победа эта оказалась бесплодной. Василий Буслаевич продолжает жить со своей матерью, как он жил с нею и до этого конфликта. Василий либо должен смириться, либо он будет продолжать борьбу в новых и иных формах.
На первый взгляд может казаться, и так понимали дело большинство ученых, писавших об этой песне, что он полностью смирился. Былина обычно начинается с того, что Василий Буслаевич просит у своей матери отпустить его в Иерусалим.

Идти мне, Василию, в Ерусалим-град
Со всею дружиною хороброю,
Мне-ка господу помолитися,
Святой святыне приложитися,
Во Ердане-реке искупатися.
(К. Д. 19)

Такова наиболее обычная форма, в какой выражается цель поездки. В некоторых случаях говорится о раскаянии, которым охвачен Василий.

Сделал я велико прегрешение,
Прибил много мужиков новгородских.
(Гильф. 141)

Таким образом, Василий Буслаевич как будто совершает традиционную покаянную поездку в Иерусалим, столь обычную в древнерусском быту.Однако из покаяния Василия Буслаевича ничего не выходит. Смирение его мнимое. Можно назвать только один текст, в котором стремление покаяться в своих грехах несомненно составляет внутреннее содержание былины. Это — текст Аграфены Матвеевны Крюковой, убежденной староверки. Здесь Василий Буслаевич самым подробным образом перечисляет все свои грехи, а также все святыни Иерусалима, которые он хочет посетить. Пребывание в Иерусалиме описывается подробно и со вкусом. Смерть мешает Василию посетить величайшую из всех иерусалимских святынь — Преображенский собор (Марк. 52). Этот вариант — единственный из всех, в котором Василий действительно хочет покаяться в своих грехах. Во всех остальных смысл былины не в том, что он кается, а в том, что, внешне отправляясь на покаяние, он по существу вступает в новую, еще более сложную и страшную борьбу. Поездка в Иерусалим — только предлог. Это хорошо видно, например, по записи из сборника Кирши Данилова, где прозорливая мать не верит благочестивым намерениям своего беспокойного сына:

То коли ты пойдешь на добрые дела,
Тебе дам благословение великое;
То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
И не дам благословения великого,
А и не носи Василья сыра земля.
(К. Д. 19)

Итак, мать допускает, что он ее обманывает, что ему нужно вынудить благословение и что он едет на разбой. Василий, как и вся древняя Русь, верит в силу родительского благословения и родительского проклятия. Выпрашивая благословение, он «как вьюн около ее увивается». Мать догадывается, что он едет вовсе не с благочестивыми намерениями, но:

Камень от огня разгорается,
А булат от жару растопляется,
Материно сердце распущается:
И дает она много свинцу, пороху,
И дает Василью запасы хлебные,
И дает оружье долгомерное:
«Побереги ты, Василий, буйну голову свою».
(Там же)

Противоречие между мирными целями паломника и воинственным снаряжением в путь с порохом, свинцом и оружием побудило И. Н. Жданова к предположению, что первоначально имелось две песни о двух поездках Василия Буслаевича: одной поездке ушкуйнической, поездке за добычей к покоренным Новгородом северным народам, другой — собственно в Иерусалим. Однако такое предположение решительно ничем не оправдывается. Противоречие здесь не между двумя поездками, а между формой поездки и ее внутренней целью. Поездка в Иерусалим совершается не с благочестивыми, а с какими-то совершенно иными целями.
Что не покаянная поездка в Иерусалим составляет содержание песни, видно по тому, что есть варианты, в которых вообще нет никакой поездки: основные приключения, характерные для данной былины (встреча с мертвой головой, наезд на камень), происходят в самом Новгороде (Рыбн. 17; Гильф. 54, 259, 284; Тих. и Милл. 63; Милл. 94); в других случаях Василий Буслаевич едет просто в «море Веряжское», и о Иерусалиме не упоминается (Гильф. 44 и др.). Эти случаи показывают, что Иерусалим из песни вообще сравнительно легко выпадает, так как он не связан с основным замыслом сюжета. Наоборот, приключения с мертвой головой или с камнем не могут выпасть, так как в них — основное содержание и основной смысл сюжета.
Мать иногда предупреждает Василия об ожидающих его опасностях.
Одна из них — Сорочинские горы, на которых живут долгополые сорочины. С ними Василий Буслаевич расправляется очень легко при помощи своего вяза (Григ. III, 86). В другом случае это три заставы: первая — из мужиков новотокмянских, станичников и коробичников, которые грабят конных и пеших. Эту заставу Василий со своей дружиной просто «пробегает», минует. Другая застава — «субой быстрый да вал густой», то есть быстрое течение и сильная волна. Эту заставу они преодолевают благополучно, так как дружина состоит из опытных моряков: Микитушка стоит у руля, Фома — около паруса, Потанюшка — на носу. Наконец, третья застава — это мертвая голова, о чем речь будет ниже.
Чрезвычайно характерные и интересные подробности мы находим в описании встречи Василия Буслаевича с разбойниками в сборнике Кирши Данилова. От встречных корабельщиков Василий узнает, что прямоезжий путь лежит через разбойничью заставу.

Не много, не мало их — три тысячи,
Грабят бусы, галеры,
Разбивают червлены корабли.
(К. Д. 19)

Ответ, который дает Василий Буслаевич на это известие, чрезвычайно характерен: он показывает, что Василий Буслаевич весьма далек от обывательского благочестия.

А не верую я, Васенька, ни в сон, ни в чох,
А и верую в свой червленый вяз.
(К. Д. 19)

В этих словах ясно выражено, что Василий Буслаевич ни во что не верит. Как мы увидим, он не верит и в иерусалимские святыни. Вражеские заставы, которые некогда играли в эпосе очень большую роль (Соловей-разбойник), здесь уже носят характер реликта. Не победа над встреченными на пути врагами составляет теперь содержание эпоса и данной песни. Оно гораздо сложнее. Василий Буслаевич не вступает с разбойниками ни в какую вражду. Разбойники смиряются при виде червленого вяза Васеньки. Он с ними пирует и в искусстве питья превосходит их всех. Они ему кланяются, подносят богатые дары и дают ему провожатого, который доводит его до Иерусалима. Путь, по которому следует Василий Буслаевич, не может быть установлен точно. У Кирши Данилова он плывет по Волхову не вниз, а вверх, в Ильмень-озеро. Иногда он попадает в Каспийское море, и здесь, на Куминском острове, встречает разбойничью заставу. Путь из Новгорода к Волге новгородцам был хорошо известен. Но каким образом из Каспийского моря можно попасть в Иерусалим, остается неясным. Путь этот необычен и для новгородцев незнаком. Этим объясняется, что Василий просит провожатого. Проезжая Каспийское море, они бросают якорь в Иордан-реке. Такая неясность и такое нарушение географической действительности свидетельствуют о том, что былина эта сложилась и пелась не в паломнической среде, где пути на Царьград и Иерусалим были очень хорошо известны. Есть и такие былины, в которых Василий Буслаевич плывет не вверх, а вниз по Волхову, попадает в Ладогу и по Неве в Балтийское (Виранское) море (Григ. III,86; Аст. 14). В огромном большинстве случаев, однако, путь вовсе не указывается: Василий Буслаевич отчаливает в Новгороде и причаливает в Иерусалиме. На этом пути Василия ждут два приключения, которые и составляют главное содержание былины. Первое — встреча с мертвой головой, второе — наезд на камень.
В расположении этих приключений относительно друг друга и прибытия в Иерусалим невозможно установить никакого единства или закономерности. Есть более десяти разных способов расположения этих приключений. Василий Буслаевич, например, видит голову на пути в Иерусалим, а камень на обратном пути. Этот случай встречается чаще других, и он наиболее логичен, хотя и другие способы расположения приключений могут быть оправданы. У Кирши Данилова Василий Буслаевич встречает и голову и камень на пути в Иерусалим, но приключение не доведено до конца и завершается уже при возвращении. Оба приключения могут иметь место на обратном пути и т. д. Из этих двух приключений иногда выпадает или забывается приключение с головой. Приключение же с камнем не может выпасть, так как этот камень служит причиной смерти Василия. Мы расположим приключения в том порядке, как это чаще всего делает сам народ, то есть рассмотрим сперва встречу с мертвой головой, затем пребывание в Иерусалиме, возвращение, наезд на камень и смерть. Поездка Василия Буслаевича, как правило, совершается морем. Однако певцы представляют себе это плавание не как пересечение моря, а как плавание вдоль берегов. Плавая так, Василий Буслаевич видит высокую гору, иногда с крестом на вершине, и приказывает «привернуть» к ней. Гора именуется Сорочинской, Сион-горой, Фараон-горой (т. е. Фаворской горой), камнем Латырем. Что именно притягивает его к этой горе, не совсем ясно. Иногда его привлекает крутизна, иногда — крест. Есть и такие случаи, когда его корабль вдруг останавливается и двигается только после того, как Василий Буслаевич приказывает «привернуть» к горе. В этом случае явно использован эпизод с остановкой кораблей из былины о Садко, но самая возможность использования его показывает, что к этой горе Василия влечет какая-то еще не совсем ясная сила. У этой горы, обычно внизу, у подножия, Василий ничего не находит, кроме лежащего на земле человеческого черепа.

Нашел Василий только сухую кость,
Суху голову, кость человеческу.
(Онч. 89)

Это зрелище вызывает в Василии Буслаевиче чувство презрения. Он обычно пинает голову ногой, далеко отбрасывая ее от себя, играет ею.

И стал он косточку попинывать
По матушке по Сион-горе.
(Рыбн. 65)

Стал головушку попинывать,
Стал над головушкой подшучивать.
(Тих. и Милл. 62)

Реже он подбрасывает череп в воздух или стучит по нем тросточкой. Череп есть образное олицетворение смерти. Пиная голову ногой, Василий Буслаевич выказывает свое полное пренебрежение к смерти. Встречу с «мертвой головой» мы часто имеем в сказке. В сказке такая встреча представляет собой некоторое испытание героя. Герой сказки благочестиво хоронит череп и приобретает себе в лице мертвеца невидимого могущественного помощника. Так, в самарской сказке читаем: «Шел и запнулся за мертвую богатырскую голову. Взял да и толкнул ее ногой. Та и говорит: «Не толкай меня, Иван Турыгин! лучше схорони в песок» (Садовн. 2). Нечто подобное иногда имеется и в былине: голова предлагает Василию Буслаевичу похоронить ее. Но в отличие от сказочного героя Василий этого никогда не делает.

Ой ты ой еси, голова мертвецкая!
Если ты русска голова, я тебя погребу,
А неверна голова, так прокляну.
(Онч. 28)

Она оказывается «неверной», и Буслаев отплевывается и уходит. Гора, на которой находится Василий Буслаевич, называется Спасской, Фаворской, Сионской и другими названиями библейского происхождения. Эти названия показывают, что Василий Буслаевич находится в священных местах. Но для него не существует ничего традиционно-священного.Голова предрекает Василию Буслаевичу смерть.Мертвец, череп которого Василий Буслаевич пинает ногой, при жизни был еще лучшим богатырем, чем Василий, но от смерти он не ушел. Так же не уйдет от смерти и Василий Буслаевич.

Ты бы хоть, Василий сын Буслаевич,
Меня бы, кости, не попинывал,
Меня бы, кости, не полягивал.
Тебе со мной лежать во товарищах.
(Гильф. 141)

Не в тебя я богатырь, да лежу на Фараон-горе,
А тебе со мной рядом лежать.
(Тих. и Милл. 62)

Я был молодец да не тебе верста,
Я лежу-то на горах на Сорочинскиих,
Да лежати-то тебе мою по праву руку.
(Онч. 74)

Другими словами, голова пугает его тем, что ему придется умереть, но Василий смерти совершенно не боится.
Плюнул Васильюшко да и прочь пошел:

«Сама спала, себе сон видела».
(Гильф. 141)

Плюнул Васька ей да оттуль прочь пошел.
(Онч. 28)

Мысль о тленности бытия, о силе смерти, о жизни, как подготовке к смерти, была одной из излюбленных мыслей церковно-поучительной литературы и усиленно насаждалась в народе. С. Шамбинаго указывал на статью Синодика, озаглавленную «Видения преподобного отца нашего Феоктиста, инока обители Студитския». Первое видение — зрелище гниющего трупа, долженствующее напомнить «непостоянство и суровство оусты человеческими». Второе видение — зрелище иссохших костей. Все кости после тления одинаковы, так что нельзя разобрать, кто нищ, кто богат, кто свят, «кто ли яко же аз грешный». Наконец, третье видение содержит зрелище ада и мук грешников. Для нас ясно, что видения направлены к тому, чтобы вызывать презрение к земным благам и в том числе к богатству, а также к силе и власти, то есть ко всему, чего были лишены народные массы, а также к устремлению всех помыслов к будущей жизни и к смирению в жизни настоящей. Лицевые Синодики снабжались миниатюрами, на которых изображался человеческий череп и змея с надписями, где имелись почти те же слова, что и в былине: «Аз убо бех, якоже ты, ты же будеши, яко же аз, сия голова сама о себе сказует и подобие свое нам показует». Подписи под картинками воспринимались, как вещание самой головы.
К Синодику восходили и лубочные картины с такими, например, подписями: «Зри, человече, и познавай, чия сия глава, по смерти твоей будет твоя такова. Глаголю сия зрящему на мя: аз убо бех, якоже ты, ты же будеши, якоже аз».
Былина показывает, как народ воспринимал такого рода поучения. Василий Буслаевич не только не умиляется, не плачет и не кается, но пинает голову ногой и отплевывается: «Сама спала, себе сон видела».
После приключения на Фавор-горе Василий Буслаевич беспрепятственно достигает Иерусалима. В Иерусалиме он обычно совершает все полагающиеся для паломника обряды, то есть прежде всего прикладывается ко гробу господню, творит соответствующие молитвы и служит панихиды. Об этом повествуется весьма коротко, и есть только один вариант (Марк. 2), где Василий ведет себя как грешник, кающийся в своих грехах. В остальных он просто совершает все полагающиеся обряды и расплачивается за них с попами.
Никаких признаков покаяния Василий не проявляет; наоборот, мы сможем установить, что и здесь Василий Буслаевич «тому не верует». При посещении последней из святынь — реки Иордана, в которой якобы был крещен Христос, — Василий открыто проявляет свое «кощунственное» отношение к иерусалимским святыням. В память крещения Христа верующие также окунаются в Иордан. Обычай требует, чтобы окунающиеся входили в реку одетыми, а не нагими. Вопреки этому обычаю, а также различным предостережениям, Василий входит в реку нагим, то есть просто купается в Иордане, как купаются в любой другой реке. Девушка Чернавушка, находящаяся на другом берегу реки, ему кричит:

Ай же Василий сын Буслаевич!
Нагим телом в Ердань-реке не куплются,
Нагим телом купался сам Иисус Христос!
А кто куплется, тот жив не бывает.
(Гильф. 141)

Иногда подчеркивается, что эта девушка красива. Василий Буслаевич через реку кричит ей циничный ответ (Тих. и Милл. 61). В другом варианте такой же ответ он посылает безобразной старухе, предупреждающей его о том же. Василий Буслаевич вторично, как и в беседе с мертвой головой, играет со смертью, пренебрегает ею. С точки зрения верующих, которые приходят в Иерусалим, чтобы совершить обряды церковного благочестия, Василий совершает акт кощунственный.
Кощунственный характер этих действий понимал Горький, писавший, что «ушкуйник новгородский Васька Буслай кощунствует», тогда как буржуазные ученые утверждали, что он кается. О Василии Буслаевиче говорится: «Наш Василий тому не верует». Эти слова повторяются не раз у разных певцов после его приключений. «Не верует» есть основа мировоззрения Василия Буслаевича по отношению к традиционным святыням и предрассудкам.
На обратном пути Василий вновь приезжает к горе, где он «пошучивал» с мертвой головой. В тех случаях, когда события располагаются именно так, никакой мертвой головы уже нет, а есть камень. Если оба приключения стянуты вместе, голова лежит у подножия горы, а камень — на вершине, а еще выше — крест. Соединение черепа, камня и креста создает впечатление могилы. Камень есть другой образ смерти. Часто указывается его длина, ширина и высота, что говорит о правильности его формы. Это могильная плита. Особенность камня состоит в том, что на нем имеется надпись. Надпись эта весьма странная. В сборнике Кирши Данилова надпись носит запретительный характер: нельзя через этот камень прыгать, притом особо подчеркивается, что нельзя перепрыгивать через него вдоль:

А кто-де у камня станет тешиться,
А и тешиться, забавлятися,
Вдоль скакать по каменю,
Сломить будет буйну голову.
(К. Д. 19)

Певец лаконически прибавляет:

Василий тому не верует.

