>
 www.fitmag.ru - Интернет-магазин спортивного питания Андрея Попова.  www.fitmag.ru - Интернет-магазин спортивного питания Андрея Попова.

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

13 страниц V  < 1 2 3 4 5 > »   
Добавить ответ в эту темуОткрыть тему
> Былины, мифы, легенды., Былины, мифы, легенды. (Про все, что касается мифов, былин,легенд.)
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 13:52
Сообщение #41


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Данило Ловчанин.


Былина о Даниле Ловчанине относится к той же эпохе и отражает тот же круг представлений, что и былина о Сухмане. Вместе с тем она, в дошедшей до нас форме, несомненно более поздняя. Конфликт здесь носит тот же характер, что и в былине о Сухмане, образ Владимира подвержен в ней дальнейшему осуждению: Владимир представлен прямым негодяем и преступником.
Как большинство былин этого времени, и данная былина не имеет широкого распространения. Одна запись была сделана на Печоре, по две — на Белом море, на Мезени и в Поволжье; семь записей было сделано А. Д. Григорьевым на реке Кулое. Шесть из них представляют особую редакцию: в них трагизм основного конфликта смягчен. Данило благополучно выполняет страшное поручение Владимира. В своем стремлении погубить Данилу Владимир здесь терпит неудачу. Эту редакцию мы должны рассматривать как местное отклонение. Идейно-художественное содержание снижено, трагический конфликт избегнут. Все шесть текстов стоят между собой в непосредственной связи. Таким образом, несмотря на относительную частоту именно этой версии (6 из 19), мы не можем придавать ей решающего значения. На Тереке было записано пять текстов, частично в полуразрушенном состоянии.
Бросается в глаза отсутствие этой былины в наиболее богатых былинами краях — на Онеге и на Пинеге. При хорошей обследованности этих районов можно предполагать, что ее там и не было и что былина о Даниле Ловчанине не имела общерусского, повсеместного распространения.
В литературе о «Даниле Ловчанине» высказывались самые противоречивые и несовместимые догадки. Если верить этим догадкам, то Владимир данной былины — это либо библейский Давид, либо Батый, отчасти Грозный. Былина якобы заимствовала свое содержание частично из библии, частично — из древнерусской повести, частично — из событий семейной жизни Грозного или из сказки. Несостоятельность всех этих мнений, очевидная сама по себе, становится еще более очевидной, если рассмотреть былину как цельный идейно-художественный замысел.* Высокую оценку художественных достоинств этой былины дал Н. Г. Чернышевский. Чтобы иллюстрировать на русском материале свое положение о том, что в эпической народной поэзии «прелесть содержания и художественная полнота формы одинаково совершенны в этих превосходных песнях», он подробно передает содержание былины о Даниле Ловчанине.
Былина начинается с того, что на пиру Владимир выражает желание жениться. Такое начало отнюдь не предвещает трагического конца. Намерения Владимира первоначально как будто самые честные. Это начало напоминает нам былину о Дунае, где Владимир также выражает желание вступить в брак. В обеих былинах Владимир требует, чтобы богатыри отыскали ему невесту.
Внешне требования Владимира весьма похожи на его требования в былине о Дунае и иногда дословно переносятся из нее в новую былину. Но есть и отличия, и эти отличия очень существенны. Они определяются требованиями иной эпохи, иного мировоззрения.
В отличие от былины о Дунае, Владимир хочет взять жену не в чужой земле, а в русской.
Этим былина сразу выдает свое более позднее происхождение сравнительно с былиной о Дунае, где невеста для Владимира должна быть царской крови и иноземкой. В былине о Даниле Ловчанине Владимир требует невесту «хоть из простого житья, не из царского» (Марк. 48).

Вы ищите мне невестушку хорошую,
Вы хорошую и пригожую,
Что лицом крепка и умом сверстна,
Чтоб умела русскую грамоту
И четью-петью церковному,
Чтобы было кого назвать вам матушкой,
Величать бы государыней.
(Кир. III, 32)

Это значит, что Владимир требует невесту православную и русскую, чего никогда, ни в одном случае мы не имеем и по самому замыслу былины не можем иметь в былине о Дунае.
Однако все это благочестие и благолепие — чисто внешнее и показное. За этим «благочестием» кроется полное моральное разложение. Лицом, внешне выражающим и показывающим эту порчу, является советник Владимира и одно из главных действующих лиц былины — Мишата Путятин (Мишата Лазурьевич, Визя Лазурьевич и др.).
Мишата — воплощение наглости и циничности, знающей себе цену и понимающей свою силу. В его образе раскрыто то, что скрыто в образе Владимира. Мишата знает жену для Владимира. Это — жена Данилы Ловчанина. Мишата в точности повторяет описание желаемой невесты, данное Владимиром: она и «лицом красна» и «умом сверстна» и т. д. Но в своем описании ее красоты он идет дальше и к тому, что требует Владимир, от себя подчеркивает ее выдающуюся женскую красоту:

Не нахаживал я такой красавицы,
Не видывал я этакой пригожницы.
(Кир. III, 32)

Владимир не сразу поддается на уговоры Мишаты Путятина. Он ругает его глупым мужиком деревенским, иногда приказывает его казнить. Уговорить Владимира иногда бывает не совсем легко, но ловкий и хитрый Мишата видит Владимира насквозь и знает, как к нему подойти. Чаще Владимир нисколько не возмущается, но выражает только некоторое сомнение:

А можно ли у жива мужа жену отнять?
(Онч. 36)

Мишата «увертлив», он всегда знает, как нужно обращаться с Владимиром, он заранее выговаривает себе, что за его слово Владимир его не повесит, не засадит в яму и не сошлет в ссылку. Он соблазняет его женской красотой и предлагает ему очень легкий способ отделаться от Данилы и овладеть его женой, а именно услать его из Киева с таким поручением, чтобы он никогда не вернулся, то есть попросту убить его, но убить так, чтобы это все же не было похоже на убийство.
Фигура Мишаты весьма знаменательна. Она показывает, что в позднем эпосе Владимир окружен слугами совершенно иного характера, чем состоящие на его службе богатыри. Несмотря на первоначальное возмущение или удивление Владимира, совет Мишаты никогда не отвергается, так как этот совет соответствует внутреннему желанию самого Владимира.
Антагонистами этой былины являются Владимир и Мишата Путятин, с одной стороны, и Данило Ловчанин и его жена — с другой.
Возможно, что «Ловчанин» не представляет собой имени собственного, а указывает на должность Данилы при дворе, хотя прямых указаний на эту должность нет. По всему своему богатырскому облику Данило не столько охотник, сколько воин, но вместе с тем он выступает и как охотник. По совету Мишаты его отсылают на охоту за дичью, но это поручение обставляется так, что оно должно его погубить. Данило отсылается не столько на охоту, сколько на борьбу, на бой со страшными зверями; здесь он должен найти себе смерть.

Мы Данилушку пошлем во чисто поле,
Во те ли луга Леванидовы,
Мы ко ключику пошлем ко гремячему,
Велим поймать птичку белогорлицу,
Принести ее к обеду княженецкому,
Что еще убить ему льва лютого,
Принести его к обеду княженецкому.
(Кир. III, 32)

Обычно опасности этого поручения выражены гораздо резче. Его посылают во службу «дальнюю, невозвративную», велят ему убить «зверя лютого, сивопряного» (т. е. с сивым оперением), «лихошерстного». Звери носят несколько фантастический характер, как незнакомый северному крестьянину лев или кабан («ваканище», «зверище-веприще») или страшный бобер сиволобый, которого надо поймать неводом, как, впрочем, иногда и кабана, и привести его живым. Такой же неопределенный, фантастический характер носит и место, куда отсылается Данило. В большинстве случаев это общеэпический Буян-остров или луга Леванидовы и пр. Данилу посылают на смерть.
Способы, какими это поручение доводится до Данилы, различны, но художественная ценность их не одинакова. В некоторых случаях Данило находится тут же на пиру, и певец не замечает несуразности: Данило слышит, как Мишата захваливает его жену, то есть вся интрига против Данилы плетется в его же присутствии (Кир. III, 28). Другой способ состоит в том, что Данилу вызывают к Владимиру, причем послом является тот же Мишата. На дворе у Данилы он держит себя вызывающе, Данило спешит в Киев, где устраивается второй пир. Это также нельзя признать очень удачным (Марк. 48 и др.). Наконец, наиболее удачным с точки зрения построения сюжета мы должны признать тот случай, когда Данило получает приказание через Мишату: Мишата приезжает на двор к Даниле и передает ему приказ Владимира. Данило едет исполнять его, не заезжая в Киев на вторичный пир.
Однако дело не во внешнем, более или менее удачном ведении повествования, так как суть дела не во внешних событиях, а во внутреннем конфликте.
Двор Данилы Ловчанина представляет собой совершенно иной мир, чем великокняжеский двор Владимира. В лице Данилы Ловчанина мы легко узнаем служилого дворянина середины XVI века, который за землю был обязан военной службой государю. Землей такие дворяне пользовались только до тех пор, пока несли службу. Это не крупные феодалы, а «воинники», составлявшие главные военные кадры государства. «Дворяне нуждались в сильной центральной власти, которая ограждала бы их от посягательств верхов их собственного класса». Как военный герой и как лицо, находящееся в конфликте с «верхами собственного класса» олицетворением которого является Владимир, такой дворянин мог стать героем эпоса. В отличие от героев киевской эпохи, у которых нет ничего, Данило Ловчанин имеет свой двор, где он живет со своей челядью. Данило — идеализированный дворянин, воин, представляющий при дворе Владимира общенародные, антибоярские интересы и потому находящийся в конфликте с Владимиром. Этот в основе своей социальный конфликт в данной былине принимает характер конфликта личного.
Былина вводит нас во внутренние отношения русской семьи. Тут только становится ясным, на какую святыню посягает Владимир. Брак Данилы есть именно такой брак, какой представляется совершенным в народной поэзии. Он крепок и нерушим. В былинах о сватовстве, как мы видели, сватовство, как правило, кончается трагически, так как в нем нет основного: нет почвы для внутреннего единства супругов — они принадлежат разным мирам. Брак же Данилы основан именно на полном единомыслии супругов, которые не только принадлежат друг другу полностью, но представляют собой художественное воплощение той моральной силы, которая с точки зрения народа является идеалом семьи и которая противопоставляется моральному разложению Владимира, знающего только насилие и принуждение, но по существу бессильного. Героями былины становятся оба супруга, так как удар Владимира направлен не только против Данилы, но против союза супругов.
В лице Василисы эпос создал образ героической женщины. Это уже не Марья лебедь белая, соблазняющая Потыка или Ивана Годиновича, — это обыкновенная русская женщина. Сватовство к такой женщине никогда не составляет предмета героического эпоса, ибо оно есть явление самое обыденное. Мы не знаем историю женитьбы Данилы Ловчанина, и певца эта женитьба не интересует. Василиса — героиня не любовно-эпической, а героической эпической песни. Как женщина, она чует беду раньше, чем Данило. Она иногда видит дурные сны. Ее прозорливость сказывается в сцене прощания с мужем при его отправке на опасное поручение. В версии, записанной в селе Павлове Горьковского края, она говорит:

Ты, надежинька, надежа, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данило Денисьевич!
Что останное1 нам с тобой свиданьице!
(Кир. III, 32)

Она понимает, что Данилу посылают на смерть из-за нее. Когда он снаряжается в путь и требует, чтобы она подала ему стрелы, она всегда подает ему вдвое больше стрел, чем он требует, — обычно вместо 150 дает ему 300. Данило очень резко ей за это выговаривает, но «Василисушка за это не прогневалась» (Кир. III, 32). «Тут княгинюшка не пообиделась» (Крюк. II, 62). Это говорится даже в тех случаях, когда Данило в сердцах бьет ее по щекам за неповиновение. Она спокойно переносит эту обиду и не оскорбляется, так как понимает, в каком состоянии он находится.
В кулойской традиции Василиса носит черты сказочной царевны и обладает волшебной мудростью. Она дает мужу коня, охотничью собаку и фантастического зверя-ревуна, а иногда также — аркан. Это напоминает нам «охоту» героя волшебных сказок.
Данило не понимает угрожающей ему беды, но позже он вспомнит о стрелах, которые ему давала жена и которых он при прощании не взял: эти стрелы спасли бы его, если бы он ее послушал. Впрочем, в некоторых случаях и Данило понимает, что он оплетен какой-то интригой. С пира, где он получает поручение, он всегда возвращается «не по-старому».

Как повеся-то держит да буйну голову,
Потупя-то держит да очи ясные.
(Онч. 36)

Только в одном случае он говорит жене: «Погубляют меня переметы женские» (Кир. III, 28). В остальном же он озабочен другим, что становится ясным из дальнейшего, а именно потерей расположения Владимира. Его отсылка представляется ему опалой, причина которой, в изображении певцов, ясна жене, но, как правило, неясна ему самому.
Исполнение поручения, данного Владимиром, обычно описывается очень кратко, даже лаконично. Данило всегда убивает страшного зверя и вынимает его сердце и печень, или ловит его в невод, если требовалось доставить его живым. Видно, что не это составляет главное содержание песни. Поручение Владимира может быть отнесено к столь распространенным в фольклоре трудным задачам. Однако в былине задача не только играет совершенно иную роль, чем в дофеодальном эпосе или в сказке, где исполнение ее является условием добычи руки красавицы и при котором герой проявляет весь свой героизм, вызывая восхищение слушателя: в былине «трудная» задача уже превратилась в не столь трудную для героя, так как эпос перерос этот интерес и герой стоит выше подвига поражения чудовищных животных. Исполнив поручение Владимира, Данило «поехал домой он веселехонек» (Марк. 48).
Однако, возвращаясь домой, он совершенно неожиданно для себя видит перед собой «заставу». Путь ему загораживают какие-то люди, которые явно стремятся напасть на него. На него надвигается «сила», которую он иногда высматривает в подзорную трубу.
Для слушателя ясно, что эту силу послал Владимир и что ее ведет Мишата. В народной поэзии обычно разрабатывается только один театр действия. О том, что одновременно происходит в других местах, слушателю предоставляется догадываться. В былине не рассказывается о том, что произошло при дворе Владимира после того, как Данило был отослан. Мы должны представить себе дело так, что Мишата и Владимир, зная богатырский характер Данилы, не уверены в исходе смертоносного поручения. На случай, если бы Даниле действительно удалось убить зверя и вернуться в Киев живым, его подстерегают с превосходящей силой, чтобы его убить без всяких околичностей.
Но то, что уже понимает слушатель, еще не понимает Данило. Сила идет из Киева, это русская сила.