Василий, конечно, прыгает через этот камень вдоль, но на этот раз шутка ему не сходит с рук: он ломает себе голову.
Большинство ученых видело в этом камне библейский «камень преткновения», то есть символический камень, о который, по библейскому учению, спотыкаются неверующие и находят себе смерть. Аналогия с «камнем преткновения» — аналогия ложная. Библейский «камень преткновения» не связан ни с каким прыжком, тогда как Василий именно прыгает через этот камень. Вернее будет предположить, что этот камень — могильная плита и что под ним лежит покойник. По дохристианским верованиям мертвые имели силу увлекать за собой живых, поэтому нельзя было переступать через покойника или его могилу. В особенности опасно перешагнуть через могилу вдоль нее. Покойник всегда идет прямо и не может сворачивать в сторону. Тот, кто окажется на этом пути покойника, будет им схвачен и увлечен в царство смерти.
Если эти предположения верны, они объясняют нам случай, имеющийся у Кирши Данилова. Дружина, забавляясь, прыгает поперек камня, и ей ничего не делается, Василий же прыгает вдоль него и ломает себе голову:

Захотелось Василию вдоль скакать,
Разбежался, скочил вдоль по каменю,
И не доскочил только четверти,
И тут убился под каменем.
(К. Д. 19)

Скачущие поперек камня всего только пересекают путь покойника, скачущие же вдоль него делят с покойником его путь и схвачены им.
Случай, имеющийся в сборнике Кирши Данилова, стоит несколько особняком. Мы должны его признать весьма архаичным. В преобладающем числе случаев через камень не запрещается прыгать: наоборот, надпись предлагает совершить скачок. В некоторых случаях эта надпись весьма лаконична:

Кто этот камень скочит да перескочит?
(Тих. и Милл. 63)

В большинстве случаев надпись сулит тому, кто перепрыгнет, отпущение грехов (Милл. 94), благополучное достижение «образа Преображенского» (т. е. величайшей святыни на Фавор-горе, где, по преданию, происходило преображение, Рыбн. II, 151) или благополучное возвращение в Новгород, увеличение сил вдвое (Тих. и Милл. 61), богатую жизнь (Гильф. 284). Наконец, от этого скачка может зависеть жизнь и смерть. Кто перескочит через этот бел-горюч камень, тот будет жив, «А не скочет, не бывать живу» (Рыбн. I, 17). Очень часто надписи нет никакой, и Василий по собственному почину из озорства прыгает через камень.
Василий Буслаевич и в этом эпизоде находит способ показать свое насмешливое отношение к тому, чего другие благоговейно боятся. Надпись на камне есть как бы голос из загробного мира, безразлично, христианского или языческого. Этот голос Василий Буслаевич презирает так же, как он презирает все земные блага, обещанные надписью на камне. Свое презрение он выказывает тем, что он не просто прыгает через камень, а прыгает через него лицом назад. Этим он издевается над мнимой святыней так же, как в Иерусалиме он издевался над Иорданом. В то время как его дружина прыгает прямо, ожидая от этого тех благ, которые обещает камень, Василий говорит:

А я буду прыгать назад лицом.
(Гильф. 259)

Василия не прельщают те блага, которые обещает надпись на камне: ему не нужны ни сила, ни богатство, он не верит в те святыни, которые находятся на Фавор-горе и которых можно достигнуть, перепрыгнув через камень.

Дружина скачет передом,
А он, Василий сын Буслаевич,
Скочил задом через бел-горюч камень.
(Рыбн. 65)

Прыжок этот всегда смертелен. Василий задевает за камень пяткой, не доскакивает на одну четверть, падает на камень и разбивается насмерть. Иногда камень этот оказывается «горючим», огненным, или заменяется огненной горой, и огонь его сжигает (Григ. III, 3, 18). В этом случае камень подымается на воздух вместе с ним и опаляет его.
Конец всегда очень короток:

Пришла тут Васильюшку горькая смерть.
(Гильф. 54)

Дружина хоронит его тут же. Иногда Василий умирает не сразу: но и тут он остается верен себе. Смерть побеждает его внешне, но сломить его она не может. Он велит передать матери, которая его когда-то хотела женить, что он «женился на бел-горюч камне». Дружина прибывает в Новгород. Мать оплакивает сына и распускает дружину.
Такова эта замечательная по своей художественной силе и яркости былина. Замысел ее раскрывается из хода повествования. В первой былине Василий Буслаевич вступает в борьбу с окружающим его человеческим миром, с тем купеческим, богатым и богомольным Новгородом, в котором он родился. Во второй былине он вызывает на бой уже «нездешние» силы, предрассудки, в которые еще веруют его современники, тогда как «Васенька тому не верует». Здесь вспоминаются слова Белинского о том, что он как паутину разрывает слабую ткань современной ему общественной морали. Сила, с которой вступает в борьбу Василий Буслаевич в этой былине, — это сила церкви, «чистых» и «нечистых» нездешних сил, сила смерти. Как у него нет страха перед людьми, так у него нет страха ни перед богом, ни перед смертью. Он пинает ногой мертвую голову, он перескакивает через могильную плиту пятками вперед, лицом назад.
В обеих песнях Василий Буслаевич терпит поражение, и это — несколько необычный случай в русском эпосе. Русский герой всегда должен побеждать, он не имеет права на гибель. Василий же Буслаевич представляет собой образ трагического героя. Он побежден не потому, что в своей борьбе он неправ. В своей борьбе он прав, и народ явно на его стороне. Он погибает потому, что он начинает борьбу слишком рано, тогда, когда исторический момент для победы еще не настал. Мы не раз видели, что эпос опережает историю, что он выражает стремления народа, выражает направление народной мысли и смотрит в будущее. Былина о Василии Буслаевиче отражает первые смутные проблески сознания того, что старый мир со всеми его порядками и со всеми его предрассудками должен быть разрушен. Таким разрушителем и является Василий Буслаевич.

Василий Буслаевич.

Былинам о Василии Буслаевиче посвящена очень большая литература, но сам герой этой песни, Василий Буслаевич, остался неизученным. Орест Миллер никакой социальной борьбы в этой былине не видел.
Он увидел в Василии Буслаевиче индивидуалиста типа немецкого Зигфрида. По его мнению, Василий Буслаевич — это «настоящая личная сила, существующая лично для себя самой и других вокруг себя собирающая на личную нужду себе» (Илья Муром., стр. 785—787). Иной точки зрения придерживался Ф. И. Буслаев: Ф. И. Буслаев, принадлежавший к мифологической школе, несмотря на это, правильно понял смысл былин о Василии Буслаевиче, в этих былинах он видел отражение борьбы партий древнего Новгорода. Ф. И. Буслаев понимал также, что Василий Буслаевич ведет борьбу против князя. Об этом говорится очень коротко, но все же важна сама мысль. Однако эта мысль не выдерживается до конца. Ошибка точки зрения Буслаева сказывается в том, что, по его мнению, такая борьба в глазах народа будто бы является преступлением. Во второй былине герой якобы искупает свои грехи раскаянием и поездкой в Иерусалим (Народная поэзия, стр. 194—199). Былина обратила на себя внимание историков. С. М. Соловьев (История России, т. III, гл. I) определял Василия Буслаевича как ушкуйника. Отряды ушкуйников (от названия особого вида лодок — ушкуй) совершали далекие походы на север и восток с целью покорения народов, плативших дань Новгороду пушниной, составлявшей один из главнейших предметов новгородской торговли. Ушкуйники выжимали эту дань для Новгорода, но выступали и самостоятельно. Им случалось грабить и русские города. Так, ими были разграблены Ярославль и Кострома (1370—1371). Как мы видим, взгляд на Василия Буслаевича как на ушкуйника совершенно неправилен, хотя он неоднократно повторялся. Н. Костомаров в своей работе «Севернорусские народоправства» (т. I—II, 1863) посвящает особый раздел Василию Буслаевичу, озаглавленный «Новгородский удалец по народному воззрению» (т. II, стр. 125—149). Костомаров подробно пересказывает сюжет по Кирше Данилову и попутно рисует образ анархического, вольного, свободного молодца идеализированной Костомаровым новгородской вольницы. Самое крупное, систематическое исследование этой былины принадлежит И. Н. Жданову (Русский былевой эпос, стр. 193—424). Жданов дал обстоятельный пересказ сюжета с учетом вариантов. Он установил и охарактеризовал целый ряд древненовгородских исторических черт, отраженных в былине. В частности, им собраны материалы по происходившим в древнем Новгороде бунтам; в работе Жданова обстоятельно освещен вопрос о древненовгородских братчинах. Мы ожидали бы, что былина о Василии Буслаевиче будет соответственно этим данным рассмотрена как создание исторического Новгорода, а Василий Буслаевич — как борец-бунтарь. Вместо этого И. Н. Жданов утверждает, что новгородские элементы привнесены в сюжет извне. Сюжет первой песни Жданов возводит к западноевропейским легендам о Роберте-Дьяволе. Такая точка зрения не выдерживает никакой критики и была отвергнута уже современниками Жданова. Историческим субстратом второй песни, по мнению Жданова, служит ушкуйничество. Жданов предполагает, что Василий Буслаевич первоначально совершал две поездки — одну в целях разбоя и грабежа, другую в Иерусалим, в целях спасения души, и что в позднейшей традиции эти две песни слились в одну. Жданов вынужден признать, что никакого раскаяния в песне нет, но это он приписывает скоморошьей обработке этой песни. Совершенно иную «историческую» теорию выдвинул С. К. Шамбинаго. В двух больших работах (вторая, по существу, есть перепечатка первой) автор доказывает, что Василий Буслаевич, этот «упьянсливый хвастун», не кто иной, как Иван Грозный; его бой с новгородцами — это «покорение» Новгорода Грозным в 1570 году. Эта мысль доказывается детальным сопоставлением истории и песни, причем ни один из приведенных автором аргументов не может быть принят всерьез. Василий Буслаевич назван Василием будто бы по отчеству Ивана Грозного — Васильевича, «нераскаянная» смерть Василия Буслаевича приравнивается к смерти Грозного и т. д. (Песни-памфлеты XVI века. М., 1913, стр. 115—216. — «Песни времени царя Ивана Грозного», Сергиев пасад, 1914, стр. 98—252). Всев. Миллер в обстоятельной рецензии по пунктам и в целом опровергал теорию Шамбинаго («Вестн. Европы», 1913, V, стр. 370—380). В. А. Брим (Былина о Василии Буслаеве в исландской саге. — «Язык и литература», 1926, т. I, стр. 311—322) на основании очень отдаленных черт сходства ставит вопрос о том, что две песни о Василии Буслаевиче могли отразиться в исландской саге о Боси, викинге, совершавшем легендарные поездки в легендарную Биармию (Пермский край). Точка зрения В. А. Брима весьма интересна и заслуживает внимания, но приведенных данных все же слишком мало, чтобы утверждать эту связь положительно, и сам автор выставляет свою точку зрения только как возможную гипотезу. В советской науке преобладает понимание Василия Буслаевича как ушкуйника и индивидуалистического анархиста, в чем будто бы сказывается его широкая русская натура; в его образе воплощается будто бы новгородская вольница, то есть повторяется точка зрения Костомарова (см. А. Н. Робинсон ИКДР, II, стр. 154). Былины о Садко и о Василии Буслаевиче считаются одновременными (РНПТ, т. I, стр. 231). В лице Василия Буслаевича воспевается «бесшабашная удаль» (там же, стр. 233). Богомолов в вводной статье к изданию былин в малой серии «Библиотеки поэта» утверждает, что борьба Василия лишена смысла. В учебной литературе утверждается, что народ осуждает (частично или полностью) Василия Буслаевича за его «беспечность» и даже «разбой», за то, что он «преступает всякие обычаи» (Ю. М. Соколов. Русский фольклор. 1938, стр. 251; А. А. Кайев. Русская литература, стр. 128). Сочувственное отношение народа к этому ушкуйнику привносится будто бы позднее и рисуется как весьма сдержанное или противоречивое.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Былины.

Многие былины имеют не одну, а несколько записей. К наиболее распространенным относятся, например, сюжеты об Илье Муромце – любимейшем герое русского эпоса. Собиратели в ходе своих экспедиций не раз записывали их от различных сказителей русского севера, Сибири и Урала. При этом они не всегда отличаются только стилем, индивидуальным для каждого исполнителя, различаться могут и повороты сюжета. Например, битва Алеши Поповича с Тугариным иногда происходит по дороге в Киев, а иногда в самом стольном граде; Марья может явиться Михайло Потыку в образе белой лебеди или же в облике прекрасной девушки и т.п. Всего профессор Селиванов насчитал около 3000 былин, при этом все они представляют лишь 80 сюжетов. Мы не ставим перед собой задачи представить здесь все известные науке тексты, подобный проект был бы необычайно амбициозным. Осуществлением этой задачи в настоящее время занимается Институт Литературы РАН (так называемый Пушкинский дом), затеявший издание полного свода русских былин в 25 томах. Однако по мере наполнения сайта мы постараемся представить наиболее интересные записи, что позволит Вам увидеть русский эпос не застывшим на книжных страницах и строго определенным раз и навсегда произведением, а живой частью устной народной традиции. Былинные сюжеты, представленные на сайте в нескольких вариантах, в меню объединены в подразделы (например – «Илья Муромец и Святогор. 2 записи» и т.п.)

Былины XX века.
В XX столетии жанр традиционной былины постепенно исчезает из живого бытования: устное исполнение старин уходит в прошлое и былины "поселяются" на страницах разнообразных сборников в виде напечатанного текста. В 1920-40-е годы была предпринята попытка приспособить былинный стих к современной жизни и отразить с его помощью актуальные исторические события, "реанимировав" таким образом этот жанр. Были созданы "новины" (то есть новые былины), плачи, сказки, песни и легенды о Ленине, Сталине, гражданской войне и проч. Они представляют собой так называемый "псевдофольклор", то есть произведения, созданные относительно недавно, но стилизованные по своей форме под старинные жанры. На нашем сайте мы публикуем ряд таких "новин". Подробнее о судьбе нового эпоса Вы можете прочитать в нашей библиотеке.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Глеб Володьевич

А как падала погодушка да со синя моря,
А со синя морюшка с Корсуньского
А со дожжами‑то, с туманами.
А в ту‑ту погоду синеморскую
Заносила тут неволя три черненых три‑то карабля
Что под тот под славен городок под Корсунь жа,
А во ту‑то всё гавань всё в Корсуньскую.
А во том‑то городе во Корсуни
Ни царя‑то не было, ни царевича,
А ни короля‑то не было и ни королевича,
Как ни князя не было и ни княжевича;
Тут жила‑была Маринка дочь Кайдаловна,
Она, б…, еретица была, безбожница.
Они как ведь в гавни заходили, брала пошлину,
Паруса ронили – брала пошлину,
Якори‑ти бросали – брала пошлину,
Шлюпки на воду спускали – брала пошлину,
А как в шлюпочки садились – брала пошлину,
А к мосту приставали – мостову брала,
А как по мосту шли, да мостову брала,
Как в таможню заходили, не протаможила;
Набирала она дани‑пошлины немножко‑немало – сорок тысячей.
А да взяла она трои рукавочки,
Что да те трои рукавочки, трои перчаточки;
А как эти перчаточки а не сшиты были, не вязаны,
А вышиваны‑то были красным золотом,
А высаживаны дорогим‑то скатным жемчугом,
А как всажено было каменье самоцветное;
А как первы‑то перчатки во пятьсот рублей,
А други‑то перчатки в целу тысячу,
А как третьим перчаткам цены не было.
Везены эти перчатки подареньице
А тому жо ведь князю всё Володьему.
Отбирала эти черны карабли она начисто,
Разгонила она трех младых корабельщичков
А как с тех с черных с трех‑то караблей,
Она ставила своих да крепких сторожов.
А как корабельщички ходят по городу по Корсуню,
Они думают‑то думушку за единую,
За едину‑ту думу промежду собой.
А да что купили они чернил, бумаг,
А писали они да ярлыки‑ти скорописчаты
Что тому же князю Глебову Володьему:
«Уж ты гой, ты князь да Глеб ты сын Володьевич!
Уж как падала погодушка со синя моря,
Заметало нас под тот жо городок под Корсунь жо.
А во том жо было городе во Корсуни
Ни царя не было, ни царевича,
Ни короля‑то не было и ни королевича,
А ни князя не было, и ни княжевича;
Как княжила Маринка дочь Кайдаловна;
Она, б…, еретица была, безбожница.
А мы как ведь в гавань заходили, брала с нас ведь пошлины,
А ведь как паруса ронили, брала пошлину,
Якори‑ти бросали – брала пошлину,
Шлюпки на воду спускали – брала пошлину,
Уж мы в шлюпочки садились – брала с нас ведь пошлину,
А как к плоту приставали, плотово брала,
А ведь как по мосту шли, дак мостово брала,
А в таможню заходили – не протаможила;
Да взяла она дани‑пошлины сорок тысячей,
Да взяла у нас трои перчаточки –
Везены были, тебе, князю, в подареньице:
А как первы‑то перчатки во пятьсот рублей,
А вторы‑то перчатки в целу тысячу,
А третьим перчаткам цены не было».
Они скоро писали, запечатали,
Отослали князю Глебову Володьеву.
А тут скоро пришли ярлыки к ему,
Он их скоро распечатывал, просматривал.
Как его жо сердце было неуступчиво;
Разъярилось его сердце богатырское,
А он скоро брал свою‑то золоту трубу разрывчату,
Выходил‑то скоро на красно крыльцо косищато,
Он кричал‑то, зычал зычным голосом,
Зычным голосом да во всю голову:
«Уж вы гой еси, дружины мои хоробрые!
Уж вы скоро вы седлайте‑уздайте добрых коней,
Уж вы скоро‑легко скачите на добрых коней,
Выезжайте вы скоро да на чисто поле».
А как услыхала его дружья‑братья‑товарищи,
Они скоро‑то добрых коней да собирали же,
Выседлали‑уздали они добрых коней
Да скоро садились на добрых коней,
А из города поехали не воротами,
Не воротами‑то ехали, не широкими,
А скакали через стену городовую.
Выезжала‑се дружина на чисто поле,
А как съехались дружины тридцать тысячей.
Выезжал‑то князь Глеб‑сударь Володьевич,
Со своей дружиночками хоробрыми;
Прибирал он дружью‑ту, дружины все хоробрые,
Чтобы были всё да одного росту,
А да голос к голосу да волос к волосу;
А из тридцать тысяч только выбрал триста добрых молодцов,
Их‑то голос к голосу да волос к волосу.
«Уж вы поедемте, дружина моя хоробрая,
А ко тому‑то славну городу ко Корсуню,
А ко той жо ти Марине дочери Кайдаловне,
А ко той Маринке, еретице, б…, все безбожнице».
А как садились они скоро на добрых коней,
А поехали они путем‑дорогою.
Как доехали они до города до Корсуня,
Становил‑то Глеб своего добра коня:
«Уж вы гой еси, дружина моя хоробрая!
Сходите вы скоро со добрых коней,
Становите вы шатры полотняны,
А да спите‑тко, лежите во белых шатрах,
А держите караулы крепкие и строгие;
Уж вы слушайте – неровно‑то зазвенит да моя сабля,
Заскрипят да мои плечи богатырские, ‑
Поезжайте‑тко ко городу ко Корсуню,
А скачите вы через стену городовую,
Уж вы бейте‑ко по городу старого и малого,
Ни единого не оставляйте вы на семена.
Я как поеду теперече ко городу ко Корсуню,
К той Маринке дочери Кайдаловне».

Подъезжает Глеб под стену ту
Да под ту жа башню наугольную;
Закричал‑то он зычным голосом:
«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!
А зачем ты обрала у мня да черны карабли,
Ты зачем жа у мня сгонила с караблей моих трех‑то корабельщиков,
А на что поставила да своих караульщиков?»
Услыхала Маринка дочь Кайдаловна;
Скоро ей седлали, уздали всё добра коня;
Выезжала она на ту же стену городовую:
«Здравствуй‑ко, Глеб, ты князь да сын Володьевич!» –
«Уж ты здравствуй‑ко, Маринка дочь Кайдаловна!
А зачем ты у мня взяла мои‑то три‑то карабля,
А сгонила моих трех‑то корабельщичков со караблей?» –
«Уж ты гой еси, ты князь да сын Володьевич!
Я отдам тебе три черненых три‑то карабля;
А да только отгани‑тко три мои загадки хитромудрые, ‑
Я отдам тебе‑то три черненых карабля». ‑
«Только загадывай ты загадки хитромудрые;
А как буду я твои загадочки отгадывать». ‑
«А как перва‑та у мня загадка хитромудрая:
Еще что же в лете бело, да в зимы зелено?»
Говорит‑то Глеб да таковы речи:
«Не хитра твоя мудра загадка хитромудрая,
А твоей глупе загадки на свете нет:
А как в лете‑то бело – Господь хлеб дает,
А в зимы‑то зелено – да тут ведь ель цветет». ‑
«А загану тебе втору загадку хитромудрую:
А что без кореньица растет да без лыж катится?» –
«Без кореньица растут белы снеги,
А без лыж‑то катятся быстры ручьи». ‑
«Загану тебе третью загадку хитромудрую:
А как есть у вас да в каменной Москвы,
В каменной Москвы да есть мясна гора;
А на той на мясной горе да кипарис растет,
А на той парисе‑дереве сокол сидит». ‑
«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!
Не хитра твоя загадка хитромудрая,
А твоей загадочки глупе на свете нет:
Как мясна‑то гора – да мой ведь добрый конь,
Кипарисово дерево – мое седелышко,
А как соловей сидит – то я, удалой добрый молодец». ‑
«Я теперече отсыплю от ворот да пески, камешки,
А сама‑то я, красна девица, за тебя замуж иду».
Как поехала Маринка с той стены да белокаменной,
Приезжала к себе да на широкий двор,
Наливала чару зелена вина да в полтора ведра,
А да насыпала в чару зелья лютого,
Выезжала на ту жо стену городовую,
Подавала Глебушку она чару зелена вина:
«Уж ты на‑тко на приезд‑от чару зелена вина!»
А как принимается‑то Глеб да единой рукой,
Еще хочет он пить да зелена вина;
А споткнулся его конь на ножечку на правую,
А сплескал‑то чару зелена вина
А да за тою да гриву лошадиную.
Загорелась у добра коня да грива лошадиная.
А как тут да Глеб испугался жа,
А бросал‑то чару на сыру землю;
Еще как тут мать сыра земля да загорелася.
А как разъярилось его сердце богатырское,
А стегал он добра коня да по крутым бедрам;
Как поскочит его конь во всю‑ту прыть да лошадиную
А как скакал с прыти его добрый конь да через стену городовую,
А состиг‑то ей, Маринку, середи двора,
А отсек тут ей, Маринке, буйну голову;
А как тут Маринке и смерть пришла.
Смерть пришла ей да середи двора.

Источник: Беломорские былины, записанные А. В. Марковым. М., 1901. №80.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Данило Ловчанин

У князя было у Владимира,
У киевского солнышка Сеславича
Было пированьице почестное,
Честно и хвально, больно радышно
На многи князья и бояра, На сильных могучих богатырей.
В полсыта бояра наедалися,
В полпьяна бояра напивалися,
Промеж себя бояра похвалялися:
Сильн‑ат хвалится силою,
Богатый хвалится богатеством;
Купцы‑те хвалятся товарами,
Товарами хвалятся заморскими;
Бояра‑та хвалятся поместьями,
Они хвалятся вотчинами.
Один только не хвалится Данила Денисьевич,
Тут возговорит сам Володимир‑князь:
«Ой ты гой еси, Данилушка Денисьевич!
Еще что ты у меня ничем не хвалишься?
Али нечем те похвалитися?
Али нету у тебя золотой казны?
Али нету у тебя молодой жены?
Али нету у тебя платья светного?»
Ответ держит Данила Денисьевич:
«Уж ты батюшка наш, Володимир‑князь!
Есть у меня золота казна,
Еще есть у меня молода жена,
Еще есть у меня и платье светное;
Нешто так я это призадумался».
Тут пошел Данила с широка двора.
Тут возговорит сам Володимир‑князь:
«Ох вы гой есте, мои князья‑бояра!
Уж вы все у меня переженены,
Только я один холост хожу,
Вы ищите мне невестушку хорошую,
Вы хорошую и пригожую,
Чтоб лицом красна и умом сверстна:
Чтоб умела русскую грамоту
И четью‑петью церковному,
Чтобы было кого назвать вам матушкой,
Величать бы государыней».
Из‑за левой было из‑за сторонушки
Тут возговорит Мишатычка Путятин сын:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Много я езжал по иным землям,
Много видал я королевишен,
Много видал и из ума пытал:
Котора лицом красна – умом не сверстна,
Котора умом сверстна – лицом не красна.
Не нахаживал я такой красавицы,
Не видывал я эдакой пригожицы.
У того ли у Данилы у Денисьича,
Еще та ли Василиса Никулична:
И лицом она красна, и умом сверстна,
И русскую умеет больно грамоту;
И четью‑петью горазда церковному;
Еще было бы кого назвать нам матушкой,
Величать нам государыней!»
Это слово больно князю не показалося,
Володимиру словечко не полюбилося.
Тут возговорит сам батюшка Володимир‑князь:
«Еще где это видано, где слыхано:
От живого мужа жену отнять!»
Приказал Мишатычку казнить‑вешати.
А Мишатычка Путятин приметлив был,
На иную на сторону перекинулся:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Погоди меня скоро казнить‑вешати,
Прикажи, государь, слово молвити».
Приказал ему Володимир слово молвити:
«Мы Данилушку пошлем во чисто поле,
Во те ли луга Леванидовы,
Мы ко ключику пошлем ко гремячему.
Велим пымать птичку белогорлицу,
Принести ее к обеду княженецкому;
Что еще убить ему льва лютого,
Принести его к обеду княженецкому».
Это слово князю больно показалося,
Володимиру словечко полюбилося.
Тут возговорит старой казак,
Старой казак Илья Муромец:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Изведешь ты ясного сокола –
Не пымать тебе белой лебеди!»
Это слово князю не показалося,
Посадил Илью Муромца во погреб.
Садился сам во золот стул,
Он писал ярлыки скорописные,
Посылал их с Мишатычкой в Чернигов‑град.
Тут поехал Мишатычка в Чернигов‑град
Прямо ко двору ко Данилину и ко терему Василисину,
На двор‑ат въезжает безопасочно,
Во палатушку входит безобсылочно.
Тут возговорит Василиса Никулична:
«Ты невежа, ты невежа, неотецкий сын!
Для чего ты, невежа, эдак делаешь:
Ты на двор‑ат въезжаешь безопасочно,
В палатушку входишь безобсылочно?»
Ответ держит Мишатычка Путятин сын:
«Ох ты гой еси, Василиса Никулична!
Не своей я волей к вам в гости зашел,
Прислал меня сам батюшка Володимир‑князь
Со теми ярлыками скорописными».
Положил ярлычки, сам вон пошел.
Стала Василиса ярлыки пересматривать:
Заливалася она горючими слезьми.
Скидывала с себя платье светное,
Надевает на себя платье молодецкое,
Села на добра коня, поехала во чисто поле
Искать мила дружка своего Данилушка.
Нашла она Данилу свет Денисьича;
Возговорит ему таково слово:
«Ты надежинька, надежа, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данила Денисьевич!
Что останное нам с тобой свиданьице!
Поедем‑ка с тобою к широку двору».
Тут возговорит Данила Денисьевич:
«Ох ты гой еси, Василисушка Никулична!
Погуляем‑ка в остатки по чисту полю,
Побьем с тобой гуськов да лебедушек!»
Погулямши, поехали к широку двору.
Возговорит Данила свет Денисьевич:
«Внеси‑ка мне малой колчан каленых стрел».
Несет она большой колчан каленых стрел,
Возговорит Данилушка Денисьевич:
«Ты невежа, ты невежа, неотецка дочь!
Чего ради, ты, невежа, ослушаешься?
Аль не чаешь над собою большего?»
Василисушка на это не прогневалась,
И возговорит ему таково слово:
«Ты надежинька, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данилушка Денисьевич!
Лишняя стрелочка тебе пригодится
Пойдет она ни по князе, ни по барине,
А по свым брате богатыре».
Поехал Данила во чисто поле,
Что во те луга Леванидовы,
Что ко ключику ко гремячему,
И к колодезю приехал ко студеному.
Берет Данила трубоньку подзорную
Глядит ко городу ко Киеву:
Не белы снеги забелелися,
Не черные грязи зачернелися.
Забелелася, зачернелася сила русская
На того ли на Данилу на Денисьича.
Тут заплакал Данила горючьми слезьми,
Возговорит он таково слово:
«Знать, гораздо я князю стал ненадобен,
Знать, Володимиру не слуга я был!»
Берет Данила саблю боёвую,
Прирубил Денисьич силу русскую.
Погодя того времечко манешенько,
Берет Данила трубочку подзорную,
Глядит ко городу ко Киеву:
Не два слона в чистым поле слонятся,
Не два сыры дуба шатаются:
Слонятся‑шатаются два богатыря
На того ли на Данилу на Денисьича:
Его родной брат Никита Денисьевич
И названый брат Добрыня Никитинич.
Тут заплакал Данила горючьми слезьми:
«Уж и в правду, знать, на меня Господь прогневался,
Володимир‑князь на удалого осердился!»
Тут возговорит Данила Денисьевич:
«Еще где это слыхано, где видано:
Брат на брата со боём идет?»
Берет Данила сво востро копье,
Тупым концом втыкат во сыру землю,
А на острый конец сам упал;
Спорол себе Данила груди белыя,
Покрыл себе Денисьич очи ясныя.
Подъезжали к нему два богатыря,
Заплакали об нем горючьми слезьми.
Поплакамши, назад воротилися,
Сказали князю Володимиру:
«Не стало Данилы,
Что того ли удалого Денисьича!»
Тут собирает Володимир поезд‑ат,
Садился в колясочку во золоту,
Поехали ко городу Чернигову.
Приехали ко двору ко Данилину;
Восходят во терем Василисин‑ат.
Целовал ее Володимир во сахарные уста.
Возговорит Василиса Никулична:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь,
Не целуй меня в уста во кровавы,
Без мово друга Данилы Денисьича».
Тут возговорит Володимир‑князь:
«Ох ты гой еси, Василиса Никулична!
Наряжайся ты в платье светное,
В платье светное, подвенечное».
Наряжалась она в платье светное,
Взяла с собой булатный нож.
Поехали ко городу ко Киеву.
Поверсталися супротив лугов Леванидовых;
Тут возговорит Василиса Никулична:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Пусти меня проститься с милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьичем».
Посылал он с ней двух богатырей.
Подходила Василиса ко милу дружку,
Поклонилась она Даниле Денисьичу:
Поклонилась она, да восклонилася,
Возговорит она двум богатырям:
«Ох вы гой есте, мои вы два богатыря!
Вы подите, скажите князю Володимиру,
Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,
По чисту полю со милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьичем».
Берет Василиса свой булатный нож,
Спорола себе Василисушка груди белые,
Покрыла себе Василиса очи ясные.
Заплакали по ней два богатыря.
Пошли они ко князю Володимиру:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Не стало нашей матушки Василисы Никуличны,
Перед смертью она нам промолвила:
„Ох вы гой есте, мои два богатыря!
Вы подите, скажите князю Володимиру,
Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,
По чисту полю со милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьичем"».
Приехал Володимир во Киев‑град,
Выпущал Илью Муромца из погреба,
Целовал его в головку, во темечко:
«Правду сказал ты, старой казак,
Старой казак Илья Муромец!»
Жаловал его шубой соболиною,
А Мишатке пожаловал смолы котел.