Берет Данила трубыньку подзорную,
Глядит ко городу ко Киеву.
Не белы снеги забелелися,
Не черные грязи зачернелися,
Забелелася, зачернелася сила русская
На того ли на Данилу на Денисьича.
(Кир. III, 32)

Это зрелище надвигающейся на него не иноземной, не татарской силы, а русской, так потрясает Данилу, что он разражается слезами:

Тут заплакал Данила горючьми слезми.
(Кир. III, 32)

О чем плачет Данило? Настоящей причины нападения на него он не знает: он верно служил Владимиру, он пока не допускает мысли о том, что Владимир — подлый изменник. Для него Владимир был и остался знаменем родины. И в его представлении не Владимир виновен, а виновен чем-то он сам. Данило видит себя изгнанным из среды, окружающей Владимира, а значит и отстраненным от службы ему и родине:

Знать, гораздо я князю стал ненадобен,
Знать, Володимиру не слуга я был.
(Кир. III, 32)

Сознание своей ненадобности в том великом деле, которое объединяет героев вокруг Владимира, есть величайшее несчастье, какое может постигнуть героя эпоса. Этим Данило возносится на подлинную героическую высоту. Но этим же выносится приговор Владимиру, который низвергается со своего пьедестала представителя русских государственных интересов.
Данило вступает в бой с высланной против него силой и в первом туре всегда выходит победителем. Этот бой русского с русскими есть первый в истории эпоса предвестник гражданских войн. Характерно, что в войске, высылаемом Владимиром против Данилы, никогда не участвуют истинные киевские богатыри. В средневолжской былине (село Станичное Ульяновской области) оно состоит из бояр, татар и донских казаков (Кир. III, 28), то есть носит ярко выраженный характер. Иногда это «33 молодца» или «30 недругов», то есть просто наемная шайка убийц, предводимых Таракашкой или Мишатой Путятиным. В тех случаях, когда против него высылается большая сила, Даниле обычно не хватает стрел, и тут он вспоминает о прозорливости своей заботливой жены; он падает жертвой насилия. В других случаях он поражает всю шайку, кроме Мишаты, который во время схватки прячется в кустах, а потом убивает Данилу стрелой из засады выстрелом в спину или предательским ударом копья.
Вся эта сцена схватки трактуется довольно разнообразно и всегда обставляется очень яркими деталями.
В одном случае трагизм усугубляется тем, что после того как одержана победа, Данило видит приближающихся к нему Добрыню, его крестового брата, и Никиту Денисьевича, брата родного. Он принимает их за подосланных убийц. Данило мог бы их поразить так же, как он поразил всю высланную против него силу. Однако он этого не делает. Он восклицает:

Еще где это слыхано, где видано,
Брат на брата с боем идет?
(Кир. III, 32)

Бой с братьями для него невозможен. Он окончательно убеждается, что он не нужен Владимиру и Киеву.

Уж и правду, знать, на меня господь прогневался,
Володимир-князь на удалого осердился.
(Там же)

В этом варианте Данило не подвергается убийству, а кончает с собой, бросаясь на копье. Такой конец — личное нововведение певца — и представляет собой исключение.
Добрыня и Никита подъезжают к трупу.

Подъезжали к нему два богатыря,
Заплакали о нем горючими слезами,
Поплакамши, назад воротилися,
Сказали князю Володимиру: «Не стало Данилы,
Что того ли удалого Денисьича!»
(Там же)

Обычно, однако, Данило падает от предательской руки Мишаты, который и приносит Владимиру известие о его смерти.
Владимир может теперь воспользоваться плодами своего преступления и всегда делает это с величайшим нетерпением и поспешностью.
Героем повествования становится теперь вдова Данилы, Василиса (Авдотья, Настасья) Никулична. Она теперь полностью в руках Владимира. Он немедленно снаряжает сватов, целый «поезд», и дает ей знать, «чтобы скорей она шла, чтоб не медлила», или он даже сам едет за ней в золотой колясочке.
Василиса всегда знает, что ей делать, как поступить. В ее решимости нет ни тени колебаний.

Она отстраняет нетерпеливые притязания Владимира:

Уж ты, батюшка Володимир-князь!
Не целуй меня в уста во кровавы
Без мово друга Данилы Денисьевича!
(Кир. III, 32)

По буквальному тексту былины кровавыми здесь названы уста Василисы. Между тем кровавыми здесь несомненно представляются губы Владимира — страшный символ, свидетельствующий об огромной поэтической силе певца. Ни в одном варианте, кроме данного (из села Павлова), эта деталь не встречается.
Василиса иногда притворно соглашается на предложение Владимира, но решение ее уже принято: «Взяла с собой булатный нож». Приводит ли ее Мишата в Киев, приезжает ли за ней сам Владимир, она во всех случаях просит отсрочку, чтобы попрощаться с телом мужа. Мы в песнях видим описание трупа с застывшими глазами, видим мастеров, которые делают гробницу, видим, как тело предают земле. У М. С. Крюковой Василиса надевает венчальное платье, то самое, в котором она венчалась с Данилой. Владимир отвозит ее в карете на кладбище. У А. М. Крюковой она одна разыскивает в поле брошенное тело Данилы и причитает над ним. Этот высокопоэтический плач перекликается с поэзией надгробных причитаний.
Конец следует немедленно, без излишней эпической распространенности. Над трупом мужа Василиса бросается на нож или на то самое копье, которым был убит Данило.

Да и пала она да на сыру землю,
Да и пала она да не восстала же,
Подкололася на два ножа булатные.
(Григ. III, 72)

В большинстве случаев песня этим кончается. В некоторых случаях Василиса просит похоронить ее в одной могиле с Данилой, их хоронят в одном гробу. В печорской былине она просит об этом потому, что

А больша-де у нас заповедь клажона:
А который-де помрет, дак тут другой лягет.
(Онч. 36)

Это — явное занесение из былины о Потыке, но занесение не случайное. Использованный мотив подвергся переработке. Там заповедь о совместном похоронении служит средством, чтобы извести мужа, здесь же жена просит похоронить ее вместе с мужем, потому что она не мыслит разлуки с ним даже после смерти.
Логика повествования требовала бы, чтобы Владимир и Мишата понесли кару. В некоторых случаях Владимир действительно приказывает казнить Мишату — повесить его или сварить в смоле (Кир. III, 32; Онч. 36), но сам он остается безнаказанным. Этим только еще резче подчеркивается его осуждение со стороны народа: Владимира казнить некому. Зло торжествует. Весь смысл былины состоит в том, что это торжество вызывает нравственное возмущение, подчеркивает необходимость наказания, уничтожения, казни Владимира. Так народная поэзия, поющая о гибели героя и торжестве его врага, выносит приговор Владимиру и возносит погубленного им героя.
В борьбе с Владимиром Сухман, в некоторых случаях и Данило Ловчанин, а также всегда его жена, кончают самоубийством. Это значит, что они предпочитают умереть, чем служить Владимиру. Враг силен, но ему не сдаются и уходят из жизни. Такое самоубийство должно быть признано героическим. Враг торжествует победу. Но победа эта неполная и временная. Победа показывает обреченность врага и правоту и силу героев, которым принадлежит будущее.

Орест Миллер (Илья Муром., стр. 619—626, 646—648) отмечает поздний характер былины. Однако это не мешает ему видеть во Владимире данной былины солнце, только не сияющее, ласковое, а «жгучее, злобное, палящее» (стр. 647). Пассивную месть Настасьи он противопоставляет активной мести Кримгильды и отдает в этом отношении предпочтение немецкому эпосу перед русским, не понимая подлинного величия женского образа былины. М. Халанский (Великорусск. былины, стр. 80 и сл.) сопоставил нашу былину с «Повестью о приходе Батыевой рати на Рязань». В этой повести Батый требует себе жену посла рязанского князя Феодора Юрьевича. За отказ он его убивает. При известии об этом жена посла Евпраксия вместе с ребенком бросается с терема. Как мы видим, эта героическая повесть не имеет ничего общего с былиной. Повесть — литературный памятник борьбы с татарщиной, в былине же о Даниле Ловчанине татары вообще не фигурируют. Всев. Миллер (Очерки, I, стр. 158) сопоставляет нашу былину с библейским сказанием о царе. Давиде, отсылающем на войну Урию, чтобы овладеть его женой Вирсавией. В более поздней работе Всев. Миллер поддержал и развил теорию Халанского. (Там же, стр. 316 и сл.) Еще позднее Всев. Миллер (Очерки, II, стр. 27—30) возводил Мишату к тысяцкому и советнику Святополка II, Путяте Вышатичу, весьма непопулярному в среде киевской «черни». В 1113 году его двор был разграблен возмущенным народом. Не говоря уже о том, что убиение исторического Путяты народом ни с какой стороны не похоже на казнь эпического Мишаты Владимиром (которая в песне производится лишь в очень редких случаях), изучение былины как целого показывает, что она не могла сложиться в XII веке; она должна была сложиться много позднее. Борис Соколов (Исторические элементы в былине о Даниле Ловчанине. — «Русск. филологич. вестн.», 1910, XVI) сближает Владимира нашей былины с Грозным. Опала на Данилу сопоставляется с опалой на бояр, хотя Данила Ловчанин и не боярин. Сюжет былины будто бы отражает женитьбу Грозного на вдове Василисе Мелентьевой, муж которой был убит опричником, а также брак с Марьей Долгорукой, казненной Грозным на другой день после брака. Образ Василисы Никуличны будто бы возник из смешения образов двух жен Грозного с придачей ей эпического отчества Никуличны. Точно так же, путем смешения, возник образ Мишаты. В нем будто бы отражен, с одной стороны, дьяк Меньшик Путята, советник Василия III и молодого Ивана IV, а с другой — Малюта Скуратов. Указывается также влияние сказки (поручение убить опасного зверя). Все остальное в былине — эпические «формулы».
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 13:55
Сообщение #42


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Данило Ловчанин
Герой русской былины, погибший по вине Владимира: князь захотел жениться на Василисе – жене Ловчанина и чтобы заполучить ее, отправил Данилу на верную смерть. Василиса Никулична не пожелала покориться коварному князю и убила себя.

Ловчанин – представитель служилого дворянства XVI столетия. Возможно, его фамилия не является именем собственным, а указывает на должность охотника при дворе князя. По своему богатырскому облику Данило не столько охотник, сколько воин, хотя и убивает страшного зверя.

М. Халанский сопоставил эту былину с «Повестью о приходе Батыевой рати на Рязань». В ней Батый требует себе жену посла рязанского князя Феодора Юрьевича, за отказ он его убивает. При известии об этом жена посла Евпраксия вместе с ребенком бросается с терема. Хотя в былине нет ни Батыя, ни Рязани, определенное родство сюжетов налицо. Всев. Милер сопоставил былину о Ловчанине с библейской историей Давида и Вирсавии, в которой царь Давид отсылает на войну Урию с целью завладеть его женой. Ряд исследователей видит в этой былине отголоски времен Ивана Грозного, а в образе Владимира – самого царя Ивана Васильевича.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:22
Сообщение #43


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Мифы, легенды.

Прикрепленное изображение


Чернобог.

Чернобог – Чёрный Бог, Чернобоже, Темновит (Тёмный Витязь). Полная противоположность светлому богу Роду. Хозяин мира тёмной Нави, Пекла, подземного мира. Сынами и дочерьми Чернобога являются Вий или Ний, Волх, Усыня, Дубыня. Во всех легендах, песнях и сказаниях предстаёт как некая чёрная сущность, враг светлых богов и повелитель всех воинств злого загробного мира, подземного царства, пекла, пекельного мира. Кроме того, Чернобога называют Чёрным Змеем и всех его сыновей, дочерей, а также потомков называют Змеевичами или Змиевичами. Так Вия называют Вием Змиевичем. Считается, что после христианизации Руси образ Чернобога перешёл на святого Касьяна, который является причиной различных бедствий.
Днём Чернобога традиционно считается понедельник, который также называли, как первенец, злодень, злыдень. В этот день не рекомендуется начинать никаких новых дел. В древней Руси понедельник являлся днём публичной расправы, наказания или казни за какие-либо преступления. Символом Чернобога является череп животного или человека. Чёрный конь, коршун, орех и бук, цифра единица (1) и кол, планета Сатурн также являются символами этого Бога Нави.
Мир всегда делился, делится и будет делится на чёрное и белое, добро и зло. Эти силы должны существовать всегда и поддерживать себя в гармонии, так что Чернобог является неотъемлемой частью мира, одним из тех законов без которых невозможно существование. Белбог и Чернобог неразрывно связаны навеки.
Славянские народы представляют этого Бога как воина, закованного в крепкую броню (Тёмный Витязь), который исполняет на земле карающие функции. Он управляет загробным миром и Пеклом, судит грешников. Однако не стоит путать его с христианским Дьяволом. Если Дьявол это абсолютное зло в идеальном своём воплощении, то Чернобог является одним из главных богов мироздания и может даже помогать в определённых случаях, например, если это связано с войной, битвами. Славяне, чествуя богов на пирах, обязательно упоминали имя Чернобога, как одного из своих небесных родителей. Не даром Белбог и Чернобог являются родными братьями и делают одно дело на небесах. По поверьям всеми преуспеваниями заправляет Белбог, а несчастьями Чернобог, поэтому, что бы несчастий было меньше и Темновит отводил оные от человека, его обязательно чествовали как одного из Вышних Богов. Это может быть поначалу непонятно - как тёмное существо может быть полезно человеку и не являться для него абсолютным злом? Для этого стоит привести обычную аналогию и всё встанет на свои места. К примеру, представьте себе начальника тюрьмы. Нельзя считать, что начальник тюрьмы - это обязательно злой и отвратительный человек. Чаще бывает наоборот. Человек делает свою работу, так же, как и Чернобог занимается своим делом. Если уж подойти совсем философски к этому вопросу, то выходит, что не начальник подземной тюрьмы злодей, а злодеи те, кто в этих тюрьмах сидят, то есть мы.
Храмы Чернобогу делали из чёрного камня. Внутри стоял кумир чёрного бога, который также окрашивали в чёрный цвет, с посеребренными усами. Жертвенник возле кумира нередко обагрялся жертвенной кровью животных или захваченных в плен врагов. Храмы и капища обносились острыми кольями, на которые водружались жертвенные черепа. Упоминания о Чернобоге у славян есть во многих источниках. К примеру, об этом божестве говорили в своих писаниях Гельмольд в «Славянской Хронике», автор «Истории Каменской епархии» XVII века, Пётр Альбин в «Миснейской хронике» 1590 г, этнограф Абрахам Френцель 1696 г, Аль-Масуди в 10 веке и др. Последний писал так: “«… в нем (здании на черной горе) они (Славяне) имели большого кумира в образе человека, представленного в виде старика с кривой палкой в руке, которой он двигает кости мертвецов. Под правой ногой находятся изображения разнородных муравьев, а под левой — пречерных воронов, черных крыльев и других, а также изображения странных хабашцев и занджцев (т.е. абиссинцев)” .
Праздник Чернобога-Темновита традиционно отмечается 29 февраля. В полночь с 29 февраля на 1 марта разбивают куриные яйца. По поверьям славян это единственный день в году, когда Чернобог смертен. Смерть его находится в яйце, и только раздавив или разбив его можно было одолеть тёмного Бога.
Символ или руна Чернобога выглядит так. Это перевернутая Руна мира или перевёрнутый символ Белбога Рода:

Прикрепленное изображение
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:28
Сообщение #44


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение


Лель

Лель или Лелья, Лельо, Любич, в мифологии древних славян бог любовной страсти. О Леле - этом веселом, легкомысленном боге страсти - до сих пор напоминает слово «лелеять», то есть нежить, любить. Он сын богини красоты и любви Лады, а красота, естественно, рождает страсть. Особенно ярко это чувство вспыхивало весной и в Купальскую ночь. Изображался Лель в виде златовласого, как и мать, крылатого младенца: ведь любовь свободна и неуловима. Лель метал из рук искры: ведь страсть - это пламенная, жаркая любовь! В славянской мифологии Лель тот же бог, что и греческий Эрос или римский Амур. Только античные боги поражают сердца людей стрелами, а Лель возжигал их своим ярым пламенем.
Священной птицей его считался аист. Другое название этой птицы в некоторых славянских языках - лелека. В связи с Лелем почитались и журавли, и жаворонки - символы весны.