Источник: Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 3. С. 32-38.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Данило Ловчанин.


Былина о Даниле Ловчанине относится к той же эпохе и отражает тот же круг представлений, что и былина о Сухмане. Вместе с тем она, в дошедшей до нас форме, несомненно более поздняя. Конфликт здесь носит тот же характер, что и в былине о Сухмане, образ Владимира подвержен в ней дальнейшему осуждению: Владимир представлен прямым негодяем и преступником.
Как большинство былин этого времени, и данная былина не имеет широкого распространения. Одна запись была сделана на Печоре, по две — на Белом море, на Мезени и в Поволжье; семь записей было сделано А. Д. Григорьевым на реке Кулое. Шесть из них представляют особую редакцию: в них трагизм основного конфликта смягчен. Данило благополучно выполняет страшное поручение Владимира. В своем стремлении погубить Данилу Владимир здесь терпит неудачу. Эту редакцию мы должны рассматривать как местное отклонение. Идейно-художественное содержание снижено, трагический конфликт избегнут. Все шесть текстов стоят между собой в непосредственной связи. Таким образом, несмотря на относительную частоту именно этой версии (6 из 19), мы не можем придавать ей решающего значения. На Тереке было записано пять текстов, частично в полуразрушенном состоянии.
Бросается в глаза отсутствие этой былины в наиболее богатых былинами краях — на Онеге и на Пинеге. При хорошей обследованности этих районов можно предполагать, что ее там и не было и что былина о Даниле Ловчанине не имела общерусского, повсеместного распространения.
В литературе о «Даниле Ловчанине» высказывались самые противоречивые и несовместимые догадки. Если верить этим догадкам, то Владимир данной былины — это либо библейский Давид, либо Батый, отчасти Грозный. Былина якобы заимствовала свое содержание частично из библии, частично — из древнерусской повести, частично — из событий семейной жизни Грозного или из сказки. Несостоятельность всех этих мнений, очевидная сама по себе, становится еще более очевидной, если рассмотреть былину как цельный идейно-художественный замысел.* Высокую оценку художественных достоинств этой былины дал Н. Г. Чернышевский. Чтобы иллюстрировать на русском материале свое положение о том, что в эпической народной поэзии «прелесть содержания и художественная полнота формы одинаково совершенны в этих превосходных песнях», он подробно передает содержание былины о Даниле Ловчанине.
Былина начинается с того, что на пиру Владимир выражает желание жениться. Такое начало отнюдь не предвещает трагического конца. Намерения Владимира первоначально как будто самые честные. Это начало напоминает нам былину о Дунае, где Владимир также выражает желание вступить в брак. В обеих былинах Владимир требует, чтобы богатыри отыскали ему невесту.
Внешне требования Владимира весьма похожи на его требования в былине о Дунае и иногда дословно переносятся из нее в новую былину. Но есть и отличия, и эти отличия очень существенны. Они определяются требованиями иной эпохи, иного мировоззрения.
В отличие от былины о Дунае, Владимир хочет взять жену не в чужой земле, а в русской.
Этим былина сразу выдает свое более позднее происхождение сравнительно с былиной о Дунае, где невеста для Владимира должна быть царской крови и иноземкой. В былине о Даниле Ловчанине Владимир требует невесту «хоть из простого житья, не из царского» (Марк. 48).

Вы ищите мне невестушку хорошую,
Вы хорошую и пригожую,
Что лицом крепка и умом сверстна,
Чтоб умела русскую грамоту
И четью-петью церковному,
Чтобы было кого назвать вам матушкой,
Величать бы государыней.
(Кир. III, 32)

Это значит, что Владимир требует невесту православную и русскую, чего никогда, ни в одном случае мы не имеем и по самому замыслу былины не можем иметь в былине о Дунае.
Однако все это благочестие и благолепие — чисто внешнее и показное. За этим «благочестием» кроется полное моральное разложение. Лицом, внешне выражающим и показывающим эту порчу, является советник Владимира и одно из главных действующих лиц былины — Мишата Путятин (Мишата Лазурьевич, Визя Лазурьевич и др.).
Мишата — воплощение наглости и циничности, знающей себе цену и понимающей свою силу. В его образе раскрыто то, что скрыто в образе Владимира. Мишата знает жену для Владимира. Это — жена Данилы Ловчанина. Мишата в точности повторяет описание желаемой невесты, данное Владимиром: она и «лицом красна» и «умом сверстна» и т. д. Но в своем описании ее красоты он идет дальше и к тому, что требует Владимир, от себя подчеркивает ее выдающуюся женскую красоту:

Не нахаживал я такой красавицы,
Не видывал я этакой пригожницы.
(Кир. III, 32)

Владимир не сразу поддается на уговоры Мишаты Путятина. Он ругает его глупым мужиком деревенским, иногда приказывает его казнить. Уговорить Владимира иногда бывает не совсем легко, но ловкий и хитрый Мишата видит Владимира насквозь и знает, как к нему подойти. Чаще Владимир нисколько не возмущается, но выражает только некоторое сомнение:

А можно ли у жива мужа жену отнять?
(Онч. 36)

Мишата «увертлив», он всегда знает, как нужно обращаться с Владимиром, он заранее выговаривает себе, что за его слово Владимир его не повесит, не засадит в яму и не сошлет в ссылку. Он соблазняет его женской красотой и предлагает ему очень легкий способ отделаться от Данилы и овладеть его женой, а именно услать его из Киева с таким поручением, чтобы он никогда не вернулся, то есть попросту убить его, но убить так, чтобы это все же не было похоже на убийство.
Фигура Мишаты весьма знаменательна. Она показывает, что в позднем эпосе Владимир окружен слугами совершенно иного характера, чем состоящие на его службе богатыри. Несмотря на первоначальное возмущение или удивление Владимира, совет Мишаты никогда не отвергается, так как этот совет соответствует внутреннему желанию самого Владимира.
Антагонистами этой былины являются Владимир и Мишата Путятин, с одной стороны, и Данило Ловчанин и его жена — с другой.
Возможно, что «Ловчанин» не представляет собой имени собственного, а указывает на должность Данилы при дворе, хотя прямых указаний на эту должность нет. По всему своему богатырскому облику Данило не столько охотник, сколько воин, но вместе с тем он выступает и как охотник. По совету Мишаты его отсылают на охоту за дичью, но это поручение обставляется так, что оно должно его погубить. Данило отсылается не столько на охоту, сколько на борьбу, на бой со страшными зверями; здесь он должен найти себе смерть.

Мы Данилушку пошлем во чисто поле,
Во те ли луга Леванидовы,
Мы ко ключику пошлем ко гремячему,
Велим поймать птичку белогорлицу,
Принести ее к обеду княженецкому,
Что еще убить ему льва лютого,
Принести его к обеду княженецкому.
(Кир. III, 32)

Обычно опасности этого поручения выражены гораздо резче. Его посылают во службу «дальнюю, невозвративную», велят ему убить «зверя лютого, сивопряного» (т. е. с сивым оперением), «лихошерстного». Звери носят несколько фантастический характер, как незнакомый северному крестьянину лев или кабан («ваканище», «зверище-веприще») или страшный бобер сиволобый, которого надо поймать неводом, как, впрочем, иногда и кабана, и привести его живым. Такой же неопределенный, фантастический характер носит и место, куда отсылается Данило. В большинстве случаев это общеэпический Буян-остров или луга Леванидовы и пр. Данилу посылают на смерть.
Способы, какими это поручение доводится до Данилы, различны, но художественная ценность их не одинакова. В некоторых случаях Данило находится тут же на пиру, и певец не замечает несуразности: Данило слышит, как Мишата захваливает его жену, то есть вся интрига против Данилы плетется в его же присутствии (Кир. III, 28). Другой способ состоит в том, что Данилу вызывают к Владимиру, причем послом является тот же Мишата. На дворе у Данилы он держит себя вызывающе, Данило спешит в Киев, где устраивается второй пир. Это также нельзя признать очень удачным (Марк. 48 и др.). Наконец, наиболее удачным с точки зрения построения сюжета мы должны признать тот случай, когда Данило получает приказание через Мишату: Мишата приезжает на двор к Даниле и передает ему приказ Владимира. Данило едет исполнять его, не заезжая в Киев на вторичный пир.
Однако дело не во внешнем, более или менее удачном ведении повествования, так как суть дела не во внешних событиях, а во внутреннем конфликте.
Двор Данилы Ловчанина представляет собой совершенно иной мир, чем великокняжеский двор Владимира. В лице Данилы Ловчанина мы легко узнаем служилого дворянина середины XVI века, который за землю был обязан военной службой государю. Землей такие дворяне пользовались только до тех пор, пока несли службу. Это не крупные феодалы, а «воинники», составлявшие главные военные кадры государства. «Дворяне нуждались в сильной центральной власти, которая ограждала бы их от посягательств верхов их собственного класса». Как военный герой и как лицо, находящееся в конфликте с «верхами собственного класса» олицетворением которого является Владимир, такой дворянин мог стать героем эпоса. В отличие от героев киевской эпохи, у которых нет ничего, Данило Ловчанин имеет свой двор, где он живет со своей челядью. Данило — идеализированный дворянин, воин, представляющий при дворе Владимира общенародные, антибоярские интересы и потому находящийся в конфликте с Владимиром. Этот в основе своей социальный конфликт в данной былине принимает характер конфликта личного.
Былина вводит нас во внутренние отношения русской семьи. Тут только становится ясным, на какую святыню посягает Владимир. Брак Данилы есть именно такой брак, какой представляется совершенным в народной поэзии. Он крепок и нерушим. В былинах о сватовстве, как мы видели, сватовство, как правило, кончается трагически, так как в нем нет основного: нет почвы для внутреннего единства супругов — они принадлежат разным мирам. Брак же Данилы основан именно на полном единомыслии супругов, которые не только принадлежат друг другу полностью, но представляют собой художественное воплощение той моральной силы, которая с точки зрения народа является идеалом семьи и которая противопоставляется моральному разложению Владимира, знающего только насилие и принуждение, но по существу бессильного. Героями былины становятся оба супруга, так как удар Владимира направлен не только против Данилы, но против союза супругов.
В лице Василисы эпос создал образ героической женщины. Это уже не Марья лебедь белая, соблазняющая Потыка или Ивана Годиновича, — это обыкновенная русская женщина. Сватовство к такой женщине никогда не составляет предмета героического эпоса, ибо оно есть явление самое обыденное. Мы не знаем историю женитьбы Данилы Ловчанина, и певца эта женитьба не интересует. Василиса — героиня не любовно-эпической, а героической эпической песни. Как женщина, она чует беду раньше, чем Данило. Она иногда видит дурные сны. Ее прозорливость сказывается в сцене прощания с мужем при его отправке на опасное поручение. В версии, записанной в селе Павлове Горьковского края, она говорит:

Ты, надежинька, надежа, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данило Денисьевич!
Что останное1 нам с тобой свиданьице!
(Кир. III, 32)

Она понимает, что Данилу посылают на смерть из-за нее. Когда он снаряжается в путь и требует, чтобы она подала ему стрелы, она всегда подает ему вдвое больше стрел, чем он требует, — обычно вместо 150 дает ему 300. Данило очень резко ей за это выговаривает, но «Василисушка за это не прогневалась» (Кир. III, 32). «Тут княгинюшка не пообиделась» (Крюк. II, 62). Это говорится даже в тех случаях, когда Данило в сердцах бьет ее по щекам за неповиновение. Она спокойно переносит эту обиду и не оскорбляется, так как понимает, в каком состоянии он находится.
В кулойской традиции Василиса носит черты сказочной царевны и обладает волшебной мудростью. Она дает мужу коня, охотничью собаку и фантастического зверя-ревуна, а иногда также — аркан. Это напоминает нам «охоту» героя волшебных сказок.
Данило не понимает угрожающей ему беды, но позже он вспомнит о стрелах, которые ему давала жена и которых он при прощании не взял: эти стрелы спасли бы его, если бы он ее послушал. Впрочем, в некоторых случаях и Данило понимает, что он оплетен какой-то интригой. С пира, где он получает поручение, он всегда возвращается «не по-старому».

Как повеся-то держит да буйну голову,
Потупя-то держит да очи ясные.
(Онч. 36)

Только в одном случае он говорит жене: «Погубляют меня переметы женские» (Кир. III, 28). В остальном же он озабочен другим, что становится ясным из дальнейшего, а именно потерей расположения Владимира. Его отсылка представляется ему опалой, причина которой, в изображении певцов, ясна жене, но, как правило, неясна ему самому.
Исполнение поручения, данного Владимиром, обычно описывается очень кратко, даже лаконично. Данило всегда убивает страшного зверя и вынимает его сердце и печень, или ловит его в невод, если требовалось доставить его живым. Видно, что не это составляет главное содержание песни. Поручение Владимира может быть отнесено к столь распространенным в фольклоре трудным задачам. Однако в былине задача не только играет совершенно иную роль, чем в дофеодальном эпосе или в сказке, где исполнение ее является условием добычи руки красавицы и при котором герой проявляет весь свой героизм, вызывая восхищение слушателя: в былине «трудная» задача уже превратилась в не столь трудную для героя, так как эпос перерос этот интерес и герой стоит выше подвига поражения чудовищных животных. Исполнив поручение Владимира, Данило «поехал домой он веселехонек» (Марк. 48).
Однако, возвращаясь домой, он совершенно неожиданно для себя видит перед собой «заставу». Путь ему загораживают какие-то люди, которые явно стремятся напасть на него. На него надвигается «сила», которую он иногда высматривает в подзорную трубу.
Для слушателя ясно, что эту силу послал Владимир и что ее ведет Мишата. В народной поэзии обычно разрабатывается только один театр действия. О том, что одновременно происходит в других местах, слушателю предоставляется догадываться. В былине не рассказывается о том, что произошло при дворе Владимира после того, как Данило был отослан. Мы должны представить себе дело так, что Мишата и Владимир, зная богатырский характер Данилы, не уверены в исходе смертоносного поручения. На случай, если бы Даниле действительно удалось убить зверя и вернуться в Киев живым, его подстерегают с превосходящей силой, чтобы его убить без всяких околичностей.
Но то, что уже понимает слушатель, еще не понимает Данило. Сила идет из Киева, это русская сила.

Берет Данила трубыньку подзорную,
Глядит ко городу ко Киеву.
Не белы снеги забелелися,
Не черные грязи зачернелися,
Забелелася, зачернелася сила русская
На того ли на Данилу на Денисьича.
(Кир. III, 32)

Это зрелище надвигающейся на него не иноземной, не татарской силы, а русской, так потрясает Данилу, что он разражается слезами:

Тут заплакал Данила горючьми слезми.
(Кир. III, 32)

О чем плачет Данило? Настоящей причины нападения на него он не знает: он верно служил Владимиру, он пока не допускает мысли о том, что Владимир — подлый изменник. Для него Владимир был и остался знаменем родины. И в его представлении не Владимир виновен, а виновен чем-то он сам. Данило видит себя изгнанным из среды, окружающей Владимира, а значит и отстраненным от службы ему и родине:

Знать, гораздо я князю стал ненадобен,
Знать, Володимиру не слуга я был.
(Кир. III, 32)

Сознание своей ненадобности в том великом деле, которое объединяет героев вокруг Владимира, есть величайшее несчастье, какое может постигнуть героя эпоса. Этим Данило возносится на подлинную героическую высоту. Но этим же выносится приговор Владимиру, который низвергается со своего пьедестала представителя русских государственных интересов.
Данило вступает в бой с высланной против него силой и в первом туре всегда выходит победителем. Этот бой русского с русскими есть первый в истории эпоса предвестник гражданских войн. Характерно, что в войске, высылаемом Владимиром против Данилы, никогда не участвуют истинные киевские богатыри. В средневолжской былине (село Станичное Ульяновской области) оно состоит из бояр, татар и донских казаков (Кир. III, 28), то есть носит ярко выраженный характер. Иногда это «33 молодца» или «30 недругов», то есть просто наемная шайка убийц, предводимых Таракашкой или Мишатой Путятиным. В тех случаях, когда против него высылается большая сила, Даниле обычно не хватает стрел, и тут он вспоминает о прозорливости своей заботливой жены; он падает жертвой насилия. В других случаях он поражает всю шайку, кроме Мишаты, который во время схватки прячется в кустах, а потом убивает Данилу стрелой из засады выстрелом в спину или предательским ударом копья.
Вся эта сцена схватки трактуется довольно разнообразно и всегда обставляется очень яркими деталями.
В одном случае трагизм усугубляется тем, что после того как одержана победа, Данило видит приближающихся к нему Добрыню, его крестового брата, и Никиту Денисьевича, брата родного. Он принимает их за подосланных убийц. Данило мог бы их поразить так же, как он поразил всю высланную против него силу. Однако он этого не делает. Он восклицает:

Еще где это слыхано, где видано,
Брат на брата с боем идет?
(Кир. III, 32)

Бой с братьями для него невозможен. Он окончательно убеждается, что он не нужен Владимиру и Киеву.

Уж и правду, знать, на меня господь прогневался,
Володимир-князь на удалого осердился.
(Там же)

В этом варианте Данило не подвергается убийству, а кончает с собой, бросаясь на копье. Такой конец — личное нововведение певца — и представляет собой исключение.
Добрыня и Никита подъезжают к трупу.

Подъезжали к нему два богатыря,
Заплакали о нем горючими слезами,
Поплакамши, назад воротилися,
Сказали князю Володимиру: «Не стало Данилы,
Что того ли удалого Денисьича!»
(Там же)

Обычно, однако, Данило падает от предательской руки Мишаты, который и приносит Владимиру известие о его смерти.
Владимир может теперь воспользоваться плодами своего преступления и всегда делает это с величайшим нетерпением и поспешностью.
Героем повествования становится теперь вдова Данилы, Василиса (Авдотья, Настасья) Никулична. Она теперь полностью в руках Владимира. Он немедленно снаряжает сватов, целый «поезд», и дает ей знать, «чтобы скорей она шла, чтоб не медлила», или он даже сам едет за ней в золотой колясочке.
Василиса всегда знает, что ей делать, как поступить. В ее решимости нет ни тени колебаний.

Она отстраняет нетерпеливые притязания Владимира:

Уж ты, батюшка Володимир-князь!
Не целуй меня в уста во кровавы
Без мово друга Данилы Денисьевича!
(Кир. III, 32)

По буквальному тексту былины кровавыми здесь названы уста Василисы. Между тем кровавыми здесь несомненно представляются губы Владимира — страшный символ, свидетельствующий об огромной поэтической силе певца. Ни в одном варианте, кроме данного (из села Павлова), эта деталь не встречается.
Василиса иногда притворно соглашается на предложение Владимира, но решение ее уже принято: «Взяла с собой булатный нож». Приводит ли ее Мишата в Киев, приезжает ли за ней сам Владимир, она во всех случаях просит отсрочку, чтобы попрощаться с телом мужа. Мы в песнях видим описание трупа с застывшими глазами, видим мастеров, которые делают гробницу, видим, как тело предают земле. У М. С. Крюковой Василиса надевает венчальное платье, то самое, в котором она венчалась с Данилой. Владимир отвозит ее в карете на кладбище. У А. М. Крюковой она одна разыскивает в поле брошенное тело Данилы и причитает над ним. Этот высокопоэтический плач перекликается с поэзией надгробных причитаний.
Конец следует немедленно, без излишней эпической распространенности. Над трупом мужа Василиса бросается на нож или на то самое копье, которым был убит Данило.

Да и пала она да на сыру землю,
Да и пала она да не восстала же,
Подкололася на два ножа булатные.
(Григ. III, 72)

В большинстве случаев песня этим кончается. В некоторых случаях Василиса просит похоронить ее в одной могиле с Данилой, их хоронят в одном гробу. В печорской былине она просит об этом потому, что

А больша-де у нас заповедь клажона:
А который-де помрет, дак тут другой лягет.
(Онч. 36)

Это — явное занесение из былины о Потыке, но занесение не случайное. Использованный мотив подвергся переработке. Там заповедь о совместном похоронении служит средством, чтобы извести мужа, здесь же жена просит похоронить ее вместе с мужем, потому что она не мыслит разлуки с ним даже после смерти.
Логика повествования требовала бы, чтобы Владимир и Мишата понесли кару. В некоторых случаях Владимир действительно приказывает казнить Мишату — повесить его или сварить в смоле (Кир. III, 32; Онч. 36), но сам он остается безнаказанным. Этим только еще резче подчеркивается его осуждение со стороны народа: Владимира казнить некому. Зло торжествует. Весь смысл былины состоит в том, что это торжество вызывает нравственное возмущение, подчеркивает необходимость наказания, уничтожения, казни Владимира. Так народная поэзия, поющая о гибели героя и торжестве его врага, выносит приговор Владимиру и возносит погубленного им героя.
В борьбе с Владимиром Сухман, в некоторых случаях и Данило Ловчанин, а также всегда его жена, кончают самоубийством. Это значит, что они предпочитают умереть, чем служить Владимиру. Враг силен, но ему не сдаются и уходят из жизни. Такое самоубийство должно быть признано героическим. Враг торжествует победу. Но победа эта неполная и временная. Победа показывает обреченность врага и правоту и силу героев, которым принадлежит будущее.

Орест Миллер (Илья Муром., стр. 619—626, 646—648) отмечает поздний характер былины. Однако это не мешает ему видеть во Владимире данной былины солнце, только не сияющее, ласковое, а «жгучее, злобное, палящее» (стр. 647). Пассивную месть Настасьи он противопоставляет активной мести Кримгильды и отдает в этом отношении предпочтение немецкому эпосу перед русским, не понимая подлинного величия женского образа былины. М. Халанский (Великорусск. былины, стр. 80 и сл.) сопоставил нашу былину с «Повестью о приходе Батыевой рати на Рязань». В этой повести Батый требует себе жену посла рязанского князя Феодора Юрьевича. За отказ он его убивает. При известии об этом жена посла Евпраксия вместе с ребенком бросается с терема. Как мы видим, эта героическая повесть не имеет ничего общего с былиной. Повесть — литературный памятник борьбы с татарщиной, в былине же о Даниле Ловчанине татары вообще не фигурируют. Всев. Миллер (Очерки, I, стр. 158) сопоставляет нашу былину с библейским сказанием о царе. Давиде, отсылающем на войну Урию, чтобы овладеть его женой Вирсавией. В более поздней работе Всев. Миллер поддержал и развил теорию Халанского. (Там же, стр. 316 и сл.) Еще позднее Всев. Миллер (Очерки, II, стр. 27—30) возводил Мишату к тысяцкому и советнику Святополка II, Путяте Вышатичу, весьма непопулярному в среде киевской «черни». В 1113 году его двор был разграблен возмущенным народом. Не говоря уже о том, что убиение исторического Путяты народом ни с какой стороны не похоже на казнь эпического Мишаты Владимиром (которая в песне производится лишь в очень редких случаях), изучение былины как целого показывает, что она не могла сложиться в XII веке; она должна была сложиться много позднее. Борис Соколов (Исторические элементы в былине о Даниле Ловчанине. — «Русск. филологич. вестн.», 1910, XVI) сближает Владимира нашей былины с Грозным. Опала на Данилу сопоставляется с опалой на бояр, хотя Данила Ловчанин и не боярин. Сюжет былины будто бы отражает женитьбу Грозного на вдове Василисе Мелентьевой, муж которой был убит опричником, а также брак с Марьей Долгорукой, казненной Грозным на другой день после брака. Образ Василисы Никуличны будто бы возник из смешения образов двух жен Грозного с придачей ей эпического отчества Никуличны. Точно так же, путем смешения, возник образ Мишаты. В нем будто бы отражен, с одной стороны, дьяк Меньшик Путята, советник Василия III и молодого Ивана IV, а с другой — Малюта Скуратов. Указывается также влияние сказки (поручение убить опасного зверя). Все остальное в былине — эпические «формулы».
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Данило Ловчанин
Герой русской былины, погибший по вине Владимира: князь захотел жениться на Василисе – жене Ловчанина и чтобы заполучить ее, отправил Данилу на верную смерть. Василиса Никулична не пожелала покориться коварному князю и убила себя.

Ловчанин – представитель служилого дворянства XVI столетия. Возможно, его фамилия не является именем собственным, а указывает на должность охотника при дворе князя. По своему богатырскому облику Данило не столько охотник, сколько воин, хотя и убивает страшного зверя.

М. Халанский сопоставил эту былину с «Повестью о приходе Батыевой рати на Рязань». В ней Батый требует себе жену посла рязанского князя Феодора Юрьевича, за отказ он его убивает. При известии об этом жена посла Евпраксия вместе с ребенком бросается с терема. Хотя в былине нет ни Батыя, ни Рязани, определенное родство сюжетов налицо. Всев. Милер сопоставил былину о Ловчанине с библейской историей Давида и Вирсавии, в которой царь Давид отсылает на войну Урию с целью завладеть его женой. Ряд исследователей видит в этой былине отголоски времен Ивана Грозного, а в образе Владимира – самого царя Ивана Васильевича.
Лёха Ганка
Мифы, легенды.

Нажмите для просмотра прикрепленного файла


Чернобог.

Чернобог – Чёрный Бог, Чернобоже, Темновит (Тёмный Витязь). Полная противоположность светлому богу Роду. Хозяин мира тёмной Нави, Пекла, подземного мира. Сынами и дочерьми Чернобога являются Вий или Ний, Волх, Усыня, Дубыня. Во всех легендах, песнях и сказаниях предстаёт как некая чёрная сущность, враг светлых богов и повелитель всех воинств злого загробного мира, подземного царства, пекла, пекельного мира. Кроме того, Чернобога называют Чёрным Змеем и всех его сыновей, дочерей, а также потомков называют Змеевичами или Змиевичами. Так Вия называют Вием Змиевичем. Считается, что после христианизации Руси образ Чернобога перешёл на святого Касьяна, который является причиной различных бедствий.
Днём Чернобога традиционно считается понедельник, который также называли, как первенец, злодень, злыдень. В этот день не рекомендуется начинать никаких новых дел. В древней Руси понедельник являлся днём публичной расправы, наказания или казни за какие-либо преступления. Символом Чернобога является череп животного или человека. Чёрный конь, коршун, орех и бук, цифра единица (1) и кол, планета Сатурн также являются символами этого Бога Нави.
Мир всегда делился, делится и будет делится на чёрное и белое, добро и зло. Эти силы должны существовать всегда и поддерживать себя в гармонии, так что Чернобог является неотъемлемой частью мира, одним из тех законов без которых невозможно существование. Белбог и Чернобог неразрывно связаны навеки.
Славянские народы представляют этого Бога как воина, закованного в крепкую броню (Тёмный Витязь), который исполняет на земле карающие функции. Он управляет загробным миром и Пеклом, судит грешников. Однако не стоит путать его с христианским Дьяволом. Если Дьявол это абсолютное зло в идеальном своём воплощении, то Чернобог является одним из главных богов мироздания и может даже помогать в определённых случаях, например, если это связано с войной, битвами. Славяне, чествуя богов на пирах, обязательно упоминали имя Чернобога, как одного из своих небесных родителей. Не даром Белбог и Чернобог являются родными братьями и делают одно дело на небесах. По поверьям всеми преуспеваниями заправляет Белбог, а несчастьями Чернобог, поэтому, что бы несчастий было меньше и Темновит отводил оные от человека, его обязательно чествовали как одного из Вышних Богов. Это может быть поначалу непонятно - как тёмное существо может быть полезно человеку и не являться для него абсолютным злом? Для этого стоит привести обычную аналогию и всё встанет на свои места. К примеру, представьте себе начальника тюрьмы. Нельзя считать, что начальник тюрьмы - это обязательно злой и отвратительный человек. Чаще бывает наоборот. Человек делает свою работу, так же, как и Чернобог занимается своим делом. Если уж подойти совсем философски к этому вопросу, то выходит, что не начальник подземной тюрьмы злодей, а злодеи те, кто в этих тюрьмах сидят, то есть мы.
Храмы Чернобогу делали из чёрного камня. Внутри стоял кумир чёрного бога, который также окрашивали в чёрный цвет, с посеребренными усами. Жертвенник возле кумира нередко обагрялся жертвенной кровью животных или захваченных в плен врагов. Храмы и капища обносились острыми кольями, на которые водружались жертвенные черепа. Упоминания о Чернобоге у славян есть во многих источниках. К примеру, об этом божестве говорили в своих писаниях Гельмольд в «Славянской Хронике», автор «Истории Каменской епархии» XVII века, Пётр Альбин в «Миснейской хронике» 1590 г, этнограф Абрахам Френцель 1696 г, Аль-Масуди в 10 веке и др. Последний писал так: “«… в нем (здании на черной горе) они (Славяне) имели большого кумира в образе человека, представленного в виде старика с кривой палкой в руке, которой он двигает кости мертвецов. Под правой ногой находятся изображения разнородных муравьев, а под левой — пречерных воронов, черных крыльев и других, а также изображения странных хабашцев и занджцев (т.е. абиссинцев)” .
Праздник Чернобога-Темновита традиционно отмечается 29 февраля. В полночь с 29 февраля на 1 марта разбивают куриные яйца. По поверьям славян это единственный день в году, когда Чернобог смертен. Смерть его находится в яйце, и только раздавив или разбив его можно было одолеть тёмного Бога.
Символ или руна Чернобога выглядит так. Это перевернутая Руна мира или перевёрнутый символ Белбога Рода:

Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла


Лель

Лель или Лелья, Лельо, Любич, в мифологии древних славян бог любовной страсти. О Леле - этом веселом, легкомысленном боге страсти - до сих пор напоминает слово «лелеять», то есть нежить, любить. Он сын богини красоты и любви Лады, а красота, естественно, рождает страсть. Особенно ярко это чувство вспыхивало весной и в Купальскую ночь. Изображался Лель в виде златовласого, как и мать, крылатого младенца: ведь любовь свободна и неуловима. Лель метал из рук искры: ведь страсть - это пламенная, жаркая любовь! В славянской мифологии Лель тот же бог, что и греческий Эрос или римский Амур. Только античные боги поражают сердца людей стрелами, а Лель возжигал их своим ярым пламенем.
Священной птицей его считался аист. Другое название этой птицы в некоторых славянских языках - лелека. В связи с Лелем почитались и журавли, и жаворонки - символы весны.