Во времена незапамятные жил на свете среброволосый пастушок. Его отец и мать так любили друг друга, что нарекли первенца именем бога любовной страсти - Лель. Паренек красиво играл на дудочке, и зачарованный этой игрою небесный Лель подарил тезке волшебную свирель из тростника. Под звуки этой свирели танцевали даже дикие звери, деревья и цветы водили хороводы, а птицы подпевали божественной игре Леля.
И вот полюбила пастушка красавица Светана. Но как она ни пыталась разжечь страсть в его сердце, все было напрасно: Лель будто навеки увлекся своей волшебной властью над природой и не обращал на Светану никакого внимания. И тогда разгневанная красавица подстерегла миг, когда Лель, притомленный полдневным зноем, задремал в березняке, и незаметно унесла от него волшебную свирель. Унесла, а вечером сожгла на костре - в надежде, что непокорный пастушок теперь-то ее наконец полюбит.
Но Светана ошиблась. Не найдя своей свирели, Лель впал в глубокую грусть, затосковал, а осенью и вовсе угас, как свеча. Похоронили его на речном берегу, и вскоре вокруг могилы вырос тростник. Он печально пел под ветром, а небесные птицы ему подпевали.
С той поры все пастухи искусно играют на свирелях из тростника, но редко бывают счастливы в любви...
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:35
Сообщение #45


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Берегиня

Некоторые понятия славянской мифологии восходят к такой глубокой древности, что трудно и даже порою невозможно определить, как и почему они стали называться именно так и какую роль играли в жизни наших предков. Это некие безликие силы: берегини, упыри, навьи. Возможно, между ними даже не было четкого разграничения на благодетельных и вредоносных, они почитались с одинаковым рвением.
Постепенно формировались более четкие образы богов и богинь, приобретая конкретный облик. Поклонение берегиням стало сочетаться с поклонением Роду и Мокоши - покровителям плодородия.
Древние славяне полагали, что Берегиня - это великая богиня, породившая все сущее. Ее повсюду сопровождают светозарные всадники, олицетворяющие солнце. К ней особенно часто обращались в период созревания хлебов - это указывает на принадлежность богини к верховным покровителям человеческого рода.

Некоторые ученые считают, что название «берегиня» сходно с именем громовержца Перуна и со старославянским словом «прегыня» - «холм, поросший лесом». В свою очередь, это слово родственно слову «брег», «берер». А ведь ритуалы по вызыванию, заклинанию берегинь свершались обычно на возвышенных, холмистых берегах рек.

Пожалуй, не менее значимо здесь слово «оберег». Ведь великая богиня должна была оберегать созданных ею людей!
Постепенно наши предки уверовали, что берегинь живет на свете множество, обитают они в лесах. Культ великой Берегини был представлен березой - воплощением небесного сияния, света, поэтому со временем именно береза стала особо почитаться на «русалиях»: древних языческих празднествах в честь берегинь - лесных русалок.
Согласно народным поверьям, в берегинь обращались просватанные невесты, умершие до свадьбы. Например, те девушки, которые покончили с собой из-за измены коварного жениха. Этим они отличались от русалок-водяний, которые всегда живут в воде, там и рождаются. На Русальной, или Троицкой, неделе, в пору цветения ржи, берегини появлялись с того света: выходили из-под земли, спускались с небес по березовым ветвям, выныривали из рек и озер. Они расчесывали свои длинные зеленые косы, сидя на бережку и глядясь в темные воды, качались на березках, плели венки, кувыркались в зеленой ржи, водили хороводы и заманивали к себе молодых красавцев. Каждый парень был для берегини утраченным женихом, и многих они свели с ума своей красотой и жестокостью.
Но вот заканчивалась неделя плясок, хороводов - и берегини покидали землю, чтобы опять вернуться на тот свет. В день Ивана Купалы люди устраивали им проводы: веселились, надевали маски животных, играли на гуслях, прыгали через костры.
Прикрепленное изображение
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:38
Сообщение #46


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Сирин

Сирин, в славянской мифологии одна из райских птиц, даже самое ее название созвучно с названием рая: Ирий. Однако это мифическое создание отнюдь не светлые Алконост и Гамаюн.

Сирин - темная птица, темная сила, посланница властелина подземного мира. От головы до пояса Сирин - женщина несравненной красоты, от пояса же - птица.

Кто послушает ее голос, забывает обо всем на свете, но скоро обрекается на беды и несчастья, а то и умирает, причем нет сил, чтобы заставить его не слушать голос Сирин. А голос этот - истинное блаженство!

Один дровосек во время сильной бури спас дитя птицедевы Сирин. В награду Сирин предложила исполнить любое его желание.
- Хочу видеть то, что ярче солнца и чего не видел никто на земле, - пожелал дровосек.
- Остерегайся впредь подобных желаний, - сказала Сирин. - Не все дозволено увидеть человеку, а на смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь. Но что обещано, будет исполнено.
Не успев моргнуть, дровосек увидел себя в огромной пещере, где горело множество свечей. Время от времени кто-то невидимый гасил ту или другую свечу.
- Что это? - спросил дровосек.
- Это жизни. Горит свеча - жив человек. Ну а погаснет...
- Хочу видеть гасящего! - потребовал дровосек.
- Подумай, человече, прежде чем просить неведомо что, - сказала Сирин. - Я могу тебя озолотить, могу показать красоты всего света. В моей власти сделать тебя владыкою над людьми. Трижды подумай!
Но дровосек был упрям и потому повторил свое желание:
- Хочу видеть гасящего!

Через миг он очутился в непроглядной темноте и наконец понял, что ослеп. Так сбылось страшное пророчество птицы Сирин: «На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь!»

Долго горевал дровосек, став слепым. Но нет худа без добра: довольно скоро он обрел себе и пропитание, и уважение односельчан тем, что начал врачевать наложением рук, а также предсказывать будущее. Случалось, он отвращал людей от дурных деяний, которые те замышляли, или говорил охотнику и рыболову:
- Оставайся завтра дома. Все равно добыча от тебя уйдет, а вот на чужой самострел нарвешься, либо лодка твоя на крутой волне перевернется.
Сначала люди ему не верили, но потом убедились в правоте его пророчеств. Однако более всего трепетали те, кого он призывал к себе негаданно-нежданно и предупреждал:
- Приуготовьтесь к похоронам. Послезавтра ваш Агафон отойдет к праотцам. Предупреждения эти сбывались неукоснительно. А если кто-то отваживался спросить слепого дровосека, от кого он узнает о скором бедствии, тот ответствовал загадочно:
- Я вижу гасящего.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:47
Сообщение #47


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Вельва

Вельва, Вёльва, Вала или Спакуна (др.-сканд. Völva, Vala, Spákona) — в скандинавской мифологии провидица; о существовании у древних германцев женщин-пророчиц, почитаемых как божество, упоминает римский историк Тацит.

Старшая Эдда
В «Старшей Эдде» устами вёльвы передается рассказ о происхождении богов и грядущем конце мира («Прорицание вёльвы»). Вся песнь вложена в уста вёльвы, которая вещает, выполняя просьбу Одина, причём она то говорит о себе в первом лице («великанов я помню» и т. п.), то в третьем («помнит войну она» и т. п.). Такое чередование встречается в древнеисландских песнях.

Прорицание Вельвы
«Прорицание Вёльвы» — самая знаменитая из песен «Старшей Эдды». Она содержит картину истории мира от сотворения и золотого века (то есть того, что Вёльва «помнит» или «видела») до его трагического конца — так называемой «гибели богов» — и второго рождения, которое должно быть торжеством мира и справедливости (то есть того, что Вёльва «видит»). Песнь представляет собой богатейшую и единственную в своем роде сокровищницу мифологических сведений.

Старшая Эдда
Прорицание вёльвы

Внимайте мне все
священные роды,
великие с малыми
Хеймдалля дети!
Один, ты хочешь,
чтоб я рассказала
о прошлом всех сущих,
о древнем, что помню.
2

Великанов я помню,
рожденных до века,
породили меня они
в давние годы;
помню девять миров
и девять корней
и древо предела,
еще не проросшее.

3

В начале времен,
когда жил Имир,
не было в мире
ни песка, ни моря,
земли еще не было
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла.

4

Пока сыны Бора,
Мидгард создавшие
великолепный,
земли не подняли,
солнце с юга
на камни светило,
росли на земле
зеленые травы.

5

Солнце, друг месяца,
правую руку
до края небес
простирало с юга;
солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
месяц не ведал
мощи своей.

6

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные,
ночь назвали
и отпрыскам ночи -
вечеру, утру
и дня середине -
прозвище дали,
чтоб время исчислить.

7

Встретились асы
на Идавёлль-поле,
капища стали
высокие строить,
сил не жалели,
ковали сокровища,
создали клещи,
орудья готовили.

8

На лугу, веселясь,
в тавлеи играли,
все у них было
только из золота,-
пока не явились
три великанши,
могучие девы
из Ётунхейма.

9

Тогда сели боги
на троны могущества
И совещаться
стали священные:
кто должен племя
карликов сделать
из Бримира крови
И кости Блаина.

10

Мотсогнир старшим
из племени карликов
назван тогда был,
а Дурин - вторым;
карлики много
из глины слепили
подобий людских,
как Дурин велел.
11

Нии и Ниди,
Нордри и Судри,
Аустри и Вестри,
Альтиов, Двалин,
Бивёр и Бавёр,
Бёмбур, Нори,
Ан и Анар,
Аи, Мьёдвитнир,
12

Гандальв и Вейг,
Виндальв, Траин,
Текк и Торин,
Трор, Вит и Лит,
Нар и Нюрад -
вот я карликов -
Регин и Радсвинн
всех назвала.
13

Фили и Кили,
Фундин, Нали,
Хефти, Вили,
Ханар, Свиор,
Фрар и Хорнбори,
Фрег и Лони,
Аурванг, Яри,
Эйкинскьяльди.

14

Еще надо карликов
Двалина войска
роду людскому
назвать до Ловара;
они появились
из камня земли,
пришли через топь
на поле песчаное.

15

Это был Драупнир
и Дольгтрасир с ним,
Хар и Хаугспори,
Хлеванг и Глои,
Дори и Ори,
Дув и Андвари,
Скирвир, Вирвир,
Скафинн и Аи,

16

Альв и Ингви,
Эйкинскьяльди,
Фьялар и Фрости,
Финн и Гиннар;
перечень этот
предков Ловара
вечно пребудет,
пока люди живы.

17

И трое пришло
из этого рода
асов благих
и могучих к морю,
бессильных увидели
на берегу
Аска и Эмблу,
судьбы не имевших.

18

Они не дышали,
в них не было духа,
румянца на лицах,
тепла и голоса;
дал Один дыханье,
а Хёнир - дух,
а Лодур - тепло
и лицам румянец.

19

Ясень я знаю
по имени Иггдрасиль,
древо, омытое
влагою мутной;
росы с него
на долы нисходят;
над источником Урд
зеленеет он вечно.

20

Мудрые девы
оттуда возникли,
три из ключа
под древом высоким;
Урд имя первой,
вторая Верданди,-
резали руны,-
Скульд имя третьей;
судьбы судили,
жизнь выбирали
детям людей,
жребий готовят.

21

Помнит войну она
первую в мире:
Гулльвейг погибла,
пронзенная копьями,
жгло ее пламя
в чертоге Одина,
трижды сожгли ее,
трижды рожденную,
и все же она
доселе живет.

22

Хейд ее называли,
в домах встречая,-
вещей колдуньей,-
творила волшбу
жезлом колдовским;
умы покорялись
ее чародейству
злым женам на радость.

23

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные:
стерпят ли асы
обиду без выкупа
иль боги в отмщенье
выкуп возьмут.

24

В войско метнул
Один копье,
это тоже свершилось
в дни первой войны;
рухнули стены
крепости асов,
ваны в битве
врагов побеждали.

25

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
священные стали:
кто небосвод
сгубить покусился
и Ода жену
отдать великанам?

26

Разгневанный Тор
один начал битву -
не усидит он,
узнав о подобном! -
крепкие были
попраны клятвы,
тот договор,
что досель соблюдался.

27

Знает она,
что Хеймдалля слух
спрятан под древом,
до неба встающим;
видит, что мутный
течет водопад
с залога Владыки,-
довольно ли вам этого?

28

Она колдовала
тайно однажды,
когда князь асов
в глаза посмотрел ей:
"Что меня вопрошать?
Зачем испытывать?
Знаю я, Один,
где глаз твой спрятан:
скрыт он в источнике
славном Мимира!"
Каждое утро
Мимир пьет мед
с залога Владыки -
довольно ли вам этого?

29

Один ей дал
ожерелья и кольца,
взамен получил
с волшбой прорицанья,-
сквозь все миры
взор ее проникал.

30

Валькирий видала
из дальних земель,
готовых спешить
к племени готов;
Скульд со щитом,
Скёгуль другая,
Гунн, Хильд и Гёндуль
и Гейрскёгуль.
Вот перечислены
девы Одина,
любо скакать им
повсюду, валькириям.

31

Видала, как Бальдр,
бог окровавленный,
Одина сын,
смерть свою принял:
стройный над полем
стоял, возвышаясь,
тонкий, прекрасный
омелы побег.

32

Стал тот побег,
тонкий и стройный,
оружьем губительным,
Хёд его бросил.
У Бальдра вскоре
брат народился,-
ночь проживя,
он начал сражаться.

33

Ладоней не мыл он,
волос не чесал,
пока не убил
Бальдра убийцу;
оплакала Фригг,
в Фенсалир сидя,
Вальгаллы скорбь -
довольно ли вам этого?

34

Сплел тогда Вали.
страшные узы,
крепкие узы
связал из кишок.

35

Пленника видела
под Хвералундом,
обликом схожего
с Локи зловещим;
там Сигюн сидит,
о муже своем
горько печалясь,-
довольно ли вам этого?

36

Льется с востока
поток холодный,
мечи он несет,-
Слид ему имя.

37

Стоял на севере
в Нидавеллир
чертог золотой,-
то карликов дом;
другой же стоял
на Окольнир дом,
чертог великанов,
зовется он Бримир.

38

Видела дом,
далекий от солнца,
на Береге Мертвых,
дверью на север;
падали капли
яда сквозь дымник,
из змей живых
сплетен этот дом.

39

Там она видела -
шли чрез потоки
поправшие клятвы,
убийцы подлые
и те, кто жен
чужих соблазняет;
Нидхёгг глодал там
трупы умерших,
терзал он мужей -
довольно ли вам этого?

40

Сидела старуха
в Железном Лесу
и породила там
Фенрира род;
из этого рода
станет один
мерзостный тролль
похитителем солнца.

41

Будет он грызть
трупы людей,
кровью зальет
жилище богов;
солнце померкнет
в летнюю пору,
бури взъярятся -
довольно ли вам этого?

42

Сидел на холме,
на арфе играл
пастух великанши,
Эггдер веселый;
над ним распевал
на деревьях лесных
кочет багряный
по имени Фьялар.

43

Запел над асами
Гуллинкамби,
он будит героев
Отца Дружин;
другой под землей
первому вторит
петух черно-красный
у Хель чертога.

44

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

45

Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут;
тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут щиты,
век бурь и волков
до гибели мира;
щадить человек
человека не станет.

46

Игру завели
Мимира дети,
конец возвещен
рогом Гьяллархорн;
Хеймдалль трубит,
поднял он рог,
с черепом Мимира
Один беседует.

47

Трепещет Иггдрасиль,
ясень высокий,
гудит древний ствол,
турс вырывается.

49

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

50

Хрюм едет с востока,
щитом заслонясь;
Ёрмунганд гневно
поворотился;
змей бьет о волны,
клекочет орел,
павших терзает;
Нагльфар плывет.

51

С востока в ладье
Муспелля люди
плывут по волнам,
а Локи правит;
едут с Волком
сыны великанов,
в ладье с ними брат
Бюлейста едет.

48

Что же с асами?
Что же с альвами?
Гудит Ётунхейм,
асы на тинге;
карлики стонут
пред каменным входом
в скалах родных -
довольно ли вам этого?

52

Сурт едет с юга
с губящим ветви,
солнце блестит
на мечах богов;
рушатся горы,
мрут великанши;
в Хель идут люди,
расколото небо.

53

Настало для Хлин
новое горе,
Один вступил
с Волком в сраженье,
а Бели убийца
с Суртом схватился,-
радости Фригг
близится гибель.

54

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

55

Сын тут приходит
Отца Побед,
Видар, для боя
со зверем трупным;
меч он вонзает,
мстя за отца,-
в сердце разит он
Хведрунга сына.

56

Тут славный приходит
Хлодюн потомок,
со змеем идет
биться сын Одина,
в гневе разит
Мидгарда страж,
все люди должны
с жизнью расстаться,-
на девять шагов
отступает сын Фьёргюн,
змеем сраженный -
достоин он славы.