Во времена незапамятные жил на свете среброволосый пастушок. Его отец и мать так любили друг друга, что нарекли первенца именем бога любовной страсти - Лель. Паренек красиво играл на дудочке, и зачарованный этой игрою небесный Лель подарил тезке волшебную свирель из тростника. Под звуки этой свирели танцевали даже дикие звери, деревья и цветы водили хороводы, а птицы подпевали божественной игре Леля.
И вот полюбила пастушка красавица Светана. Но как она ни пыталась разжечь страсть в его сердце, все было напрасно: Лель будто навеки увлекся своей волшебной властью над природой и не обращал на Светану никакого внимания. И тогда разгневанная красавица подстерегла миг, когда Лель, притомленный полдневным зноем, задремал в березняке, и незаметно унесла от него волшебную свирель. Унесла, а вечером сожгла на костре - в надежде, что непокорный пастушок теперь-то ее наконец полюбит.
Но Светана ошиблась. Не найдя своей свирели, Лель впал в глубокую грусть, затосковал, а осенью и вовсе угас, как свеча. Похоронили его на речном берегу, и вскоре вокруг могилы вырос тростник. Он печально пел под ветром, а небесные птицы ему подпевали.
С той поры все пастухи искусно играют на свирелях из тростника, но редко бывают счастливы в любви...
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Берегиня

Некоторые понятия славянской мифологии восходят к такой глубокой древности, что трудно и даже порою невозможно определить, как и почему они стали называться именно так и какую роль играли в жизни наших предков. Это некие безликие силы: берегини, упыри, навьи. Возможно, между ними даже не было четкого разграничения на благодетельных и вредоносных, они почитались с одинаковым рвением.
Постепенно формировались более четкие образы богов и богинь, приобретая конкретный облик. Поклонение берегиням стало сочетаться с поклонением Роду и Мокоши - покровителям плодородия.
Древние славяне полагали, что Берегиня - это великая богиня, породившая все сущее. Ее повсюду сопровождают светозарные всадники, олицетворяющие солнце. К ней особенно часто обращались в период созревания хлебов - это указывает на принадлежность богини к верховным покровителям человеческого рода.

Некоторые ученые считают, что название «берегиня» сходно с именем громовержца Перуна и со старославянским словом «прегыня» - «холм, поросший лесом». В свою очередь, это слово родственно слову «брег», «берер». А ведь ритуалы по вызыванию, заклинанию берегинь свершались обычно на возвышенных, холмистых берегах рек.

Пожалуй, не менее значимо здесь слово «оберег». Ведь великая богиня должна была оберегать созданных ею людей!
Постепенно наши предки уверовали, что берегинь живет на свете множество, обитают они в лесах. Культ великой Берегини был представлен березой - воплощением небесного сияния, света, поэтому со временем именно береза стала особо почитаться на «русалиях»: древних языческих празднествах в честь берегинь - лесных русалок.
Согласно народным поверьям, в берегинь обращались просватанные невесты, умершие до свадьбы. Например, те девушки, которые покончили с собой из-за измены коварного жениха. Этим они отличались от русалок-водяний, которые всегда живут в воде, там и рождаются. На Русальной, или Троицкой, неделе, в пору цветения ржи, берегини появлялись с того света: выходили из-под земли, спускались с небес по березовым ветвям, выныривали из рек и озер. Они расчесывали свои длинные зеленые косы, сидя на бережку и глядясь в темные воды, качались на березках, плели венки, кувыркались в зеленой ржи, водили хороводы и заманивали к себе молодых красавцев. Каждый парень был для берегини утраченным женихом, и многих они свели с ума своей красотой и жестокостью.
Но вот заканчивалась неделя плясок, хороводов - и берегини покидали землю, чтобы опять вернуться на тот свет. В день Ивана Купалы люди устраивали им проводы: веселились, надевали маски животных, играли на гуслях, прыгали через костры.
Нажмите для просмотра прикрепленного файла
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Сирин

Сирин, в славянской мифологии одна из райских птиц, даже самое ее название созвучно с названием рая: Ирий. Однако это мифическое создание отнюдь не светлые Алконост и Гамаюн.

Сирин - темная птица, темная сила, посланница властелина подземного мира. От головы до пояса Сирин - женщина несравненной красоты, от пояса же - птица.

Кто послушает ее голос, забывает обо всем на свете, но скоро обрекается на беды и несчастья, а то и умирает, причем нет сил, чтобы заставить его не слушать голос Сирин. А голос этот - истинное блаженство!

Один дровосек во время сильной бури спас дитя птицедевы Сирин. В награду Сирин предложила исполнить любое его желание.
- Хочу видеть то, что ярче солнца и чего не видел никто на земле, - пожелал дровосек.
- Остерегайся впредь подобных желаний, - сказала Сирин. - Не все дозволено увидеть человеку, а на смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь. Но что обещано, будет исполнено.
Не успев моргнуть, дровосек увидел себя в огромной пещере, где горело множество свечей. Время от времени кто-то невидимый гасил ту или другую свечу.
- Что это? - спросил дровосек.
- Это жизни. Горит свеча - жив человек. Ну а погаснет...
- Хочу видеть гасящего! - потребовал дровосек.
- Подумай, человече, прежде чем просить неведомо что, - сказала Сирин. - Я могу тебя озолотить, могу показать красоты всего света. В моей власти сделать тебя владыкою над людьми. Трижды подумай!
Но дровосек был упрям и потому повторил свое желание:
- Хочу видеть гасящего!

Через миг он очутился в непроглядной темноте и наконец понял, что ослеп. Так сбылось страшное пророчество птицы Сирин: «На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь!»

Долго горевал дровосек, став слепым. Но нет худа без добра: довольно скоро он обрел себе и пропитание, и уважение односельчан тем, что начал врачевать наложением рук, а также предсказывать будущее. Случалось, он отвращал людей от дурных деяний, которые те замышляли, или говорил охотнику и рыболову:
- Оставайся завтра дома. Все равно добыча от тебя уйдет, а вот на чужой самострел нарвешься, либо лодка твоя на крутой волне перевернется.
Сначала люди ему не верили, но потом убедились в правоте его пророчеств. Однако более всего трепетали те, кого он призывал к себе негаданно-нежданно и предупреждал:
- Приуготовьтесь к похоронам. Послезавтра ваш Агафон отойдет к праотцам. Предупреждения эти сбывались неукоснительно. А если кто-то отваживался спросить слепого дровосека, от кого он узнает о скором бедствии, тот ответствовал загадочно:
- Я вижу гасящего.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Вельва

Вельва, Вёльва, Вала или Спакуна (др.-сканд. Völva, Vala, Spákona) — в скандинавской мифологии провидица; о существовании у древних германцев женщин-пророчиц, почитаемых как божество, упоминает римский историк Тацит.

Старшая Эдда
В «Старшей Эдде» устами вёльвы передается рассказ о происхождении богов и грядущем конце мира («Прорицание вёльвы»). Вся песнь вложена в уста вёльвы, которая вещает, выполняя просьбу Одина, причём она то говорит о себе в первом лице («великанов я помню» и т. п.), то в третьем («помнит войну она» и т. п.). Такое чередование встречается в древнеисландских песнях.

Прорицание Вельвы
«Прорицание Вёльвы» — самая знаменитая из песен «Старшей Эдды». Она содержит картину истории мира от сотворения и золотого века (то есть того, что Вёльва «помнит» или «видела») до его трагического конца — так называемой «гибели богов» — и второго рождения, которое должно быть торжеством мира и справедливости (то есть того, что Вёльва «видит»). Песнь представляет собой богатейшую и единственную в своем роде сокровищницу мифологических сведений.

Старшая Эдда
Прорицание вёльвы

Внимайте мне все
священные роды,
великие с малыми
Хеймдалля дети!
Один, ты хочешь,
чтоб я рассказала
о прошлом всех сущих,
о древнем, что помню.
2

Великанов я помню,
рожденных до века,
породили меня они
в давние годы;
помню девять миров
и девять корней
и древо предела,
еще не проросшее.

3

В начале времен,
когда жил Имир,
не было в мире
ни песка, ни моря,
земли еще не было
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла.

4

Пока сыны Бора,
Мидгард создавшие
великолепный,
земли не подняли,
солнце с юга
на камни светило,
росли на земле
зеленые травы.

5

Солнце, друг месяца,
правую руку
до края небес
простирало с юга;
солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
месяц не ведал
мощи своей.

6

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные,
ночь назвали
и отпрыскам ночи -
вечеру, утру
и дня середине -
прозвище дали,
чтоб время исчислить.

7

Встретились асы
на Идавёлль-поле,
капища стали
высокие строить,
сил не жалели,
ковали сокровища,
создали клещи,
орудья готовили.

8

На лугу, веселясь,
в тавлеи играли,
все у них было
только из золота,-
пока не явились
три великанши,
могучие девы
из Ётунхейма.

9

Тогда сели боги
на троны могущества
И совещаться
стали священные:
кто должен племя
карликов сделать
из Бримира крови
И кости Блаина.

10

Мотсогнир старшим
из племени карликов
назван тогда был,
а Дурин - вторым;
карлики много
из глины слепили
подобий людских,
как Дурин велел.
11

Нии и Ниди,
Нордри и Судри,
Аустри и Вестри,
Альтиов, Двалин,
Бивёр и Бавёр,
Бёмбур, Нори,
Ан и Анар,
Аи, Мьёдвитнир,
12

Гандальв и Вейг,
Виндальв, Траин,
Текк и Торин,
Трор, Вит и Лит,
Нар и Нюрад -
вот я карликов -
Регин и Радсвинн
всех назвала.
13

Фили и Кили,
Фундин, Нали,
Хефти, Вили,
Ханар, Свиор,
Фрар и Хорнбори,
Фрег и Лони,
Аурванг, Яри,
Эйкинскьяльди.

14

Еще надо карликов
Двалина войска
роду людскому
назвать до Ловара;
они появились
из камня земли,
пришли через топь
на поле песчаное.

15

Это был Драупнир
и Дольгтрасир с ним,
Хар и Хаугспори,
Хлеванг и Глои,
Дори и Ори,
Дув и Андвари,
Скирвир, Вирвир,
Скафинн и Аи,

16

Альв и Ингви,
Эйкинскьяльди,
Фьялар и Фрости,
Финн и Гиннар;
перечень этот
предков Ловара
вечно пребудет,
пока люди живы.

17

И трое пришло
из этого рода
асов благих
и могучих к морю,
бессильных увидели
на берегу
Аска и Эмблу,
судьбы не имевших.

18

Они не дышали,
в них не было духа,
румянца на лицах,
тепла и голоса;
дал Один дыханье,
а Хёнир - дух,
а Лодур - тепло
и лицам румянец.

19

Ясень я знаю
по имени Иггдрасиль,
древо, омытое
влагою мутной;
росы с него
на долы нисходят;
над источником Урд
зеленеет он вечно.

20

Мудрые девы
оттуда возникли,
три из ключа
под древом высоким;
Урд имя первой,
вторая Верданди,-
резали руны,-
Скульд имя третьей;
судьбы судили,
жизнь выбирали
детям людей,
жребий готовят.

21

Помнит войну она
первую в мире:
Гулльвейг погибла,
пронзенная копьями,
жгло ее пламя
в чертоге Одина,
трижды сожгли ее,
трижды рожденную,
и все же она
доселе живет.

22

Хейд ее называли,
в домах встречая,-
вещей колдуньей,-
творила волшбу
жезлом колдовским;
умы покорялись
ее чародейству
злым женам на радость.

23

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные:
стерпят ли асы
обиду без выкупа
иль боги в отмщенье
выкуп возьмут.

24

В войско метнул
Один копье,
это тоже свершилось
в дни первой войны;
рухнули стены
крепости асов,
ваны в битве
врагов побеждали.

25

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
священные стали:
кто небосвод
сгубить покусился
и Ода жену
отдать великанам?

26

Разгневанный Тор
один начал битву -
не усидит он,
узнав о подобном! -
крепкие были
попраны клятвы,
тот договор,
что досель соблюдался.

27

Знает она,
что Хеймдалля слух
спрятан под древом,
до неба встающим;
видит, что мутный
течет водопад
с залога Владыки,-
довольно ли вам этого?

28

Она колдовала
тайно однажды,
когда князь асов
в глаза посмотрел ей:
"Что меня вопрошать?
Зачем испытывать?
Знаю я, Один,
где глаз твой спрятан:
скрыт он в источнике
славном Мимира!"
Каждое утро
Мимир пьет мед
с залога Владыки -
довольно ли вам этого?

29

Один ей дал
ожерелья и кольца,
взамен получил
с волшбой прорицанья,-
сквозь все миры
взор ее проникал.

30

Валькирий видала
из дальних земель,
готовых спешить
к племени готов;
Скульд со щитом,
Скёгуль другая,
Гунн, Хильд и Гёндуль
и Гейрскёгуль.
Вот перечислены
девы Одина,
любо скакать им
повсюду, валькириям.

31

Видала, как Бальдр,
бог окровавленный,
Одина сын,
смерть свою принял:
стройный над полем
стоял, возвышаясь,
тонкий, прекрасный
омелы побег.

32

Стал тот побег,
тонкий и стройный,
оружьем губительным,
Хёд его бросил.
У Бальдра вскоре
брат народился,-
ночь проживя,
он начал сражаться.

33

Ладоней не мыл он,
волос не чесал,
пока не убил
Бальдра убийцу;
оплакала Фригг,
в Фенсалир сидя,
Вальгаллы скорбь -
довольно ли вам этого?

34

Сплел тогда Вали.
страшные узы,
крепкие узы
связал из кишок.

35

Пленника видела
под Хвералундом,
обликом схожего
с Локи зловещим;
там Сигюн сидит,
о муже своем
горько печалясь,-
довольно ли вам этого?

36

Льется с востока
поток холодный,
мечи он несет,-
Слид ему имя.

37

Стоял на севере
в Нидавеллир
чертог золотой,-
то карликов дом;
другой же стоял
на Окольнир дом,
чертог великанов,
зовется он Бримир.

38

Видела дом,
далекий от солнца,
на Береге Мертвых,
дверью на север;
падали капли
яда сквозь дымник,
из змей живых
сплетен этот дом.

39

Там она видела -
шли чрез потоки
поправшие клятвы,
убийцы подлые
и те, кто жен
чужих соблазняет;
Нидхёгг глодал там
трупы умерших,
терзал он мужей -
довольно ли вам этого?

40

Сидела старуха
в Железном Лесу
и породила там
Фенрира род;
из этого рода
станет один
мерзостный тролль
похитителем солнца.

41

Будет он грызть
трупы людей,
кровью зальет
жилище богов;
солнце померкнет
в летнюю пору,
бури взъярятся -
довольно ли вам этого?

42

Сидел на холме,
на арфе играл
пастух великанши,
Эггдер веселый;
над ним распевал
на деревьях лесных
кочет багряный
по имени Фьялар.

43

Запел над асами
Гуллинкамби,
он будит героев
Отца Дружин;
другой под землей
первому вторит
петух черно-красный
у Хель чертога.

44

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

45

Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут;
тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут щиты,
век бурь и волков
до гибели мира;
щадить человек
человека не станет.

46

Игру завели
Мимира дети,
конец возвещен
рогом Гьяллархорн;
Хеймдалль трубит,
поднял он рог,
с черепом Мимира
Один беседует.

47

Трепещет Иггдрасиль,
ясень высокий,
гудит древний ствол,
турс вырывается.

49

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

50

Хрюм едет с востока,
щитом заслонясь;
Ёрмунганд гневно
поворотился;
змей бьет о волны,
клекочет орел,
павших терзает;
Нагльфар плывет.

51

С востока в ладье
Муспелля люди
плывут по волнам,
а Локи правит;
едут с Волком
сыны великанов,
в ладье с ними брат
Бюлейста едет.

48

Что же с асами?
Что же с альвами?
Гудит Ётунхейм,
асы на тинге;
карлики стонут
пред каменным входом
в скалах родных -
довольно ли вам этого?

52

Сурт едет с юга
с губящим ветви,
солнце блестит
на мечах богов;
рушатся горы,
мрут великанши;
в Хель идут люди,
расколото небо.

53

Настало для Хлин
новое горе,
Один вступил
с Волком в сраженье,
а Бели убийца
с Суртом схватился,-
радости Фригг
близится гибель.

54

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

55

Сын тут приходит
Отца Побед,
Видар, для боя
со зверем трупным;
меч он вонзает,
мстя за отца,-
в сердце разит он
Хведрунга сына.

56

Тут славный приходит
Хлодюн потомок,
со змеем идет
биться сын Одина,
в гневе разит
Мидгарда страж,
все люди должны
с жизнью расстаться,-
на девять шагов
отступает сын Фьёргюн,
змеем сраженный -
достоин он славы.

57

Солнце померкло,
земля тонет в море,
срываются с неба
светлые звезды,
пламя бушует
питателя жизни,
жар нестерпимый
до неба доходит.

58

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо.
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

59

Видит она:
вздымается снова
из моря земля,
зеленея, как прежде;
падают воды,
орел пролетает,
рыбу из волн
хочет он выловить.

60

Встречаются асы
на Идавёлль-поле,
о поясе мира
могучем беседуют
и вспоминают
о славных событьях
и рунах древних
великого бога.

61

Снова найтись
должны на лугу
в высокой траве
тавлеи золотые,
что им для игры
служили когда-то.

62

Заколосятся
хлеба без посева,
зло станет благом,
Бальдр вернется,
жить будет с Хёдом
у Хрофта в чертогах,
в жилище богов -
довольно ли вам этого?

63

Хёнир берет
прут жеребьевый,
братьев обоих
живут сыновья
в доме ветров -
довольно ли вам этого?

64

Чертог она видит
солнца чудесней,
на Гимле стоит он,
сияя золотом:
там будут жить
дружины верные,
вечное счастье
там суждено им.

65

Нисходит тогда
мира владыка,
правящий всем
властелин могучий.

66

Вот прилетает
черный дракон,
сверкающий змей
с Темных Вершин;
Нидхёгг несет,
над полем летя,
под крыльями трупы
пора ей исчезнуть.
Лёха Ганка
Нажмите для просмотра прикрепленного файла


Добрыня и змей

Матушка Добрынюшке говаривала,
Матушка Никитичу наказывала:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Ты не езди‑тко на гору сорочинскую,
Не топчи‑тко там ты малыих змеенышев,
Не выручай же полону там русского,
Не куплись‑ка ты во матушке Пучай‑реки;
Тая река свирипая,
Свирипая река, сердитая:
Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другой же струйки искра сыплется,
Из‑за третьей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью».
Молодой Добрыня сын Никитинич
Он не слушал да родители тут матушки,
Честной вдовы Офимьи Александровной,
Ездил он на гору сорочинскую,
Топтал он тут малыих змеенышков,
Выручал тут полону да русского.
Тут купался да Добрыня во Пучай‑реки,
Сам же тут Добрыня испроговорил:
«Матушка Добрынюшке говаривала,
Родная Никитичу наказывала:
Ты не езди‑тко на гору сорочинскую,
Не топчи‑тко там ты малыих змеенышев,
Не куплись, Добрыня, во Пучай‑реки;
Тая река свирипая,
Свирипая река да е сердитая:
Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другоей же струйки искра сыплется,
Из‑за третьеей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью.
Эта матушка Пучай‑река
Как ложинушка дождёвая».
Не поспел тут же Добрыня словца молвити,
– Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другою же струйки искра сыплется.
Из‑за третьеей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью.
Выходит тут змея было проклятая,
О двенадцати змея было о хоботах:
«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Захочу я нынь – Добрынюшку цело сожру,
Захочу – Добрыню в хобота возьму,
Захочу – Добрынюшку в полон снесу».
Испроговорит Добрыня сын Никитинич:
«Ай же ты, змея было проклятая!
Ты поспела бы Добрынюшку да захватить,
В ты пору Добрынюшкой похвастати, ‑
А нунчу Добрыня не в твоих руках».
Нырнет тут Добрынюшка у бережка,
Вынырнул Добрынюшка на другоем.
Нету у Добрыни коня доброго,
Нету у Добрыни копья вострого,
Нечем тут Добрынюшке поправиться.
Сам же тут Добрыня приужахнется,
Сам Добрыня испроговорит:
«Видно, нонечу Добрынюшке кончинушка!»
Лежит тут колпак да земли греческой,
А весу‑то колпак буде трех пудов.
Ударил он змею было по хоботам,
Отшиб змеи двенадцать тых же хоботов,
Сбился на змею да он с коленками,
Выхватил ножище да кинжалище,
Хоче он змею было пороспластать.
Змея ему да тут смолилася:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Будь‑ка ты, Добрынюшка, да больший брат,
Я тебе да сестра меньшая.
Сделам мы же заповедь великую:
Тебе‑ка‑ва не ездить нынь на гору сорочинскую,
Не топтать же зде‑ка маленьких змеенышков,
Не выручать полону да русского;
А я тебе сестра да буду меньшая, ‑
Мне‑ка не летать да на святую Русь,
А не брать же больше полону да русского,
Не носить же мне народу христианского».
Отслабил он колен да богатырскиих.
Змея была да тут лукавая, ‑
С‑под колен да тут змея свернулася,
Улетела тут змея да во ковыль‑траву.
И молодой Добрыня сын Никитинич
Пошел же он ко городу ко Киеву,
Ко ласковому князю ко Владимиру,
К своей тут к родители ко матушке,
К честной вдовы Офимье Александровной.
И сам Добрыня порасхвастался:
«Как нету у Добрыни коня доброго,
Как нету у Добрыни копья вострого,
Не на ком поехать нынь Добрыне во чисто поле».
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Как солнышко у нас идет на вечере,
Почестный пир идет у нас навеселе,
А мне‑ка‑ва, Владимиру, не весело:
Одна у мня любимая племянничка
И молода Забава дочь Потятична;
Летела тут змея у нас проклятая,
Летела же змея да через Киев‑град;
Ходила нунь Забава дочь Потятична
Она с мамками да с няньками
В зеленом саду гулятиться,
Подпадала тут змея было проклятая
Ко той матушке да ко сырой земли,
Ухватила тут Забаву дочь Потятичну,
В зеленом саду да ю гуляючи,
В свои было во хобота змеиные,
Унесла она в пещерушку змеиную».
Сидят же тут два русскиих могучиих богатыря, ‑
Сидит же тут Алешенька Левонтьевич,
Во другиих Добрыня сын Никитинич.
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Вы русские могучие богатыри,
Ай же ты, Алешенька Левонтьевич!
Мошь ли ты достать у нас Забаву дочь Потятичну
Из той было пещеры из змеиною?»
Испроговорит Алешенька Левонтьевич:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнекиевский!
Я слыхал было на сем свети,
Я слыхал же от Добрынюшки Никитича:
Добрынюшка змеи было крестовый брат;
Отдаст же тут змея проклятая Молоду Добрынюшке Никитичу
Без бою, без драки‑кроволития
Тут же нунь Забаву дочь Потятичну».
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Ты достань‑ка нунь Забаву дочь Потятичну
Да из той было пещерушки змеиною.
Не достанешь ты Забавы дочь Потятичной,
Прикажу тебе, Добрыня, голову рубить».
Повесил тут Добрыня буйну голову,
Утопил же очи ясные
А во тот ли во кирпичен мост,
Ничего ему Добрыня не ответствует.
Ставает тут Добрыня на резвы ноги,
Отдает ему великое почтение,
Ему нунь за весело пирование.
И пошел же ко родители, ко матушке
И к честной вдовы Офимьи Александровной.
Тут стретает его да родитель‑матушка,
Сама же тут Добрыне испроговорит:
«Что же ты, рожоное, не весело,
Буйну голову, рожоное, повесило?
Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Али ествы‑ты были не по уму,
Али питьица‑ты были не по разуму?
Аль дурак тот над тобою надсмеялся ли,
Али пьяница ли там тебя приобозвал, Али чарою тебя да там приобнесли?»
Говорил же тут Добрыня сын Никитинич,
Говорил же он родители тут матушке,
А честной вдовы Офимьи Александровной:
«А й честна вдова Офимья Александровна!
Ествы‑ты же были мне‑ка по уму,
А и питьица‑ты были мне но разуму,
Чарою меня там не приобнесли,
А дурак тот надо мною не смеялся же,
А и пьяница меня да не приобозвал;
А накинул на нас службу да великую
Солнышко Владимир стольнекиевский, ‑
А достать было Забаву дочь Потятичну
А из той было пещеры из змеиною.
А нунь нету у Добрыни коня доброго,
А нунь нету у Добрыни копья вострого,
Не с чем мне поехати на гору сорочинскую,
К той было змеи нынь ко проклятою».
Говорила тут родитель ему матушка,
А честна вдова Офимья Александровна:
«А рожоное мое ты нынь же дитятко,
Молодой Добрынюшка Никитинич!
Богу ты молись да спать ложись,
Буде утро мудро мудренее буде вечера –
День у нас же буде там прибыточен.
Ты поди‑ка на конюшню на стоялую,
Ты бери коня с конюшенки стоялыя, ‑
Батюшков же конь стоит да дедушков,
А стоит бурко пятнадцать лет,
По колен в назем же ноги призарощены,
Дверь по поясу в назем зарощена».
Приходит тут Добрыня сын Никитинич
А ко той ли ко конюшенке стоялыя,
Повыдернул же дверь он вон из назму,
Конь же ноги из назму да вон выдергиват.
А берет же тут Добрынюшка Никитинич,
Берет Добрынюшка добра коня
На ту же на узду да на тесмяную,
Выводит из конюшенки стоялыи,
Кормил коня пшеною белояровой,
Поил питьями медвяныма.
Ложился тут Добрыня на велик одёр.
Ставае он по утрушку ранехонько,
Умывается он да и белехонько,
Снаряжается да хорошохонько,
А седлае своего да он добра коня,
Кладывае он же потнички на потнички,
А на потнички он кладе войлочки,
А на войлочки черкальское седелышко,
И садился тут Добрыня на добра коня.
Провожает тут родитель его матушка,
А честна вдова Офимья Александровна,
На поезде ему плеточку нонь подала,
Подала тут плетку шамахинскую,
А семи шелков да было разныих,
А Добрынюшке она было наказыват:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Вот тебе да плетка шамахинская:
Съедешь ты на гору сорочинскую,
Станешь топтать маленьких змеенышев,
Выручать тут полону да русского,
Да не станет твой же бурушко поскакиватъ,
А змеенышев от ног да прочь отряхивать, ‑
Ты хлыщи бурка да нунь промеж уши,
Ты промеж уши хлыщи, да ты промеж ноги,
Ты промеж ноги да промеж заднии,
Сам бурку да приговаривай: «Бурушко ты, конь, поскакивай,
А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»
Тут простилася да воротилася.
Видли тут Добрынюшку да сядучи,
А не видли тут удалого поедучи.
Не дорожками поехать, не воротами,
Через ту стену поехал городовую,
Через тую было башню наугольную,
Он на тую гору сорочинскую.
Стал топтать да маленьких змеенышев,
Выручать да полону нонь русского.
Подточили тут змееныши бурку да щеточки,
А не стал же его бурушко поскакивать,
На кони же тут Добрыня приужахнется, ‑
Нунечку Добрынюшке кончинушка!
Спомнил он наказ да было матушкин,
Сунул он же руку во глубок карман,
Выдернул же плетку шамахинскую,
А семи шелков да шамахинскиих,
Стал хлыстать бурка да он промеж уши,
Промеж уши, да он промеж ноги,
А промеж ноги да промеж заднии,
Сам бурку да приговариват:
«Ах ты, бурушко, да нунь поскакивай,
А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»
Стал же его бурушко поскакивать,
А змеенышев от ног да прочь отряхивать.
Притоптал же всех он маленьких змеенышков,
Выручал он полону да русского.
И выходит тут змея было проклятое
Да из той было пещеры из змеиною,
И сама же тут Добрыне испроговорит:
«Ах ты, душенька Добрынюшка Никитинич!
Ты порушил свою заповедь великую,
Ты приехал нунь на гору сорочинскую
А топтать же моих маленьких змеенышев».
Говорит же тут Добрынюшка Никитинич:
«Ай же ты, змея проклятая!
Я ли нунь порушил свою заповедь,
Али ты, змея проклятая, порушила?
Ты зачем летела через Киев‑град,
Унесла у нас Забаву дочь Потятичну?
Ты отдай‑ка мне Забаву дочь Потятичну
Без бою, без драки‑кроволития».
Не отдавала она без бою, без драки‑кроволития,
Заводила она бой‑драку великую,
Да большое тут с Добрыней кроволитие.
Бился тут Добрыня со змеей трое сутки,
А не може он побить змею проклятую.
Наконец хотел Добрынюшка отъехати,
– Из небес же тут Добрынюшке да глас гласит:
«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Бился со змеей ты да трое сутки,
А побейся‑ка с змеей да еще три часу».
Тут побился он, Добрыня, еще три часу,
А побил змею да он проклятую,
Попустила кровь свою змеиную
От востока кровь она да вниз до запада,
А не прижре матушка да тут сыра земля
Этой крови да змеиною.
А стоит же тут Добрыня во крови трое сутки,
На кони сидит Добрыня – приужахнется,
Хочет тут Добрыня прочь отъехати.
С‑за небесей Добрыне снова глас гласит:
«Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Бей‑ка ты копьем да бурзамецкиим
Да во ту же матушку сыру землю,
Сам к земли да приговаривай!»
Стал же бить да во сыру землю,
Сам к земли да приговаривать:
«Расступись‑ка ты же, матушка сыра земля,
На четыре на все стороны,
Ты прижри‑ка эту кровь да всю змеиную!»
Расступилась было матушка сыра земля
На всех на четыре да на стороны,
Прижрала да кровь в себя змеиную.
Опускается Добрынюшка с добра коня
И пошел же по пещерам по змеиныим,
Из тыи же из пещеры из змеиною
Стал же выводить да полону он русского.
Много вывел он было князей, князевичев,
Много королей да королевичев,
Много он девиц да королевичных,
Много нунь девиц да и князевичных
А из той было пещеры из змеиною, ‑
А не може он найти Забавы дочь Потятичной.
Много он прошел пещер змеиныих,
И заходит он в пещеру во последнюю,
Он нашел же там Забаву дочь Потятичну
В той последнею пещеры во змеиною,
А выводит он Забаву дочь Потятичну
А из той было пещерушки змеиною,
Да выводит он Забавушку на белый свет.
Говорит же королям да королевичам,
Говорит князям да он князевичам,
И девицам королевичным,
И девицам он да нунь князевичным:
«Кто откуль вы да унесены,
Всяк ступайте в свою сторону,
А сбирайтесь вси да по своим местам,
И не троне вас змея боле проклятая.
А убита е змея да та проклятая,
А пропущена да кровь она змеиная,
От востока кровь да вниз до запада,
Не унесет нунь боле полону да русского
И народу христианского,
А убита е змея да у Добрынюшки,
И прикончена да жизнь нунчу змеиная».
А садился тут Добрыня на добра коня,
Брал же он Забаву дочь Потятичну,
А садил же он Забаву на право стегно,
А поехал тут Добрыня по чисту полю.
Испроговорит Забава дочь Потятична:
«За твою было великую за выслугу
Назвала тебя бы нунь батюшком, ‑
И назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!
За твою великую за выслугу
Я бы назвала нунь братцем да родимыим, ‑
А назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!
За твою великую за выслугу
Я бы назвала нынь другом да любимыим, ‑
В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!»
Говорит же тут Добрыня сын Никитинич
Молодой Забавы дочь Потятичной:
«Ах ты, молода Забава дочь Потятична!
Вы есть нунчу роду княженецкого,
Я есть роду христианского:[1]
Нас нельзя назвать же другом да любимыим».



[1] Христианского – крестьянского.

Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1949, т. 1. №5.


Былина пятая, о том, как Добрыня купался в Пучай-реке и победил Змея Горыныча.

Доселева Рязань слободой слыла,
А нынче Рязань слывёт городом.

В том во городе, во Рязани богатой
Жил-был боярин Никитушка Романович.
Живучись Никитушка состарился,
Состарился Никитушка, преставился,
А жил-то он шестьдесят годов.

Осталась у Никиты любимая семья,
Любимая семья — молодая жена
По прозванью Омельфа Тимофеевна,
Да чадо милое любимое —
Добрынюшка сын Никитинец.

Остался молодой Добрыня не на возрасте,
Будто ясный сокол не на вылете,
Остался Добрынюшка пяти-шести годов.

Как возрос Добрыня до двенадцати лет,
Обучался Добрыня острой грамоте,
Обучался Добрыня боротися,
Стал он мастер крутόй метать
Да на ручки на свои не прихватывать.