57

Солнце померкло,
земля тонет в море,
срываются с неба
светлые звезды,
пламя бушует
питателя жизни,
жар нестерпимый
до неба доходит.

58

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо.
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

59

Видит она:
вздымается снова
из моря земля,
зеленея, как прежде;
падают воды,
орел пролетает,
рыбу из волн
хочет он выловить.

60

Встречаются асы
на Идавёлль-поле,
о поясе мира
могучем беседуют
и вспоминают
о славных событьях
и рунах древних
великого бога.

61

Снова найтись
должны на лугу
в высокой траве
тавлеи золотые,
что им для игры
служили когда-то.

62

Заколосятся
хлеба без посева,
зло станет благом,
Бальдр вернется,
жить будет с Хёдом
у Хрофта в чертогах,
в жилище богов -
довольно ли вам этого?

63

Хёнир берет
прут жеребьевый,
братьев обоих
живут сыновья
в доме ветров -
довольно ли вам этого?

64

Чертог она видит
солнца чудесней,
на Гимле стоит он,
сияя золотом:
там будут жить
дружины верные,
вечное счастье
там суждено им.

65

Нисходит тогда
мира владыка,
правящий всем
властелин могучий.

66

Вот прилетает
черный дракон,
сверкающий змей
с Темных Вершин;
Нидхёгг несет,
над полем летя,
под крыльями трупы
пора ей исчезнуть.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:53
Сообщение #48


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Прикрепленное изображение

ДОБРЫНЯ НИКИТИЧ

Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 14:55
Сообщение #49


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение


Добрыня и змей

Матушка Добрынюшке говаривала,
Матушка Никитичу наказывала:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Ты не езди‑тко на гору сорочинскую,
Не топчи‑тко там ты малыих змеенышев,
Не выручай же полону там русского,
Не куплись‑ка ты во матушке Пучай‑реки;
Тая река свирипая,
Свирипая река, сердитая:
Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другой же струйки искра сыплется,
Из‑за третьей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью».
Молодой Добрыня сын Никитинич
Он не слушал да родители тут матушки,
Честной вдовы Офимьи Александровной,
Ездил он на гору сорочинскую,
Топтал он тут малыих змеенышков,
Выручал тут полону да русского.
Тут купался да Добрыня во Пучай‑реки,
Сам же тут Добрыня испроговорил:
«Матушка Добрынюшке говаривала,
Родная Никитичу наказывала:
Ты не езди‑тко на гору сорочинскую,
Не топчи‑тко там ты малыих змеенышев,
Не куплись, Добрыня, во Пучай‑реки;
Тая река свирипая,
Свирипая река да е сердитая:
Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другоей же струйки искра сыплется,
Из‑за третьеей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью.
Эта матушка Пучай‑река
Как ложинушка дождёвая».
Не поспел тут же Добрыня словца молвити,
– Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другою же струйки искра сыплется.
Из‑за третьеей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью.
Выходит тут змея было проклятая,
О двенадцати змея было о хоботах:
«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Захочу я нынь – Добрынюшку цело сожру,
Захочу – Добрыню в хобота возьму,
Захочу – Добрынюшку в полон снесу».
Испроговорит Добрыня сын Никитинич:
«Ай же ты, змея было проклятая!
Ты поспела бы Добрынюшку да захватить,
В ты пору Добрынюшкой похвастати, ‑
А нунчу Добрыня не в твоих руках».
Нырнет тут Добрынюшка у бережка,
Вынырнул Добрынюшка на другоем.
Нету у Добрыни коня доброго,
Нету у Добрыни копья вострого,
Нечем тут Добрынюшке поправиться.
Сам же тут Добрыня приужахнется,
Сам Добрыня испроговорит:
«Видно, нонечу Добрынюшке кончинушка!»
Лежит тут колпак да земли греческой,
А весу‑то колпак буде трех пудов.
Ударил он змею было по хоботам,
Отшиб змеи двенадцать тых же хоботов,
Сбился на змею да он с коленками,
Выхватил ножище да кинжалище,
Хоче он змею было пороспластать.
Змея ему да тут смолилася:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Будь‑ка ты, Добрынюшка, да больший брат,
Я тебе да сестра меньшая.
Сделам мы же заповедь великую:
Тебе‑ка‑ва не ездить нынь на гору сорочинскую,
Не топтать же зде‑ка маленьких змеенышков,
Не выручать полону да русского;
А я тебе сестра да буду меньшая, ‑
Мне‑ка не летать да на святую Русь,
А не брать же больше полону да русского,
Не носить же мне народу христианского».
Отслабил он колен да богатырскиих.
Змея была да тут лукавая, ‑
С‑под колен да тут змея свернулася,
Улетела тут змея да во ковыль‑траву.
И молодой Добрыня сын Никитинич
Пошел же он ко городу ко Киеву,
Ко ласковому князю ко Владимиру,
К своей тут к родители ко матушке,
К честной вдовы Офимье Александровной.
И сам Добрыня порасхвастался:
«Как нету у Добрыни коня доброго,
Как нету у Добрыни копья вострого,
Не на ком поехать нынь Добрыне во чисто поле».
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Как солнышко у нас идет на вечере,
Почестный пир идет у нас навеселе,
А мне‑ка‑ва, Владимиру, не весело:
Одна у мня любимая племянничка
И молода Забава дочь Потятична;
Летела тут змея у нас проклятая,
Летела же змея да через Киев‑град;
Ходила нунь Забава дочь Потятична
Она с мамками да с няньками
В зеленом саду гулятиться,
Подпадала тут змея было проклятая
Ко той матушке да ко сырой земли,
Ухватила тут Забаву дочь Потятичну,
В зеленом саду да ю гуляючи,
В свои было во хобота змеиные,
Унесла она в пещерушку змеиную».
Сидят же тут два русскиих могучиих богатыря, ‑
Сидит же тут Алешенька Левонтьевич,
Во другиих Добрыня сын Никитинич.
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Вы русские могучие богатыри,
Ай же ты, Алешенька Левонтьевич!
Мошь ли ты достать у нас Забаву дочь Потятичну
Из той было пещеры из змеиною?»
Испроговорит Алешенька Левонтьевич:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнекиевский!
Я слыхал было на сем свети,
Я слыхал же от Добрынюшки Никитича:
Добрынюшка змеи было крестовый брат;
Отдаст же тут змея проклятая Молоду Добрынюшке Никитичу
Без бою, без драки‑кроволития
Тут же нунь Забаву дочь Потятичну».
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Ты достань‑ка нунь Забаву дочь Потятичну
Да из той было пещерушки змеиною.
Не достанешь ты Забавы дочь Потятичной,
Прикажу тебе, Добрыня, голову рубить».
Повесил тут Добрыня буйну голову,
Утопил же очи ясные
А во тот ли во кирпичен мост,
Ничего ему Добрыня не ответствует.
Ставает тут Добрыня на резвы ноги,
Отдает ему великое почтение,
Ему нунь за весело пирование.
И пошел же ко родители, ко матушке
И к честной вдовы Офимьи Александровной.
Тут стретает его да родитель‑матушка,
Сама же тут Добрыне испроговорит:
«Что же ты, рожоное, не весело,
Буйну голову, рожоное, повесило?
Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Али ествы‑ты были не по уму,
Али питьица‑ты были не по разуму?
Аль дурак тот над тобою надсмеялся ли,
Али пьяница ли там тебя приобозвал, Али чарою тебя да там приобнесли?»
Говорил же тут Добрыня сын Никитинич,
Говорил же он родители тут матушке,
А честной вдовы Офимьи Александровной:
«А й честна вдова Офимья Александровна!
Ествы‑ты же были мне‑ка по уму,
А и питьица‑ты были мне но разуму,
Чарою меня там не приобнесли,
А дурак тот надо мною не смеялся же,
А и пьяница меня да не приобозвал;
А накинул на нас службу да великую
Солнышко Владимир стольнекиевский, ‑
А достать было Забаву дочь Потятичну
А из той было пещеры из змеиною.
А нунь нету у Добрыни коня доброго,
А нунь нету у Добрыни копья вострого,
Не с чем мне поехати на гору сорочинскую,
К той было змеи нынь ко проклятою».
Говорила тут родитель ему матушка,
А честна вдова Офимья Александровна:
«А рожоное мое ты нынь же дитятко,
Молодой Добрынюшка Никитинич!
Богу ты молись да спать ложись,
Буде утро мудро мудренее буде вечера –
День у нас же буде там прибыточен.
Ты поди‑ка на конюшню на стоялую,
Ты бери коня с конюшенки стоялыя, ‑
Батюшков же конь стоит да дедушков,
А стоит бурко пятнадцать лет,
По колен в назем же ноги призарощены,
Дверь по поясу в назем зарощена».
Приходит тут Добрыня сын Никитинич
А ко той ли ко конюшенке стоялыя,
Повыдернул же дверь он вон из назму,
Конь же ноги из назму да вон выдергиват.
А берет же тут Добрынюшка Никитинич,
Берет Добрынюшка добра коня
На ту же на узду да на тесмяную,
Выводит из конюшенки стоялыи,
Кормил коня пшеною белояровой,
Поил питьями медвяныма.
Ложился тут Добрыня на велик одёр.
Ставае он по утрушку ранехонько,
Умывается он да и белехонько,
Снаряжается да хорошохонько,
А седлае своего да он добра коня,
Кладывае он же потнички на потнички,
А на потнички он кладе войлочки,
А на войлочки черкальское седелышко,
И садился тут Добрыня на добра коня.
Провожает тут родитель его матушка,
А честна вдова Офимья Александровна,
На поезде ему плеточку нонь подала,
Подала тут плетку шамахинскую,
А семи шелков да было разныих,
А Добрынюшке она было наказыват:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Вот тебе да плетка шамахинская:
Съедешь ты на гору сорочинскую,
Станешь топтать маленьких змеенышев,
Выручать тут полону да русского,
Да не станет твой же бурушко поскакиватъ,
А змеенышев от ног да прочь отряхивать, ‑
Ты хлыщи бурка да нунь промеж уши,
Ты промеж уши хлыщи, да ты промеж ноги,
Ты промеж ноги да промеж заднии,
Сам бурку да приговаривай: «Бурушко ты, конь, поскакивай,
А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»
Тут простилася да воротилася.
Видли тут Добрынюшку да сядучи,
А не видли тут удалого поедучи.
Не дорожками поехать, не воротами,
Через ту стену поехал городовую,
Через тую было башню наугольную,
Он на тую гору сорочинскую.
Стал топтать да маленьких змеенышев,
Выручать да полону нонь русского.
Подточили тут змееныши бурку да щеточки,
А не стал же его бурушко поскакивать,
На кони же тут Добрыня приужахнется, ‑
Нунечку Добрынюшке кончинушка!
Спомнил он наказ да было матушкин,
Сунул он же руку во глубок карман,
Выдернул же плетку шамахинскую,
А семи шелков да шамахинскиих,
Стал хлыстать бурка да он промеж уши,
Промеж уши, да он промеж ноги,
А промеж ноги да промеж заднии,
Сам бурку да приговариват:
«Ах ты, бурушко, да нунь поскакивай,
А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»
Стал же его бурушко поскакивать,
А змеенышев от ног да прочь отряхивать.
Притоптал же всех он маленьких змеенышков,
Выручал он полону да русского.
И выходит тут змея было проклятое
Да из той было пещеры из змеиною,
И сама же тут Добрыне испроговорит:
«Ах ты, душенька Добрынюшка Никитинич!
Ты порушил свою заповедь великую,
Ты приехал нунь на гору сорочинскую
А топтать же моих маленьких змеенышев».
Говорит же тут Добрынюшка Никитинич:
«Ай же ты, змея проклятая!
Я ли нунь порушил свою заповедь,
Али ты, змея проклятая, порушила?
Ты зачем летела через Киев‑град,
Унесла у нас Забаву дочь Потятичну?
Ты отдай‑ка мне Забаву дочь Потятичну
Без бою, без драки‑кроволития».
Не отдавала она без бою, без драки‑кроволития,
Заводила она бой‑драку великую,
Да большое тут с Добрыней кроволитие.
Бился тут Добрыня со змеей трое сутки,
А не може он побить змею проклятую.
Наконец хотел Добрынюшка отъехати,
– Из небес же тут Добрынюшке да глас гласит:
«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Бился со змеей ты да трое сутки,
А побейся‑ка с змеей да еще три часу».
Тут побился он, Добрыня, еще три часу,
А побил змею да он проклятую,
Попустила кровь свою змеиную
От востока кровь она да вниз до запада,
А не прижре матушка да тут сыра земля
Этой крови да змеиною.
А стоит же тут Добрыня во крови трое сутки,
На кони сидит Добрыня – приужахнется,
Хочет тут Добрыня прочь отъехати.
С‑за небесей Добрыне снова глас гласит:
«Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Бей‑ка ты копьем да бурзамецкиим
Да во ту же матушку сыру землю,
Сам к земли да приговаривай!»
Стал же бить да во сыру землю,
Сам к земли да приговаривать:
«Расступись‑ка ты же, матушка сыра земля,
На четыре на все стороны,
Ты прижри‑ка эту кровь да всю змеиную!»
Расступилась было матушка сыра земля
На всех на четыре да на стороны,
Прижрала да кровь в себя змеиную.
Опускается Добрынюшка с добра коня
И пошел же по пещерам по змеиныим,
Из тыи же из пещеры из змеиною
Стал же выводить да полону он русского.
Много вывел он было князей, князевичев,
Много королей да королевичев,
Много он девиц да королевичных,
Много нунь девиц да и князевичных
А из той было пещеры из змеиною, ‑
А не може он найти Забавы дочь Потятичной.
Много он прошел пещер змеиныих,
И заходит он в пещеру во последнюю,
Он нашел же там Забаву дочь Потятичну
В той последнею пещеры во змеиною,
А выводит он Забаву дочь Потятичну
А из той было пещерушки змеиною,
Да выводит он Забавушку на белый свет.
Говорит же королям да королевичам,
Говорит князям да он князевичам,
И девицам королевичным,
И девицам он да нунь князевичным:
«Кто откуль вы да унесены,
Всяк ступайте в свою сторону,
А сбирайтесь вси да по своим местам,
И не троне вас змея боле проклятая.
А убита е змея да та проклятая,
А пропущена да кровь она змеиная,
От востока кровь да вниз до запада,
Не унесет нунь боле полону да русского
И народу христианского,
А убита е змея да у Добрынюшки,
И прикончена да жизнь нунчу змеиная».
А садился тут Добрыня на добра коня,
Брал же он Забаву дочь Потятичну,
А садил же он Забаву на право стегно,
А поехал тут Добрыня по чисту полю.
Испроговорит Забава дочь Потятична:
«За твою было великую за выслугу
Назвала тебя бы нунь батюшком, ‑
И назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!
За твою великую за выслугу
Я бы назвала нунь братцем да родимыим, ‑
А назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!
За твою великую за выслугу
Я бы назвала нынь другом да любимыим, ‑
В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!»
Говорит же тут Добрыня сын Никитинич
Молодой Забавы дочь Потятичной:
«Ах ты, молода Забава дочь Потятична!
Вы есть нунчу роду княженецкого,
Я есть роду христианского:[1]
Нас нельзя назвать же другом да любимыим».



[1] Христианского – крестьянского.

Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1949, т. 1. №5.


Былина пятая, о том, как Добрыня купался в Пучай-реке и победил Змея Горыныча.

Доселева Рязань слободой слыла,
А нынче Рязань слывёт городом.

В том во городе, во Рязани богатой
Жил-был боярин Никитушка Романович.
Живучись Никитушка состарился,
Состарился Никитушка, преставился,
А жил-то он шестьдесят годов.

Осталась у Никиты любимая семья,
Любимая семья — молодая жена
По прозванью Омельфа Тимофеевна,
Да чадо милое любимое —
Добрынюшка сын Никитинец.

Остался молодой Добрыня не на возрасте,
Будто ясный сокол не на вылете,
Остался Добрынюшка пяти-шести годов.