Стал молодой Добрыня Никитич на добром коне по полю поезживать, на раздолье стал он погуливать. Приезжал он к родной своей матушке, честной вдове Омельфе Тимофеевне. Говорила ему матушка таковы слова:
— Сыночек мой, чадо моё любимое. Не езди ты к горам Сорочинским, не купайся в Пучай-реке. В Пучай-реке три струйки быстрые: первая струйка быстрым-быстра, вторая струйка огнём сечёт, а третья струйка унесёт тебя в пещеры каменные, в норы змеиные.
А Добрыня матушки своей не слушался, надевал он платье дорожное, уздал-снаряжал своего добра коня, брал с собой он палицу булатную, не для бою-кровопролитья, а для потехи молодецкой, да поехал он в широко чисто поле. Как увидел Добрыня Пучай-реку, сходил он со добра коня, захотелось ему в той реке искупаться. Снимал Добрыня одежды свои донага, заходил в воды быстрые.
Нырнул Добрыня в первую струйку, сам быстрей волны плывёт, нырнул во вторую — огня не чувствует, а как нырнул он в третью струйку, так понесла его Пучай-река к горам Сорочинским, в пещеры каменные, в норы змеиные.
Не успел Добрыня слово сказать — ветра нет, а словно тучу нанесло, тучи нет, а словно дождь идёт, дождя нет, а словно гром гремит. Гром гремит, да блещет молния — то налетел на Добрыню Змеище Горынище о трёх головах, о двенадцати хвостах. Говорит Змей Добрыне:
— Я тебя, Добрыня, теперь в горсти зажал! Захочу — потоплю тебя, захочу — огнём сожгу, захочу — в полон возьму.
У Добрыни сердце богатырское не ужахнулось, Змея Добрыня пугаться не стал. Горазд он был плавать по речкам быстрым — нырнул от одного бережка к другому, нырнул от другого к этому, прячется от Змея в Пучай-реке. Вспомнил он тут свою матушку:
— Говорила мне родная матушка — не ходи к горам Сорочинским, не купайся в Пучай-реке.
Выскочил Добрыня на крут бережок, да не может найти своё платье походное, палицу свою булатную. Стал тут Змей проклятый искры сыпать, да огнём палить — жгёт Добрыне тело белое, валит на него жаром огненным. Поглядел Добрыня на крут бережок — ничего на бережку не валяется, нечего ему, Добрыне, в руку взять, нечем ему, Добрыне, Змея приударить.
Вдруг видит: лежит на берегу шапка волшебная из земли греческой. Схватил он ту шапку, да как ударит Змеища Горынища. Упал Змей на сыру землю, а Добрыня вскочил ему на белу грудь, хочет Змею резать груди белые, отрубить хочет поганые головы. Взмолился тут Змей:
— Ты молоденький Добрынюшка Никитинец! Не убивай меня, пусти полетать по свету белому. Мы запишем с тобой записи договорные: не съезжаться нам в чистом поле, не делать друг с другом драки-кровопролития, не ездить чтоб Добрыне к горам Сорочинским, не купаться в Пучай-реке, а Змею не летать чтоб в землю Русскую, не брать ему русских пленников.
Сходил Добрыня со змеёвой груди, писали они записи договорные, чтоб не съезжаться им больше в чистом поле, не делать драки-кровопролития, да чтоб не ездил Добрыня к горам Сорочинским, не купался в Пучай-реке, а Змей чтоб не летал в землю Русскую, не брал русских пленников.
Полетел тут Змей вверх под облако, а Добрыня бежал скорёшенько к своему добру коню, надевал одежду свою дорожную, да поехал к родной матушке, в Рязань славную.

Былина шестая, о том, как Змей унёс Забаву Путятичну, как Добрыня убил Змея, а потом женился на богатырше Настасье Микулишне
Летал Змей Горыныч в чистом поле, летал ниже облака ходячего, выше сырого дуба крякновистого. Случилось Змею лететь мимо Киева, видит: идёт по улице княжеская племянница, молодая Забава Путятична.
Припадал Змей к сырой земле, хватал Забаву, уносил в горы Сорочинские, в норы глубокие.
Собирал тут Владимир-князь всех князей да бояр, всех могучих русских богатырей, всех волхвов-колдунов, говорил им таковы слова:
— Ай же вы, князья-бояре, колдуны да волшебники! Ай, сильные могучие русские богатыри! Кто из вас поедет в горы Сорочинские, кто привезёт назад милую племянницу молодую Забаву Путятичну?
Гости все приужахнулись, большой прячется за среднего, средний прячется за меньшего, а с меньшего и спроса нет. Вставал тут молодой Алёша Леонтьевич, говорил таковы слова:
— Ай же ты Владимир, князь стольно-киевский! Ты пошли-ка за Забавой Добрынюшку. У Добрыни со Змеем заповедь положена, чтоб не летать ему по Русской земле, не брать русских пленников. Добрыне Змей Забаву без боя отдаст.
Говорил тут Владимир таковы слова:
— Ай же ты, Добрыня Никитинец! Поезжай-ка ты в горы Сорочинские, верни мне Забаву Путятичну.
Вставал Добрыня из-за столов дубовых, выходил из палат белокаменных, идёт по улице невесел, буйну голову повесил, ясны очи в сыру землю утопил. Приходит домой, встречает его родная матушка Омельфа Тимофеевна:
— Что же ты, Добрынюшка, идешь с пира невесело? Не по чину тебе место пришлось, или чарою тебя обнесли на пиру, или дурак над тобой посмеялся?
Отвечал её Добрыня:
— Ай же ты, милая матушка! И место мне досталось по чину, и чарою не обнесли меня, и дурак надо мной не смеялся. Накинул на меня Владимир службу великую: ехать в горы Сорочинские, выручать Забаву Путятичну.
Говорила ему тогда матушка:
— Не тужи, Добрыня, не печалуйся, ложись пока спать. Утро вечера мудренее.
Утром вставал Добрыня ранёшенько, умывался Добрыня белёшенько, одевался, снаряжался, седлал коня доброго. Облачался Добрыня в доспехи крепкие, брал копьё своё долгомерное, брал палицу булатную весом триста пуд, брал саблю острую. Как стал Добрыня садиться на добра коня, дала ему матушка на прощанье плётку семихвостую, говорила таковы слова:
— Ай же ты, рожоное мое дитятко, удалой богатырь Добрыня Никитич! Ты возьми старую плётку отцовскую, старого богатыря Никиты Романовича. Как поедешь ты в горы Сорочинские, как начнёшь змеёнышей конём потаптывать, станут они твоему коню ноги покусывать, не сможет он тех змеёнышей отряхивать. Бей-ка ты тогда коня плёткой промеж ушей, да промеж задних ног, станет он тогда поскакивать, станет змеёнышей отряхивать, притопчет всех до единого.
Распрощался Добрыня с родной матушкой, поехал в далёко чисто поле, в горы Сорочинские, выручать молодую Забаву Путятичну. Наехал он на малых змеёнышей, стал на добром коне поскакивать, змеёнышей конём потаптывать. Стали змеёныши добра коня покусывать, подточили ему щёточки копытные. Добрый конь тут спотыкаться стал, не может стряхнуть змеёнышей. Закричал ему Добрыня:
— Ай ты, волчья сыть, травяной мешок! Почто нога об ногу спотыкаешься, почто на колена опускаешься?
Ударил Добрыня коня плёткой семихвостою промеж ушей да промежу задних ног. Стал тут добрый конь поскакивать, стал змеёнышей отряхивать, притопотал всех до единого.
Унял тут Добрыня своего коня богатырского, сходил на матушку сыру землю, пошёл Добрыня в норы змеиные. А те норы закрыты были засовами медными, подперты засовы были подпорами железными. Добрыня те подпоры ногами раскидывал, засовы те руками разламывал, заходил он в норы глубокие.
Видит: сидят в норах сорок сороков русских пленников — все князья да бояре да могучие русские богатыри. Выпускал он всех русских пленников на Божий свет, возвращались они все в землю Русскую.
Пошёл Добрыня дальше по норам змеиным, дошёл до Змея Горыныча. Говорил ему Змей:
— Ай ты, русский богатырь Добрыня Никитович! Ты зачем нарушил заповедь великую? Зачем приехал в горы Сорочинские, зачем притоптал моих малых змеёнышей? Зачем выпустил русских пленников?
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Ах же ты, Змеище ты Горёвое, Змеище поганое! Не я нарушил заповедь великую! Черти ли тебя несли через Киев-град? Зачем летал в землю Русскую, зачем унёс Забаву Путятичну? Отдавай её мне без драки, без бою кровавого!
Змей Горыныч тут Добрыню не слушает, бросился Змей на Добрыню Никитича, стал его хвостами бить да огнём палить. А Добрыня не ужахнулся, стал он Змея копьём колоть да саблей сечь. Пошла у них драка великая, кровопролитная.
Дерётся Добрыня со Змеем суточки, дерётся уж и вторые суточки, дерётся и третии. Не может Добрыня Змея одолеть, кончаются добрынины силушки, хочет Добрыня от Змея отстать. Раздался тут глас с небес:
— Молодой Добрыня Никитович! Дрался ты со Змеем трое суточек, подерись ещё три часа. Побъёшь змею проклятую.
У Добрыни тут силы прибавилось, стал он биться со Змеем ещё три часа. Победил он Змея поганого, отсёк ему все головы, оторвал хвосты ядовитые. Пошла из тех хвостов кровь хлестать, хлестала трое суточек. А мать сыра земля не захотела взять кровь поганую, встала кровь змеиная озером, посреди озера Добрыня стоит по горлышко.
Ударил Добрыня в землю копьём длинномерным, говорил таковы слова:
— Ай же матушка сыра земля! Расступись ты в четыре стороны, пожри кровь поганую, отпусти добра молодца.
Расступилась мать сыра земля в четыре стороны, пожрала кровь поганую. Заходил Добрыня в нору дальнюю, в нору последнюю, где сидела Забава Путятична. Вывел он её на Божий свет, посадил на коня супротив себя, повёз её в стольный Киев-град, к дорогому дядюшке князю Владимиру.
Ехали Добрыня с Забавой долго ли, коротко ли — повстречали Алёшу Поповича. Говорит ему Добрыня:
— Ай же ты, Алёшенька Леонтьевич! Возьми-ка ты у меня Забаву Путятичну, отвези её к милому дядюшке, князю Владимиру. А я поеду в чисто поле поляковать.
Повёз Алёша Забаву в Киев, а Добрыня поехал в чисто поле поляковать.

Ехал он не путём, не дорогою,
Нагнал поляницу — богатыршу удалую.
Ударил Добрыня ей палицей в буйну голову,
Поляница назад не оглянется.
Думает Добрыня думу крепкую:
— Или нет у Добрыни силы по-старому?
Или нет у него хватки по-прежнему?

Поехал Добрыня к сыру дубу столетнему,
Толщиною тот дуб был шести пядей,
Ударил он палицей в сырой дуб,
Расшиб тот дуб на щепочки.
Сам говорил таково слово:
— Знать, есть у Добрыни сила по-старому,
Есть у него хватка по-прежнему.

Воротился Добрыня назад,
Ударил поляницу палицей булатною,
Поляница назад не оглянется.
Думает Добрыня думу крепкую:
— Или нет у Добрыни силы по-старому?
Или нет у него хватки по-прежнему?

Поехал Добрыня к сыру дубу столетнему,
Толщиною тот дуб аж двенадцать пядей,
Ударил Добрыня тот дуб палицей,
Разлетелся дуб в мелкие щепочки.
Говорил Добрыня таково слово:
— Знать, есть у Добрыни сила по-старому,
Есть у него хватка по-прежнему.

Догнал Добрыня поляницу, богатыршу удалую,
Ударил поляницу булатной палицей,
Да ударил её в буйну голову.
Поляница тут назад приоглянется,
Говорит поляница таковы слова:
— Я думала, меня комарики покусывают,
А это русский богатырь пощёлкивает.

Схватила она Добрыню за жёлты кудри,
Говорила ему таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец!
Хочешь биться со мной — не сносить тебе головы,
А не хочешь биться — давай свадьбу играть,
Стану тебе женой законною.

Опускает Добрыня палицу булатную,
Берёт поляницу за руки белые,
Целует её в уста сахарные.

Поехали они ко граду ко Киеву,
Зашли в Божью церковь соборную,
Приняли они золотые венцы,
Стали супругами законными.

Было тут в Киеве на три дня пирование,
В честь добрыниной свадебки,
В честь возвращенья Забавы Путятичны.
Лёха Ганка

Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Женитьба Добрыни
Как ехал он, Добрыня, целы суточки,
Как и выехал на дорожку на почтовую.
Как едет Добрынюшка‑то почтовоей,
Как едет‑то Добрынюшка, посматриват,
Как видит – впереди его проехано,
На коне‑то, видит, ехано на богатырскоем.
Как стал‑то он коня свого подшевеливать,
Как стал‑то он плетью натягивать,
Догнать надь и этого богатыря.
Как ехал‑то Добрынюшка скорёшенько,
Как нагнал‑то богатыря да чужестранного,
Скричал Добрыня тут да во всю голову:
«Как сказывай топерику, какой земли,
Какой же ты земли да какой орды,
Чьего же ты отца да чьей матери?»
Как говорит богатырь нунеку:
«Если хочется узнать тебе‑то топерику,
Дак булатом‑то переведаемся».
Как налетел‑то Добрынюшка скорёшенько,
Как разгорелось его сердце богатырское,
Как хотел‑то еще хлопнуть палицей богатыря,
Как рука у него в плечи застоялася,
Как отвернулся тут Добрыня поскорёшенько,
Как повыехал Добрыня в сторонку,
Поразъехался теперь да на палицы
И ударил палицей стародревний дуб;
Как все тут на куски разлетелося,
И знает, что силушка по‑старому;
Как отправился по‑старому к богатырю
И кричал‑то тут Добрыня во всю голову:
«Как сказывай, дружище, ты какой земли,
Какой земли да какой орды,
Чьего же ты отца да чьей ты матери?» –
«Если хочется тебе узнать, какой земли,
Так булатом переведаем».
Как разгорелося сердце богатыря,
Как хлыстнул Добрынюшка добра коня,
Как занес‑то он палицу во сорок пуд,
Как в плечи‑то тут рука застоялася,
Как скочил‑то тут Добрынюшка с добра коня,
Как прибегал Добрынюшка к богатырю,
Как ставал Добрыня пред богатырем,
Как говорил ему да таково слово:
«Ну сказывай топерику, какой земли,
А сказывай топерику, какой орды,
А сказывай, чьего отца, чьей ты матери?» –
«Послушай‑ка топерику, я что скажу:
Земли‑то нахожусь я Ханаанскоей,
А я и ведь Настасьюшка Никулична».
Как подходил‑то тут Добрынюшка скорёшенько,
Опускал ее с коня тихошенько,
И говорил‑то он Настасьюшке Никуличной:
«Рука у мня в плечи да застоялася,
То убил бы я Настасьюшку Никуличну».
Как стал‑то он к Настасьюшке похаживать,
Как стал‑то он Настасьюшку подсватывать:
«Поди‑ка ты, Настасьюшка Никулична,
Поди‑ка ты да замуж за меня».
Как садились да тут‑то на Добрынина коня,
Как поехали‑то они в одну сторону,
Приехали к Добрыне на широкий двор,
Как заходили в терема они в высокие,
Как царю они топерику доложилися:
«Красно солнышко Владимир стольнекиевский!
Как приехал‑то Добрынюшка Никитинец,
Как привез‑то он невесту из другой земли,
Как хочет‑то на ней да женитися,
Приглашает‑то да тебя да на почестный пир.
Красно солнышко Владимир стольнекиевский,
Приходи‑ка ты ко мни да на почестный пир
Со своей‑то дорогой своей Апраксией».
Как тут да у них почестный пир пошел,
Свадьбой провели да и окончили
И все да на пиру напивалися,
И все да на пиру да наедалися.

Источник: Былины Пудожского края. Подготовка текстов, статья и примечания Г. Н. Париловой и А. Д. Соймонова. Предисловие и редакция А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1941. №34.
Русская версия IP.Board © 2001-2020 IPS, Inc.