Как возрос Добрыня до двенадцати лет,
Обучался Добрыня острой грамоте,
Обучался Добрыня боротися,
Стал он мастер крутόй метать
Да на ручки на свои не прихватывать.

Стал молодой Добрыня Никитич на добром коне по полю поезживать, на раздолье стал он погуливать. Приезжал он к родной своей матушке, честной вдове Омельфе Тимофеевне. Говорила ему матушка таковы слова:
— Сыночек мой, чадо моё любимое. Не езди ты к горам Сорочинским, не купайся в Пучай-реке. В Пучай-реке три струйки быстрые: первая струйка быстрым-быстра, вторая струйка огнём сечёт, а третья струйка унесёт тебя в пещеры каменные, в норы змеиные.
А Добрыня матушки своей не слушался, надевал он платье дорожное, уздал-снаряжал своего добра коня, брал с собой он палицу булатную, не для бою-кровопролитья, а для потехи молодецкой, да поехал он в широко чисто поле. Как увидел Добрыня Пучай-реку, сходил он со добра коня, захотелось ему в той реке искупаться. Снимал Добрыня одежды свои донага, заходил в воды быстрые.
Нырнул Добрыня в первую струйку, сам быстрей волны плывёт, нырнул во вторую — огня не чувствует, а как нырнул он в третью струйку, так понесла его Пучай-река к горам Сорочинским, в пещеры каменные, в норы змеиные.
Не успел Добрыня слово сказать — ветра нет, а словно тучу нанесло, тучи нет, а словно дождь идёт, дождя нет, а словно гром гремит. Гром гремит, да блещет молния — то налетел на Добрыню Змеище Горынище о трёх головах, о двенадцати хвостах. Говорит Змей Добрыне:
— Я тебя, Добрыня, теперь в горсти зажал! Захочу — потоплю тебя, захочу — огнём сожгу, захочу — в полон возьму.
У Добрыни сердце богатырское не ужахнулось, Змея Добрыня пугаться не стал. Горазд он был плавать по речкам быстрым — нырнул от одного бережка к другому, нырнул от другого к этому, прячется от Змея в Пучай-реке. Вспомнил он тут свою матушку:
— Говорила мне родная матушка — не ходи к горам Сорочинским, не купайся в Пучай-реке.
Выскочил Добрыня на крут бережок, да не может найти своё платье походное, палицу свою булатную. Стал тут Змей проклятый искры сыпать, да огнём палить — жгёт Добрыне тело белое, валит на него жаром огненным. Поглядел Добрыня на крут бережок — ничего на бережку не валяется, нечего ему, Добрыне, в руку взять, нечем ему, Добрыне, Змея приударить.
Вдруг видит: лежит на берегу шапка волшебная из земли греческой. Схватил он ту шапку, да как ударит Змеища Горынища. Упал Змей на сыру землю, а Добрыня вскочил ему на белу грудь, хочет Змею резать груди белые, отрубить хочет поганые головы. Взмолился тут Змей:
— Ты молоденький Добрынюшка Никитинец! Не убивай меня, пусти полетать по свету белому. Мы запишем с тобой записи договорные: не съезжаться нам в чистом поле, не делать друг с другом драки-кровопролития, не ездить чтоб Добрыне к горам Сорочинским, не купаться в Пучай-реке, а Змею не летать чтоб в землю Русскую, не брать ему русских пленников.
Сходил Добрыня со змеёвой груди, писали они записи договорные, чтоб не съезжаться им больше в чистом поле, не делать драки-кровопролития, да чтоб не ездил Добрыня к горам Сорочинским, не купался в Пучай-реке, а Змей чтоб не летал в землю Русскую, не брал русских пленников.
Полетел тут Змей вверх под облако, а Добрыня бежал скорёшенько к своему добру коню, надевал одежду свою дорожную, да поехал к родной матушке, в Рязань славную.

Былина шестая, о том, как Змей унёс Забаву Путятичну, как Добрыня убил Змея, а потом женился на богатырше Настасье Микулишне
Летал Змей Горыныч в чистом поле, летал ниже облака ходячего, выше сырого дуба крякновистого. Случилось Змею лететь мимо Киева, видит: идёт по улице княжеская племянница, молодая Забава Путятична.
Припадал Змей к сырой земле, хватал Забаву, уносил в горы Сорочинские, в норы глубокие.
Собирал тут Владимир-князь всех князей да бояр, всех могучих русских богатырей, всех волхвов-колдунов, говорил им таковы слова:
— Ай же вы, князья-бояре, колдуны да волшебники! Ай, сильные могучие русские богатыри! Кто из вас поедет в горы Сорочинские, кто привезёт назад милую племянницу молодую Забаву Путятичну?
Гости все приужахнулись, большой прячется за среднего, средний прячется за меньшего, а с меньшего и спроса нет. Вставал тут молодой Алёша Леонтьевич, говорил таковы слова:
— Ай же ты Владимир, князь стольно-киевский! Ты пошли-ка за Забавой Добрынюшку. У Добрыни со Змеем заповедь положена, чтоб не летать ему по Русской земле, не брать русских пленников. Добрыне Змей Забаву без боя отдаст.
Говорил тут Владимир таковы слова:
— Ай же ты, Добрыня Никитинец! Поезжай-ка ты в горы Сорочинские, верни мне Забаву Путятичну.
Вставал Добрыня из-за столов дубовых, выходил из палат белокаменных, идёт по улице невесел, буйну голову повесил, ясны очи в сыру землю утопил. Приходит домой, встречает его родная матушка Омельфа Тимофеевна:
— Что же ты, Добрынюшка, идешь с пира невесело? Не по чину тебе место пришлось, или чарою тебя обнесли на пиру, или дурак над тобой посмеялся?
Отвечал её Добрыня:
— Ай же ты, милая матушка! И место мне досталось по чину, и чарою не обнесли меня, и дурак надо мной не смеялся. Накинул на меня Владимир службу великую: ехать в горы Сорочинские, выручать Забаву Путятичну.
Говорила ему тогда матушка:
— Не тужи, Добрыня, не печалуйся, ложись пока спать. Утро вечера мудренее.
Утром вставал Добрыня ранёшенько, умывался Добрыня белёшенько, одевался, снаряжался, седлал коня доброго. Облачался Добрыня в доспехи крепкие, брал копьё своё долгомерное, брал палицу булатную весом триста пуд, брал саблю острую. Как стал Добрыня садиться на добра коня, дала ему матушка на прощанье плётку семихвостую, говорила таковы слова:
— Ай же ты, рожоное мое дитятко, удалой богатырь Добрыня Никитич! Ты возьми старую плётку отцовскую, старого богатыря Никиты Романовича. Как поедешь ты в горы Сорочинские, как начнёшь змеёнышей конём потаптывать, станут они твоему коню ноги покусывать, не сможет он тех змеёнышей отряхивать. Бей-ка ты тогда коня плёткой промеж ушей, да промеж задних ног, станет он тогда поскакивать, станет змеёнышей отряхивать, притопчет всех до единого.
Распрощался Добрыня с родной матушкой, поехал в далёко чисто поле, в горы Сорочинские, выручать молодую Забаву Путятичну. Наехал он на малых змеёнышей, стал на добром коне поскакивать, змеёнышей конём потаптывать. Стали змеёныши добра коня покусывать, подточили ему щёточки копытные. Добрый конь тут спотыкаться стал, не может стряхнуть змеёнышей. Закричал ему Добрыня:
— Ай ты, волчья сыть, травяной мешок! Почто нога об ногу спотыкаешься, почто на колена опускаешься?
Ударил Добрыня коня плёткой семихвостою промеж ушей да промежу задних ног. Стал тут добрый конь поскакивать, стал змеёнышей отряхивать, притопотал всех до единого.
Унял тут Добрыня своего коня богатырского, сходил на матушку сыру землю, пошёл Добрыня в норы змеиные. А те норы закрыты были засовами медными, подперты засовы были подпорами железными. Добрыня те подпоры ногами раскидывал, засовы те руками разламывал, заходил он в норы глубокие.
Видит: сидят в норах сорок сороков русских пленников — все князья да бояре да могучие русские богатыри. Выпускал он всех русских пленников на Божий свет, возвращались они все в землю Русскую.
Пошёл Добрыня дальше по норам змеиным, дошёл до Змея Горыныча. Говорил ему Змей:
— Ай ты, русский богатырь Добрыня Никитович! Ты зачем нарушил заповедь великую? Зачем приехал в горы Сорочинские, зачем притоптал моих малых змеёнышей? Зачем выпустил русских пленников?
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Ах же ты, Змеище ты Горёвое, Змеище поганое! Не я нарушил заповедь великую! Черти ли тебя несли через Киев-град? Зачем летал в землю Русскую, зачем унёс Забаву Путятичну? Отдавай её мне без драки, без бою кровавого!
Змей Горыныч тут Добрыню не слушает, бросился Змей на Добрыню Никитича, стал его хвостами бить да огнём палить. А Добрыня не ужахнулся, стал он Змея копьём колоть да саблей сечь. Пошла у них драка великая, кровопролитная.
Дерётся Добрыня со Змеем суточки, дерётся уж и вторые суточки, дерётся и третии. Не может Добрыня Змея одолеть, кончаются добрынины силушки, хочет Добрыня от Змея отстать. Раздался тут глас с небес:
— Молодой Добрыня Никитович! Дрался ты со Змеем трое суточек, подерись ещё три часа. Побъёшь змею проклятую.
У Добрыни тут силы прибавилось, стал он биться со Змеем ещё три часа. Победил он Змея поганого, отсёк ему все головы, оторвал хвосты ядовитые. Пошла из тех хвостов кровь хлестать, хлестала трое суточек. А мать сыра земля не захотела взять кровь поганую, встала кровь змеиная озером, посреди озера Добрыня стоит по горлышко.
Ударил Добрыня в землю копьём длинномерным, говорил таковы слова:
— Ай же матушка сыра земля! Расступись ты в четыре стороны, пожри кровь поганую, отпусти добра молодца.
Расступилась мать сыра земля в четыре стороны, пожрала кровь поганую. Заходил Добрыня в нору дальнюю, в нору последнюю, где сидела Забава Путятична. Вывел он её на Божий свет, посадил на коня супротив себя, повёз её в стольный Киев-град, к дорогому дядюшке князю Владимиру.
Ехали Добрыня с Забавой долго ли, коротко ли — повстречали Алёшу Поповича. Говорит ему Добрыня:
— Ай же ты, Алёшенька Леонтьевич! Возьми-ка ты у меня Забаву Путятичну, отвези её к милому дядюшке, князю Владимиру. А я поеду в чисто поле поляковать.
Повёз Алёша Забаву в Киев, а Добрыня поехал в чисто поле поляковать.

Ехал он не путём, не дорогою,
Нагнал поляницу — богатыршу удалую.
Ударил Добрыня ей палицей в буйну голову,
Поляница назад не оглянется.
Думает Добрыня думу крепкую:
— Или нет у Добрыни силы по-старому?
Или нет у него хватки по-прежнему?

Поехал Добрыня к сыру дубу столетнему,
Толщиною тот дуб был шести пядей,
Ударил он палицей в сырой дуб,
Расшиб тот дуб на щепочки.
Сам говорил таково слово:
— Знать, есть у Добрыни сила по-старому,
Есть у него хватка по-прежнему.

Воротился Добрыня назад,
Ударил поляницу палицей булатною,
Поляница назад не оглянется.
Думает Добрыня думу крепкую:
— Или нет у Добрыни силы по-старому?
Или нет у него хватки по-прежнему?

Поехал Добрыня к сыру дубу столетнему,
Толщиною тот дуб аж двенадцать пядей,
Ударил Добрыня тот дуб палицей,
Разлетелся дуб в мелкие щепочки.
Говорил Добрыня таково слово:
— Знать, есть у Добрыни сила по-старому,
Есть у него хватка по-прежнему.

Догнал Добрыня поляницу, богатыршу удалую,
Ударил поляницу булатной палицей,
Да ударил её в буйну голову.
Поляница тут назад приоглянется,
Говорит поляница таковы слова:
— Я думала, меня комарики покусывают,
А это русский богатырь пощёлкивает.

Схватила она Добрыню за жёлты кудри,
Говорила ему таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец!
Хочешь биться со мной — не сносить тебе головы,
А не хочешь биться — давай свадьбу играть,
Стану тебе женой законною.

Опускает Добрыня палицу булатную,
Берёт поляницу за руки белые,
Целует её в уста сахарные.

Поехали они ко граду ко Киеву,
Зашли в Божью церковь соборную,
Приняли они золотые венцы,
Стали супругами законными.

Было тут в Киеве на три дня пирование,
В честь добрыниной свадебки,
В честь возвращенья Забавы Путятичны.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:00
Сообщение #50


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204



Прикрепленное изображение

Женитьба Добрыни
Как ехал он, Добрыня, целы суточки,
Как и выехал на дорожку на почтовую.
Как едет Добрынюшка‑то почтовоей,
Как едет‑то Добрынюшка, посматриват,
Как видит – впереди его проехано,
На коне‑то, видит, ехано на богатырскоем.
Как стал‑то он коня свого подшевеливать,
Как стал‑то он плетью натягивать,
Догнать надь и этого богатыря.
Как ехал‑то Добрынюшка скорёшенько,
Как нагнал‑то богатыря да чужестранного,
Скричал Добрыня тут да во всю голову:
«Как сказывай топерику, какой земли,
Какой же ты земли да какой орды,
Чьего же ты отца да чьей матери?»
Как говорит богатырь нунеку:
«Если хочется узнать тебе‑то топерику,
Дак булатом‑то переведаемся».
Как налетел‑то Добрынюшка скорёшенько,
Как разгорелось его сердце богатырское,
Как хотел‑то еще хлопнуть палицей богатыря,
Как рука у него в плечи застоялася,
Как отвернулся тут Добрыня поскорёшенько,
Как повыехал Добрыня в сторонку,
Поразъехался теперь да на палицы
И ударил палицей стародревний дуб;
Как все тут на куски разлетелося,
И знает, что силушка по‑старому;
Как отправился по‑старому к богатырю
И кричал‑то тут Добрыня во всю голову:
«Как сказывай, дружище, ты какой земли,
Какой земли да какой орды,
Чьего же ты отца да чьей ты матери?» –
«Если хочется тебе узнать, какой земли,
Так булатом переведаем».
Как разгорелося сердце богатыря,
Как хлыстнул Добрынюшка добра коня,
Как занес‑то он палицу во сорок пуд,
Как в плечи‑то тут рука застоялася,
Как скочил‑то тут Добрынюшка с добра коня,
Как прибегал Добрынюшка к богатырю,
Как ставал Добрыня пред богатырем,
Как говорил ему да таково слово:
«Ну сказывай топерику, какой земли,
А сказывай топерику, какой орды,
А сказывай, чьего отца, чьей ты матери?» –
«Послушай‑ка топерику, я что скажу:
Земли‑то нахожусь я Ханаанскоей,
А я и ведь Настасьюшка Никулична».
Как подходил‑то тут Добрынюшка скорёшенько,
Опускал ее с коня тихошенько,
И говорил‑то он Настасьюшке Никуличной:
«Рука у мня в плечи да застоялася,
То убил бы я Настасьюшку Никуличну».
Как стал‑то он к Настасьюшке похаживать,
Как стал‑то он Настасьюшку подсватывать:
«Поди‑ка ты, Настасьюшка Никулична,
Поди‑ка ты да замуж за меня».
Как садились да тут‑то на Добрынина коня,
Как поехали‑то они в одну сторону,
Приехали к Добрыне на широкий двор,
Как заходили в терема они в высокие,
Как царю они топерику доложилися:
«Красно солнышко Владимир стольнекиевский!
Как приехал‑то Добрынюшка Никитинец,
Как привез‑то он невесту из другой земли,
Как хочет‑то на ней да женитися,
Приглашает‑то да тебя да на почестный пир.
Красно солнышко Владимир стольнекиевский,
Приходи‑ка ты ко мни да на почестный пир
Со своей‑то дорогой своей Апраксией».
Как тут да у них почестный пир пошел,
Свадьбой провели да и окончили
И все да на пиру напивалися,
И все да на пиру да наедалися.

Источник: Былины Пудожского края. Подготовка текстов, статья и примечания Г. Н. Париловой и А. Д. Соймонова. Предисловие и редакция А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1941. №34.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:03
Сообщение #51


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича
Ай во том во городи во Рязанюшки,
Доселева Рязань‑то слободой слыла,
Нонече Рязань‑то словё городом.
В той‑то Рязанюшке во городе
Жил‑был Никитушка Романович.
Живучись, братцы, Никитушка состарился,
Состарился Никитушка, сам преставился.
Еще жил‑то Никита шестьдесят годов,
Снес‑де Никита шестьдесят боев,
Еще срывочных, урывочных числа‑смету нет.
Оставалась у Никиты любима семья,
Ай любима семья‑та – молода жена,
Молодыя Амельфа Тимофеевна;
Оставалось у Никиты чадо милое,
Милое чадушко, любимое,
Молодыя Добрынюшка Никитич сын.
Остался Добрыня не на возрасте,
Ка‑быть ясный‑от сокол не на возлете,
И остался Добрынюшка пяти‑шти лет.
Да возрос‑де Добрыня‑та двенадцать лет,
Изучился Добрынюшка вострой грамоте,
Научился Добрынюшка да боротися,
Еще мастер Никитич а крутой метать,
На белы‑ти ручки не прихватывать.
Что пошла про ёго слава великая,
Великая эта славушка немалая
По всим городам, по всим украинам,
По тем‑то ордам по татаровям;
Доходила эта славушка великая
Ай до славного города до Мурома,
До стары казака‑та Ильи Муромца, ‑
Что мастер Добрынюшка боротися,
А крутой‑де метать на сыру землю;
Еще нету такова борца по всей земли.
Стал тогды Илеюшка собиратися,
Еще стал тогды Илеюшка собронятися
Ай на ту‑эту на славушку великую,
На того же на борца на приудалого.
Он седлал, уздал тогда коня доброго,
Ай накладывал уздицу‑ту тесмяную,
Ай наметывал седелышко черкасское,
Да застегивал двенадцать вси подпружины,
Застегивал двенадцать вси спенёчики:
Ай подпружины‑ти были чиста серебра,
Да спенёчки‑ти были красного золота.
И сам тогды стал сбруе приговаривать:
«Булат‑железо не погнется,
Самохинский‑о шелк сам не порвется,
Еще красно‑то золото в грязи не ржавеет».
Только видели Илеюшку собираючись,
Не видели поездочки Ильи Муромца;
Только видели – во поле куревушка вьет.
Он здраво‑то ехал поле чистое,
И здраво‑то ехал лесы темные,
И здраво‑то ехал грязи черные.
Еще едет ко Рязанюшке ко городу;
Ко городу ехал не дорогою,
Во город заезжае не воротами, ‑
Конь скакал же через стену городовую,
Мимо ту же круглу башню наугольную,
Еще сам же говорил тогда таково слово:
«Ай доселева Рязань‑то слободой слыла,
И нонече Рязань‑то слывет городом».
Увидал‑то он маленьких ребятушек,
И сам говорил им таково слово:
«И скажите вы, живет где‑ка Добрынюшка?»
Доводили до Добрынина широка двора:
У Добрынюшки двор был неогромистый,
Ай подворьице‑то было необширное,
Да кричал‑то он, зычал зычным голосом,
Ай во всю жа богатырску буйну головушку;
Еще мать сыра земля под ним потрясалася,
Ай Добрынина избушка пошатилася,
Ставники в его окошках помитусились,
Стеколенки в окошках пощербалися.
«Э ли в доме Добрынюшка Никитич сын?»
Услыхала‑де Амельфа Тимофеевна,
Отпирала‑де окошочко косищато
И речь говорила потихошеньку,
Да сама же говорила таково слово:
«Уж и здравствуй, восударь ты, да Илья Муромец!
Добро жаловать ко мне‑ка хлеба‑соли исть,
Хлеба‑соли ко мне исть, вина с медом пить».
Говорил восударь тогды Илья Муромец:
«Еще как меня знашь, вдова, ты именем зовешь,
Почему же ты меня знашь из отечества?»
Говорила Амельфа Тимофеевна:
«И знать‑то ведь сокола по вылету,
Еще знать‑то богатыря по выезду,
Еще знать молодца ли по поступочки».
Да немного‑де Илеюшка разговаривал:
Еще речь говорит – коня поворачиват.
Говорила‑де Амельфа Тимофеевна:
«Уж ты гой есть, восударь ты, Илья Муромец!
Ты не буди ты спальчив, буди милослив:
Ты наедешь как Добрынюшку на чистом поли,
Не сруби‑тко Добрынюшке буйной головушки;
Добрынюшка у меня ведь молодешенек,
На речах у мня Добрынюшка зашибчивый,
На делах у мня Добрынюшка неуступчивый».
Да поехал восударь тогда во чисто поле.
Он выехал на шоломя на окатисто,
На окатисто‑то шоломя, на угористо,
Да увидел под восточной под стороночкой –
Еще ездит дородный добрый молодец,
Потешается потехами веселыми:
Еще мечет свою палицу боёвую,
Да на белы‑ти рученьки прихватывал,
Ай ко палице своей сам приговаривал:
«Уж ты палица, палица боёвая!
Еще нету мне тепере поединщика,
Еще русского могучего богатыря».
Говорил восударь тогды Илья Муромец:
«Уж те полно, молодец, ездить, потешатися,
Небылыми словами похвалятися!
Уж мы съедемся с тобой на поле, побратаемся,
Ай кому‑то де на поле буде Божья помощь».
Услыхал во Добрынюшка Никитич сын,
Ото сна будто Добрынюшка пробуждается,
Поворачивал своего коня доброго.
А как съехались богатыри на чистом поли,
Ай ударились они палицами боёвыми,
И друг дружки сами они не ранили
И не дали раны к ретиву сердцу.
Как тут съехались во второй након,
Ай ударились они саблями‑ти вострыми
Они друг дружки сами не ранили,
Еще не дали раны к ретиву сердцу.
А как съехались богатыри во третьей након,
Ударились ведь копьями мурзамецкими,
Еще друг‑то дружки сами не ранили,
Еще не дали раны к ретиву сердцу,
Только сабли у них в руках поломалися.
Да скакали через гривы‑ти лошадиные,
Ай схватилися богатыри большим боём,
Ай большим‑то боём да рукопашосным.
Да водилися богатыри по первый час,
Да водилися богатыри по второй час,
Ай водилися богатыри ровно три часа.
Да по Божьей было всё по милости,
По Добрынюшкиной было да по участи:
Подвернулась у Илеюшки права ножечка,
Ослабла у Илеюшки лева ручушка;
Еща пал‑то Илеюшка на сыру землю;
Еще сел тогды Добрыня на белы груди,
Сам он говорил ему таково слово:
«Уж ты вой еси, дородный добрый молодец!
Уж ты коего города, какой земли,
Какого сын отца ты, какой матери,
И как, молодца, тебя именем зовут,
Еще как звеличают из отечества?»
Говорит восударь‑о Илья Муромец:
«Ай сидел‑от кабы я у тя на белых грудях,
Не спросил бы я ни родины, ни вотчины,
А спорол бы я твои да груди белые.
Досмотрил бы я твоёго ретива сердца».
Говорил‑то Добрынюшка во второй након;
Говорил тогды Никитич во третей након;
Говорил же восударь тогды Илья Муромец:
«Уж как езжу я из города из Киева,
Ай старый‑де я казак‑тот Илья Муромец,
Илья Муромец я ведь сын Иванович».
Да скакал тогда Добрынюшка со белых грудей,
Берё‑де Илеюшку за белы руки,
Ай целуё в уста‑ти во сахарные:
«Ты прости меня, Илеюшка, в таковой вины,
Что сидел у тебя да на белых грудях!»
Еще тут‑де братаны‑ти поназванелись:
Ай крестами‑ти сами они покрестовались;
Ай Илеюшка‑то был тогды ведь больший брат,
Ай Добрынюшка‑то был тогды а меньший брат,
Да скакали ведь они на добрых коней,
Ай поехали, братаны, они в Рязань‑город
Ай ко той они ко Добрыниной родной матушке.
Да стречает их Амельфа Тимофеевна.
Приехали братаны из чиста поля,
Они пьют‑то тогда сами, проклаждаются.
Говорил же восударь тогды Илья Муромец:
«Уж ты гой еси, Амельфа Тимофеевна!
Ты спусти‑тко‑се Добрынюшку Никитича,
Ты спусти‑тко его ты да в красен Киев‑град».
Да поехали братаны в красен Киев‑град,
А к тому же‑де князю ко Владимиру.

Источник: Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 года А. В. Марковым, А. Л. Масловым и Б. А. Богословским. // Труды Музыкально‑этно‑графичесской комиссии, состоящей при Этнографическом отделе Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии). М., 1905, т. 1; 1911,т. 2. №11.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:04
Сообщение #52


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ПОЕДИНОК ИЛЬИ МУРОМЦА И ДОБРЫНИ НИКИТИЧА"
Прикрепленное изображение

Былина шестая, о том, как Илья испытывал молодого Добрыню Никитича.
И пошла о Добрыне слава немалая,
По всем городам, по окраинам,
Да по тем ордам, по татаровям,
Доходила его славушка до города Мурома,
До старого казака Ильи Муромца.

Стал тогда Илья собиратися,
Проверить ту славу великую,
Посмотреть на борца небывалого.

Он седлал-уздал коня своего доброго,
Да накладывал на него уздечку тесьмяную,
Да намётывал сёдлышко черкасское,
Да затягивал двенадцать подпружинок,
Да застёгивал шпенёчки красна золота,
На двенадцати серебряных пряжечках.

Только видели Илью собираючись,
Да не видели его поездочки,
А в поле только пыль закурилася.

Ехал Илья через поле чистое,
Ехал он через леса тёмные,
Ехал через грязи-болота чёрные,
Приехал к Рязани-городу.

Скакнул богатырь через стену городовую,
Говорил себе таковы слова:
— Доселева Рязань слободой слыла,
А нынче Рязань слывёт городом.

Увидал Илья малых ребятушек,
Говорил им:
— Где живёт Добрынюшка?

Довели Илью до добрынина широка двора,
Закричал Илья зычным голосом,
Да во всю богатырскую головушку:
— Есть ли дома Добрынюшка Никитич сын?

А добрынин-то двор неширокий был,
Подворье его было необширное,
Мать сыра земля тут зашаталася,
Добрынина избушка сотрясалася,
Ставенки в окошках помитусились,
Стёклушки в окошках пошорбалися.

Услыхала то Омельфа Тимофеевна,
Отпирала она окошечко светлое,
Говорила Илье потихонечку:
— Уж ты здравствуй, государь Илья Муромец!
Добро пожаловать ко мне хлеба-соли есть,
Хлеба-соли есть, да вина-мёда пить.

Отвечал ей на то Илья Муромец:
— Отчего ты меня, вдова, зовёшь именем?
Откуда меня знаешь по отчеству?

Говорила ему Омельфа Тимофеевна:
— И знать-то сокола по вылету,
А богатыря знать по выезду.

Немного с ней Илья разговаривал,
Своего добра коня поворачивал,
Говорила ему тогда вдова Омельфа Тимофеевна:
— Уж ты государь Илья Муромец!
Уж не будь ты вспыльчив, будь милостив,
Как наедешь в чистом поле на Добрынюшку,
Не сруби-тко ты Добрыне головушки.
Добрыня у меня молодёшенький,
В речах у меня Добрыня зашибчивый,
В делах у меня Добрыня неуступчивый.

Поехал Илья Муромец в чисто поле,
Выехал на холмы окатистые, на круты горочки,
Увидел: ездит по полю удалой добрый молодец,
Потешается потехами молодецкими.
Мечет молодец боевую палицу,
В белы ручки её прихватывает,
Да той палице приговаривает:
— Уж ты, палица моя боёвая!
Нету мне теперь поединщика,
Нету русского могучего богатыря.
Говорил ему Илья Муромец:
— Уж тебе полно, молодец, ездить-тешиться,
Небывалыми словами тебе похвалятися.
Уж мы съедемся с тобой в поле, поборемся,
Поглядим, кому будет в поле помощь Божия.

Услыхал то Добрыня Никитинец,
Ото сна будто Добрыня пробуждается
Поворачивает коня своего доброго.

Как съезжались богатыри в чистом поле,
Как ударились они палицами боёвыми,
А друг дружку сами не ранили,
Да не тронули сердца резвого.

Как съезжались богатыри во второй раз,
Как ударились они мечами булатными,
А друг дружку не ранили,
Да не тронули сердца резвого,
Только мечи у них поломалися,
Полетели они через гривы лошадиные
Да на сыру землю.

Схватились тут богатыри главным боем,
Главным боем — рукопашным.
Бились-водились они первый час,
Бились-водились второй час,
Да уж бились-водились и третий час.

Тут по милости Божией, по счастью добрыниному,
У Ильи подвернулась права ноженька,
Ослабла у Ильи лева рученька,
Пал тут Илья на сыру землю,
И сел ему Добрыня на белу грудь.

Говорил ему Добрыня таковы слова:
— Уж ты гой еси, удалой добрый молодец!
Коего города, какой земли?
Какого отца сын, какой матери?
Как величают тебя по имени-отчеству?

Отвечал ему Илья Муромец с сырой земли:
— Кабы сидел я на твоей белой груди,
Не спросил бы я тебя ни родины, ни отчины,
А вспорол бы твою грудь белую,
Добрался бы до твоего ретива сердца.

Спрашивал тогда его Добрынюшка во второй раз,
Отвечал ему Илья той же речью.
А и спрашивал Добрыня в третий раз,
На третий раз говорил ему Илья Муромец:
— Старый казак я Илья Муромец,
Из города Мурома, из села Карачарова.

Соскочил тут Добрыня с его белой груди,
Брал Илью за руки белые,
Целовал его в уста сахарные,
Говорил таковы слова:
— Ты прости меня, Илья, в таковой вине,
Что сидел на твоей белой груди!

Тут Добрыня с Ильёй побраталися,
Крестами Божими тут они обменялися,
Стал у них Илья большой брат,
А Добрыня стал меньшой брат.

Вскочили они на добрых коней,
Поехали братцы названые в Рязань-город,
К родной добрыниной матушке,
Честной вдове Омельфе Тимофеевне.

Приехали братцы названые из чиста поля,
Встречает их Омельфа Тимофеевна,
Сажает за столы дубовые, за скатерти браные,
Илья с Добрыней едят-пьют, прохлаждаются.

Говорит тут Илья добрыниной матушке:
— Уж ты гой еси, Омельфа Тимофеевна!
Отпусти-ка ты Добрынюшку Никитича,
Отпусти его со мной в красный Киев-град.

Отпустила Добрыню добра матушка,
Да поехали Илья с Добрыней в красный Киев-град,
К пресветлому князю Владимиру,
Да взяли с собой добрынину матушку,
Честную вдову Омельфу Тимофеевну.

* * *

И вот, зажили Илья с Добрыней в Киеве, на службе у князя Владимира. Ездят они по чисту полю, врагов высматривают, землю Русскую от беды охраняют.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:07
Сообщение #53


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Добрыня и Маринка
В стольном в городе во Киеве
У славного сударь князя у Владимира
Три годы Добрынюшка стольничал,
А три годы Никитич приворотничал,
Он стольничал, чашничал девять лет,
На десятый год погулять захотел
По стольному городу по Киеву.
Взявши Добрынюшка тугой лук
А и колчан себе каленых стрел,
Идет он по широким по улицам,
По частым мелким переулочкам,
По горницам стреляет воробушков,
По повалушам стреляет он сизых голубей.
Зайдет в улицу Игнатьевску
И во тот переулок Маринин,
Взглянет ко Марине на широкий двор,
На ее высокие терема.
А у молоды Марины Игнатьевны,
У нее на хорошем высоком терему
Сидят тут два сизые голубя,
Над тем окошком косящатым,
Целуются они, милуются,
Желты носами обнимаются.
Тут Добрыне за беду стало,
Будто над ним насмехаются;
Стреляет в сизых голубей;
А спела ведь тетивка у туга лука,
Звыла да пошла калена стрела.
По грехам над Добрынею учинилося,
Левая нога его поскользнула,
Права рука удрогнула,
Не попал он в сизых голубей,
Что попал он в окошечко косящатое,
Проломил он оконницу стекольчатую,
Отшиб все причалины серебряные,
Расшиб он зеркало стекольчатое;
Белодубовы столы пошаталися,
Что питья медяные восплеснулися.
А втапоры Марине безвременье было,
Умывалася Марина, снаряжалася
И бросилася на свой широкий двор:
«А кто это, невежа, на двор заходил,
А кто это, невежа, в окошко стреляет?
Проломил оконницу мою стекольчатую,
Отшиб все причалины серебряные,
Расшиб зеркало стекольчатое».
И втапоры Марине за беду стало,
Брала она следы горячие молодецкие,
Набирала Марина беремя дров,
А беремя дров белодубовых,
Клала дровца в печку муравленую
Со темя следы горячими,
Разжигает дрова палящатым огнем,
И сама она дровам приговариват:
«Сколь жарко дрова разгораются
Со темя следы молодецкими,
Разгоралось бы сердце молодецкое
Как у молода Добрынюшки Никитьевича.
А и Божья крепко, вражья‑то лепко».
Взяла Добрыню пуще вострого ножа
По его по сердцу богатырскому:
Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,
Со полуночи Никитичу не уснется,
Он белого свету дожидается.
По его‑то щаски великия
Рано зазвонили ко заутреням.
Встает Добрыня ранешенько,
Подпоясал себе сабельку вострую,
Пошел Добрыня к заутрени;
Прошел он церкву соборную,
Зайдет ко Марине на широкий двор,
У высокого терема послушает.
А у молоды Марины вечеринка была,
А и собраны были душечки красны девицы,
Сидят и молоденьки молодушки,
Все были дочери отецкие,
Все тут были жены молодецкие.
Вшел он, Добрыня, во высок терем, ‑
Которые девицы приговаривают,
Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.
Втапоры Добрыня ни во что положил,
И к ним бы Добрыня в терем не пошел.
А стала его Марина в окошко бранить,
Ему больно пенять.
Завидел Добрыня он Змея Горынчата,
Тут ему за беду стало,
За великую досаду показалося;
Сбежал на крылечка на красная.
А двери у терема железные,
Заперлася Марина Игнатьевна,
А и молоды Добрыня Никитич млад
Ухватит бревно он в охват толщины,
А ударил он во двери железные недоладом,
Из пяты он вышиб вон,
И сбежал он на сени косящаты.
Бросилась Марина Игнатьевна
Бранить Добрыню Никитича:
«Деревенщина ты, детина, засельщина!
Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,
Проломил мою оконницу стекольчатую,
Ты расшиб у меня зеркало стекольчатое».
А бросится Змеища Горынчища,
Чуть его, Добрыню, огнем не спалил,
А и чуть молодца хоботом не ушиб,
А и сам тут Змей почал бранити его,
Больно пеняти:
«Не хочу я звати Добрынею, Не хочу величать Никитичем,
Называю те детиною деревенщиною,
‹Деревенщиною› и засельщиною;
Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,
Проломил ты оконницу стекольчатую,
Расшиб зеркало стекольчатое?»
Ему тута‑тко, Добрыне, за беду стало
И за великую досаду показалося;
Вынимал саблю вострую,
Воздымал выше буйны головы своей:
«А и хощешь ли тебе,
Змея, изрублю я В мелкие части пирожные,
Разбросаю далече по чистом полю?»
А и тут Змей Горынич, хвост поджав,
Да и вон побежал;
Взяла его страсть, так зачал…,
Околышки метал, по три пуда…
Бегучи, он, Змей, заклинается:
«Не дай Бог бывать ко Марине в дом,
Есть у нее не один я друг,
Есть лутче меня и повежливее».
А молода Марина Игнатьевна
Она высунулась по пояс в окно,
В одной рубашке без пояса;
А сама она Змея уговаривает:
«Воротись, мил надежа, воротись, друг!
Хошь, я Добрыню обверну клячею водовозною?
Станет‑де Добрыня на меня и на тебя воду возить;
А еще хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?»
Обвернула его, Добрыню, гнедым туром,
Пустила его далече во чисто поля,
А где‑то ходят девять туров,
А девять туров, девять братеников,
Что Добрыня им будет десятый тур,
Всем атаман золотые рога.
Безвестна не стало богатыря,
Молода Добрыни Никитьевича,
Во стольном в городе во Киеве.
А много‑де прошло поры, много времени,
А и не было Добрыни шесть месяцев, ‑
По‑нашему‑то, сибирскому, слывет полгода.
У великого князя вечеринка была,
А сидели на пиру честные вдовы,
И сидела тут Добрынина матушка,
Честна вдова Афимья Александровна,
А другая честна вдова, молода Анна Ивановна,
Что Добрынина матушка крестовая.
Промежу собою разговоры говорят,
Все были речи прохладные.
Ниоткуль взялась тут Марина Игнатьевна,
Водилася с дитятями княженецкими;
Она больно, Марина, упивалася,
Голова на плечах не держится,
Она больно, Марина, похваляется.
«Гой еси вы, княгини, боярыни!
Во стольном во городе во Киеве
А я нет меня хитрея, мудрея, ‑
А и я‑де обвернула девять молодцов,
Сильных могучих богатырей, гнедыми турами;
А и ноне я‑де опустила десятого,
Молодца Добрыню Никитьевича,
Он всем атаман золотые рога».
За то‑то слово изымается
Добрынина матушка родимая,
Честна вдова Афимья Александровна,
Наливала она чару зелена вина,
Подносила любимой своей кумушке,
А сама она за чарою заплакала:
«Гой еси ты, любимая кумушка,
Молода Анна Ивановна!
А и выпей чару зелена вина,
Поминай ты любимого крестника,
А и молода Добрыню Никитьевича, ‑
Извела его Марина Игнатьевна,
А и ноне на пиру похваляется».
Проговорит Анна Ивановна:
«Я‑де сама эти речи слышала,
А слышала речи ее похваленые».
A и молода Анна Ивановна
Выпила чару зелена вина,
А Марину она по щеке ударила,
Сшибла она с резвых ног,
А и топчет ее по белым грудям,
Сама она Марину больно бранит:
«А и сука ты,…, еретница…!
Я‑де тебе хитрея и мудренея,
Сижу я на пиру, не хвастаю,
А и хошь ли, я тебя сукой обверну?
А станешь ты, сука, по городу ходить,
А станешь ты, Марина, много за собой псов водить».
А и женское дело прелестивое,
Прелестивое, перепадчивое.
Обвернулася Маринка касаточкой,
Полетела далече во чисто поле,
А где‑то ходят девять туров, Девять братеников,
Добрыня‑то ходит десятый тур;
А села она на Добрыню, на правый рог,
Сама она Добрыню уговаривает:
«Нагулялся ты, Добрыня, во чистом поле,
Тебе чисто поле наскучило
И зыбучие болота напрокучили,
А и хошь ли, Добрыня, женитися?
Возьмешь ли, Никитич, меня за себя?» –
«А право, возьму, ей‑богу возьму!
А и дам те, Марина, поученьица,
Как мужья жен своих учат».
Тому она, Марина, не поверила,
Обвернула его добрым молодцем,
По‑старому, по‑прежнему,
Как бы сильным могучим богатырем,
Сама она обвернулася девицею;
Они в чистом поле женилися,
Круг ракитова куста венчалися.
Повел он ко городу ко Киеву,
А идет за ним Марина раскорякою.
Пришли они ко Марине на высок терем,
Говорил Добрынюшка Никитич млад:
«А и гой еси ты, моя молодая жена,
Молода Марина Игнатьевна!
У тебя в высоких хороших теремах
Нету Спасова образа,
Некому у тя помолитися,
Не за что стенам поклонитися.
А и чай моя вострая сабля заржавела?»
А и стал Добрыня жену свою учить, Он молоду Марину Игнатьевну,
Еретницу,…, безбожницу:
Он первое ученье – ей руку отсек,
Сам приговаривает:
«Эта мне рука не надобна,
Трепала она, рука, Змея Горынчища»;
А второе ученье – ноги ей отсек:
«А и эта‑де нога мне не надобна,
Оплеталася со Змеем Горынчищем»;
А третье ученье – губы ей обрезал
И с носом прочь:
«А и эти‑де мне губы не надобны,
Целовали они Змея Горынчища»;
Четвертое ученье – голову отсек
И с языком прочь:
«А и эта голова не надобна мне,
И этот язык не надобен,
Знал он дела еретические».


Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977. №9.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ДОБРЫНЯ И МАРИНКА"


Былина четвёртая, о том, как колдунья Маринка приворожила Добрыню Никитича.
Три года Добрынюшка стольничал, три года Добрынюшка чашничал, три года Добрыня у ворот стоял, стольничал-чашничал он девять лет. Может девять лет, а может девять дней — нам того неведомо, по-разному сказывают. Захотелось Добрыне погулять по стольному городу Киеву. Взял Добрыня тугой лук, взял колчан калёных стрел, да пошёл он по широким улицам, по узким проулочкам.
Заходил Добрыня в улицу Игнатьевскую, где жила Маринка Кайдаловна, еретица-безбожница. Взглянул он на терема маринкины высокие, а на тех теремах сидят два сизых голубя. Сидят они над резным окошечком, целуются-милуются, жёлтыми носами обнимаются.
Добрыне то за беду стало, будто над ним они насмехаются, вынимал Добрыня стрелку калёную, нацелился в сизых голубей. Спела тетива у туга лука, пошла стрелка калёная, да по грехам с Добрыней беда приключилась: левая нога у него поскользнулась, правая рука у него дрогнула. Не попал Добрыня в голубков, а попал в резное окошечко. Разбил он цветные наличники, проломил окошко стекольчатое, картинки все у Маринки по стенам закачалися, столы белодубовые зашаталися.
А Маринке то не ко времени пришлось — умывалась она, снаряжалась. Выскочила Маринка на крыльцо, говорила таковы слова:
— Что за невежа ко мне на двор заходил? Кто стрелял в окошечки резные, разбил цветные наличники, проломил стёклушки хрустальные?
Брала Маринка острый нож, срезала горячие следы добрынины, приговаривала:
— Как я режу следики молодецкие, так будет резать сердце у Добрынюшки Никитича.
Скорым-скоро затопила она печь кирпичную, метала в нее следики добрынины, сама приговаривала:
— Как горят следики молодецкие, так гореть будет по мне сердце Добрыни Никитича.
Загорелось у Добрыни сердце молодецкое по Маринке. С вечера Добрыня не ест, не пьёт, до утра не спит, всё свету белого дожидается.
Чуть свет зазвонили к заутрене, вставал Добрыня ранёшенько, пошёл Добрыня к заутрене. Прошёл мимо церкви соборной, да прямо на Маринкин двор. А Маринка из окошка выглядывает, да ну его из окошка бранить. То Добрыне за беду стало, взошёл он на крыльцо красное, а там двери железные, заперлась Маринка в тереме. Схватил Добрыня бревно в обхват толщиной, ударил в двери железные, расшиб их в щепы мелкие.
Выбегал тут из терема Маринкин милый друг, Тугарин Змеевич, набросился на Добрыню Никитича. Говорит Тугарин таковы слова:
— Не Добрыня ты, а мужичина-деревенщина! Почто разбил резное окошечко, почто вышиб двери железные?
Добрыне то за беду стало, вынимал он саблю острую, замахнулся на злого Тугарина:
— А не хошь ли, Тугарин Змеевич, изрублю я тебя на части мелкие пирожные, разметаю по чисту полю?
Тугарин испугался тут, побежал из терема, хвост поджав, говорил таковы слова:
— Не бывать мне теперь у Маринки Кайдаловны. Есть у неё теперь милый друг получше меня, повежливей.
А молодая Маринка Кайдаловна высунулась в окошко по пояс да кричит Тугарину:
— Воротись, Тугарин Змеевич, воротись, милый друг! Велишь, я Добрыню оберну водовозной клячею? Будет он нам воду возить. Велишь — оберну его гнедым туром?
Обернула она Добрыню гнедым туром, пустила его в чисто поле, где ходят еще девять туров, удалых добрых молодцев. Там Добрыня стал десятый тур, атаман-золотые рога.
Много с тех пор прошло времени, мало ли — всего шесть месяцев, а по-другому сказать, полгода. Был у князя Владимира пир-вечеринка, да сидели на том пиру честные вдовы — добрынина матушка Омельфа Тимофеевна, да молодая вдова Анна Ивановна, добрынина крёстная матушка.
Взялась ниоткуда тут Маринка-безбожница, упивалась она, объедалась, стала на пьяную голову похваляться:
— Ай же вы, княгини-боярыни! Никого нет в стольном граде Киеве меня хитрей да мудрее. Обернула я девять добрых молодцев гнедыми турами. А последнего обернула Добрыню Никитича, он им всем атаман-золотые рога.
Заплакала тут добрынина матушка, наливала чару зелена вина, говорила Анне Ивановне:
— Ай же ты, любимая кумушка, поминай сыночка моего родимого, крестника твоего милого! Извела его Маринка Кайдаловна!
Добрынина крёстная матушка Анна Ивановна те речи запомнила, на другой день пошла к Маринке-безбожнице. Села за печной столб, клюкой стучит, сама кричит:
— Эй, Маринка, злая безбожница! Ты за что обернула Добрыню гнедым туром? Оберни-ка его назад добрым молодцем, а не то я тебя оберну кобылой водовозною — будет на тебе весь Киев воду возить.
Маринка не испугалася, говорила тогда Анна Ивановна:
— Оберну я тебя собакой подворотною.
Испугалась тут Маринка, побежала в чисто поле, обернула всех гнедых туров в добрых молодцев, а атамана — в Добрыню Никитича. Говорила ему таковы слова:
— Нагулялся ты, Добрыня, в чистом поле, набегался. Не хочешь ли нынче жениться? Возьмёшь меня замуж?
Отвечал ей Добрыня:
— Ах ты, Маринка Кайдаловна, безбожница, насмехаешься!
Вынул саблю острую и отсёк ей буйну голову. На том Маринкины пакости и кончились.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:12
Сообщение #54


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Добрыня и Василий Казимирович
У ласкова князя Владимира
У солнышка у Сеславьича
Было столованье – почестный пир
На многих князей, бояров
И на всю поляницу богатую,
И на всю дружину на храбрую.
Он всех поит и всех чествует,
Он‑де всем‑де, князь, поклоняется;
И в полупиру бояре напивалися,
И в полукушаньях наедалися.
Князь по гриднице похаживат,
Белыми руками помахиват,
И могучими плечами поворачиват,
И сам говорит таковы слова:
«Ой вы гой еси, мои князья и бояре,
Ой ты, вся поляница богатая,
И вся моя дружина храбрая!
Кто бы послужил мне, князю, верой‑правдою,
Верой‑правдою неизменною?
Кто бы съездил в землю дальнюю,
В землю дальнюю, Поленецкую,
К царю Батуру Батвесову?
Кто бы свез ему дани‑пошлины
За те годы за прошлые,
И за те времена – за двенадцать лет?
Кто бы свез сорок телег чиста серебра?
Кто бы свез сорок телег красна золота?
Кто бы свез сорок телег скатна жемчуга?
Кто бы свез сорок сороков ясных соколов?
Кто бы свез сорок сороков черных соболей?
Кто бы свез сорок сороков черных выжлоков?
Кто бы свез сорок сивых жеребцов?»
Тут больший за меньшего хоронится,
Ни от большего, ни от меньшего ответа нет.
Из того только из места из середнего
И со той скамейки белодубовой
Выступал удалой добрый молодец
На свои на ноженьки на резвые,
На те ли на сапожки зелен сафьян,
На те ли каблучки на серебряны,
На те ли гвоздички золочены,
По имени Василий сын Казимерский.
Отошедши Василий поклоняется,
Говорит он таковы слова:
«Ой ты гой еси, наш батюшко Владимир‑князь!
Послужу я тебе верой‑правдою,
Позаочи‑в‑очи не изменою;
Я‑де съезжу в землю дальнюю,
В дальнюю землю Поленецкую
Ко тому царю Батуру ко Батвесову;
Я свезу твои дани‑пошлины
За те годы, годы прошлые,
За те времена – за двенадцать лет.
Я свезу твое золото и серебро,
Я свезу твой скатной жемчуг,
Свезу сорок сороков ясных соколов,
Свезу сорок сороков черных соболей,
Свезу сорок сороков черных выжлоков,
Я свезу сорок сивых жеребцов».
Тут Василий закручинился
И повесил свою буйну голову,
И потупил Василий очи ясные
Во батюшко во кирпищат пол.
Надевал он черну шляпу, вон пошел
Из того из терема высокого.
Выходил он на улицу на широку,
Идет по улице по широкой;
Навстречу ему удалый добрый молодец,
По имени Добрыня Никитич млад.
Пухову шляпу снимал, низко кланялся:
«Здравствуешь, удалый добрый молодец,
По имени Василий сын Казимерский!
Что идешь ты с пиру невеселый?
Не дошло тебе от князя место доброе?
Не дошла ли тебе чара зелена вина?
Или кто тебя, Василий, избесчествовал?
Или ты захвастался куда ехати?»
И тут Василий ровно бык прошел.
Забегат Добрынюшка во второй раз;
Пухову шляпу снимал, низко кланялся:
«Здравствуешь, удалый добрый молодец,
Ты по имени Василий сын Казимерский!
Что идешь ты с пиру невеселый,
И невесел идешь ты, нерадошен?
Не дошло ль те, Василий, место доброе?
Не дошла ль от князя чара зелена вина?
Али ты захвастался, Василий, куда ехати?»
И тут Василий ровно бык прошел.
Забегат Добрынюшка в третий‑де раз;
Пухову шляпу снимат, низко кланется:
«Здравствуешь, удалый добрый молодец,
По имени Василий сын Казимерский!
Что ты идешь с пиру невеселый,
Невесел ты идешь с пиру, нерадошен?
Не дошло ль тебе, Василий, место доброе
Не дошла ль тебе чара зелена вина?
Али кто тебя, Василий, избесчествовал?
Али ты захвастался куда ехати?
Я не выдам тебя у дела ратного
И у того часу скоро‑смертного!»
И тут Василий возрадуется.
Сохватал Добрыню он в беремячко,
Прижимат Добрынюшку к сердечушку
И сам говорит таковы слова:
«Гой еси, удалой добрый молодец,
По имени Добрыня Никитич млад!
Ты, Добрыня, будь большой мне брат,
А я, Василий, буду меньшой брат:
Я у ласкова князя Владимира
На беседе на почестныя,
На почестныя, на большом пиру
Я захвастался от князя съездити
Во ту во землю во дальнюю
Ко царю Батуру ко Батвесову,
Свезти ему дани‑выходы
За те годы – за двенадцать лет:
Свезти туда злато, серебро,
Свезти туда скатный жемчуг,
Свезти сорок сороков ясных соколов,
Свезти сорок сороков черных соболей,
Свезти сорок сороков черных выжлоков,
Свезти сорок сивых жеребцов».
И проговорит Добрыня Никитич млад:
«Не возьмем везти от князя от Владимира,
Не возьмем от него дани‑пошлины;
Мы попросим от собаки Батура Батвесова,
Мы попросим от него дани‑пошлины».
И тут молодцы побратались,
Воротились назад ко князю Владимиру,
Идут они в палаты белокаменны;
Крест кладут по‑писаному,
Поклон ведут по‑ученому,
Поклоняются на все стороны:
«Здравствуешь, Владимир‑князь,
И со душечкой со княгинею!»
Князьям‑боярам на особицу.
И проговорит ласковый Владимир‑князь:
«Добро пожаловать, удалы добры молодцы,
Ты, Василий сын Казимерский,
Со Добрынюшкой со Никитичем!
За один бы стол хлеб‑соль кушати!»
Наливает князь чары зелена вина,
Не малы чары – в полтора ведра,
Подает удалым добрым молодцам
Принимают молодцы единой рукой,
Выпивают чары единым духом,
И садятся на скамеечки дубовые,
Сами говорят таковы слова:
«Гой еси, ласковый Владимир‑князь!
Не желаем мы везти от тебя дани‑пошлины;
Мы желаем взять от Батура от Батвесова,
Привезти от него дани пошлины
Ласкову князю Владимиру.
И садись ты, ласковый Владимир‑князь,
Садись ты за дубовый стол,
И пиши ты ярлыки скорописчаты:
«Дай ты мне, собака, дани‑пошлины
За те годы за прошлые,
И за те времена – за двенадцать лет,
И дай ты нам злата‑серебра,
И дай ты нам скатна жемчуга,
И дай ты нам ясных соколов,
И дай ты нам черных соболей,
И дай ты нам черных выжлоков,
И дай ты нам сивых жеребцов».
Подает ласковый Владимир‑князь
Удалым молодцам ярлыки скорописчаты;
И берет Василий Казимерский.
И кладет ярлыки во карманчики;
И встают молодцы на резвы ноги,
Сами говорят таковы слова:
«Благослови нас, ласковый Владимир‑князь,
Нам съездить в землю Поленецкую»
И выходили молодцы на красно крыльцо,
Засвистали молодцы по‑соловьиному,
Заревели молодцы по‑звериному.
Как из далеча, далеча, из чиста поля
Два коня бегут, да два могучие
Со всею сбруею богатырскою.
Брали молодцы коней за шелков повод
И вставали в стременушки гольяшные,
И садились во седелышки черкасские.
Только от князя и видели,
Как удалы молодцы садилися,
Не видали, куда уехали:
Первый скок нашли за три версты,
Другой скок нашли за двенадцать верст,
Третий скок не могли найти.
Подбегают они в землю дальнюю,
В землю дальнюю, Поленецкую,
Ко тому царю Батуру ко Батвесову,
Ко тому ко терему высокому.
Становилися на улицу на широку,
Скоро скакивали со добрых коней;
Ни к чему коней не привязывали,
Никому коней не приказывали,
Не спрашивали они у ворот приворотников,
Не спрашивали они у дверей придверников,
Отворяли они двери на пяту,
Заходили во палату белокаменну;
Богу молодцы не молятся,
Собаке Батуру не кланяются,
Сами говорят таковы слова:
«Здравствуешь, собака, царь Батур!
Привезли мы тебе дани‑пошлины
От ласкова князя Владимира».
И вынимат Василий Казимерский,
Вынимат ярлыки скорописчаты
Из того карману шелкового
И кладет на дубовый стол:
«Получай, собака, дани‑пошлины
От ласкова князя Владимира».
Распечатывал собака Батур Батвесов,
Распечатывал ярлыки скорописчаты,
А сам говорил таковы слова:
«Гой еси, Василий сын Казимерский,
Отсель тебе не уехати!»
Отвечат Василий сын Казимерский:
«Я надеюсь на Мати чудную Пресвятую Богородицу,
Надеюсь на родимого на брателка,
На того ли братца на названого,
На Добрыню ли на Никитича».
Говорит собака Батур таковы слова:
«Поиграем‑те‑ко, добры молодцы, костью‑картами!»
Проговорит Василий сын Казимерский:
«Таковой игры я у те не знал здесь,
И таковых людей из Киева не брал я».
И стал Батур играть костью‑картами
Со младым Добрынею Никитичем.
Первый раз собака не мог обыграть,
Обыграл Добрыня Никитич млад.
И второй раз собака не мог обыграть,
Обыграл его Добрыня Никитич млад.
И в третий раз собака не мог обыграть,
Обыграл его Добрыня Никитич млад.
Тут собаке за беду стало,
Говорит Батур, собака, таковы слова:
«Что отсель тебе, Василий, не уехати!»
Проговорит Василий сын Казимерский:
«Я надеюся на Мати Пресвятую Богородицу
Да надеюсь на родимого на брателка,
На того на братца названого,
На того Добрыню Никитича!»
Говорит собака таковы слова:
«Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский,
Станем мы стрелять за три версты,
За три версты пятисотные,
В тот сырой дуб кряковистый,
Попадать в колечко золоченое».
И проговорит Василий сын Казимерский:
«А такой стрельбы я у тебя не знал,
И таковых людей не брал из Киева».
Выходил собака на красно крыльцо,
Зычал‑кричал зычным голосом:
«Гой еси вы, слуги мои верные!
Несите мне‑ка тугой лук
И несите калену стрелу!»
Его тугой лук несут девять татаринов,
Калену стрелу несут шесть татаринов.
Берет собака свой тугой лук
И берет калену стрелу;
Натягает собака свой тугой лук
И кладет стрелу на тетивочку;
И стреляет он за три версты,
За три версты пятисотные.
Первый раз стрелил – не дострелил,
Второй раз стрелил – перестрелил,
Третий раз стрелил – не мог попасть.
И подает свои тугой лук Добрынюшке,
Добрынюшке Никитичу,
И подает калену стрелу.
Стал натягивать Добрыня тугой лук,
И заревел тугой лук, как лютые звери,
И переламывал Добрыня тугой лук надвое.
И бросил он тугой лук о сыру землю,
Направлял он калену стрелу наперед жалом,
И бросал он стрелу за три версты,
За три версты пятисотные,
И попадал в сырой дуб кряковистый,
В то колечко золочено:
Разлетался сырой дуб на драночки.
И тут собаке за беду стало,
За великую досаду показалося;
Говорит собака таковы слова:
«Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский,
Что отсель тебе не уехати!»
Проговорит Василий сын Казимерский:
«Я надеюсь на Пречистую Богородицу
Да надеюсь на родимого на брателка,
Да на того братца названого,
На того Добрыню Никитича».
Проговорит собака царь Батур:
«Да нельзя ли с вами, молодцы, побороться?»
Проговорит Василий сын Казимерский;
«Я такой борьбы, собака, не знавывал,
Таковых людей не брал из Киева».
И тут собаке за беду стало:
Он кричал, зычал, собака, зычным голосом,
Набежало татар и силы‑сметы нет.
И выходил Добрыня на улицу на широку,
И стал он по улочке похаживать.
Схватились за Добрыню три татарина:
Он первого татарина взял – разорвал,
Другого татарина взял – растоптал,
А третьего татарина взял за ноги,
Стал он по силе похаживать,
Зачал белыми руками помахивать,
Зачал татар поколачивать:
В одну сторону идет – делат улицу,
Вбок повернет – переулочек.
Стоял Василий на красном крыльце,
Не попало Василью палицы боевыя,
Не попало Василью сабли вострыя,
Не попало ему копья мурзамецкого –
Попала ему ось белодубова,
Ось белодубова семи сажен;
Сохватал он ось белодубову,
Зачал он по силе похаживать
И зачал татар поколачивать.
Тут собака испужается,
По подлавке наваляется;
Выбегал собака на красно крыльцо,
Зычал, кричал зычным голосом:
«Гой еси, удалы добры молодцы!
Вы оставьте мне хоть на приплод татар,
Вы оставьте мне татар хоть на племена!»
Тут его голосу молодцы не слушают.
Зычит, кричит собака зычным голосом:
«Я отдам ласкову князю Владимиру,
Отдам ему дани и пошлины
За те годы за прошлые,
За те времена – за двенадцать лет,
Отдам сорок телег красна золота,
Отдам сорок телег скатна жемчуга,
Отдам сорок телег чиста серебра,
Отдам сорок сороков ясных соколов,
Отдам сорок сороков черных соболей,
Отдам сорок сороков черных выжлоков,
Отдам сорок сивых жеребцов».
Тут его молодцы послушались,
Бросали худой бой о сыру землю;
Идут они ко высоку нову терему,
Выдает им собака дани‑пошлины,
Насыпает тележки златокованые,
Отправляет в стольный Киев‑град
Ко ласкову князю Владимиру,
И ко солнышку ко Сеславьеву.
Тут садились добры молодцы на добрых коней,
Вставали в стременышки гольяшные
И садились в седелышки черкасские.
И поехали молодцы в свою сторону,
Ко ласкову князю Владимиру.
Едут ко высоку нову терему,
Становятся на улицу на широку;
Воходят во палату белокаменну,
Крест кладут по‑писаному,
Поклон ведут по‑ученому:
«Здравствуешь, ласковый Владимир‑князь!» –
«Добро жаловать, удалы добры молодцы!»
Он садит их на скамейки на дубовые,
Наливает чары зелена вина,
Не малые чары – в полтора ведра,
Подает удалым добрым молодцам.
Принимают добры молодцы единой рукой,
Выпивают добры молодцы единым духом.
На резвы ноги стают, низко кланяются.
«Ой ты гой еси, ласковый Владимир‑князь,
Привезли мы тебе дани‑пошлины,
От собаки Батура Батвесова!»
Кланяется им ласковый Владимир‑князь,
Кланяется до сырой земли:
«Спасибо вам, удалы добры молодцы,
Послужили вы мне верой‑правдою,
Верой‑правдою неизменною!»

Источник: Былины и песни Южной Сибири: Собрание С. И. Гуляева. Новосибирск, 1952. №10.


ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ДОБРЫНЯ И ВАСИЛИЙ КАЗИМИРОВИЧ"

Былина третья, о том, как Добрыня и Василий Казимирович выиграли дань у царя Бутеяна Батвесова.
У ласкова князя Владимира, у солнышка Всеславьевича было столованье-почестной пир на многих князей-бояр, на всю дружину храбрую. Князь Владимир всех поит, всех чествует, всем он, князь, поклоняется.
Говорит князь Владимир таковы слова:
— Ой вы гой еси, мои князья и бояре! Ой ты, вся моя дружина храбрая! Кто бы послужил мне верой-правдою, кто бы съездил в землю дальнюю, в Поленецкую? Кто отвёз бы царю Бутеяну Батвесову дани-пошлины? Не плачены те дани за прошлые годы, за нынешние, всего за двенадцать лет. Кто бы свёз сорок телег чиста серебра, да сорок телег красна золота, да сорок телег скатна жемчуга? Кто бы свёз сорок сороков чёрных соболей, да сорок сивых жеребцов?
Тут большой хоронится за среднего, средний за меньшего, а с меньшего и спросу нет. Вдруг из места из среднего, со скамеечки со белодубовой встаёт знатный боярин Василий Казимирович. Встаёт он на ножки резвые, на сапожки зелён сафьян, на каблучки серебряные, на гвоздички золочёные. Говорит он Владимиру таковы слова:
— Ой ты гой еси, государь наш, князь Владимир! Послужу я тебе верой-правдою, съезжу-ка я в землю дальнюю Поленецкую. Отвезу Бутеяну Батвесову дани за прошлые годы, за нынешние, всего за двенадцать лет.
Пошёл Василий с пира домой невесело, по широкой улице киевской ступает, пригорюнившись. Встречает его удалой добрый молодец Добрыня Никитич, говорит таковы слова:
— Здравствуй, боярин Василий Казимирович! Что идёшь ты по улице невесел, буйну голову повесил? Что ясны очи в сыру землю утопил?
Отвечает ему Василий Казимирович:
— Как же мне, Добрынюшка, не горевать, не печалиться? Был я на пиру у князя Владимира, да вызвался ехать в землю дальнюю Поленецкую, везти царю Бутеяну Батвесову дани-пошлины за двенадцать лет. Много народу русского ездило в землю проклятую, да немного назад вернулось.
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Не горюй, боярин Василий Казимирович! Поеду я с тобою в товарищах. Не возьмём мы от князя Владимира ни злата, ни серебра, ни сорок сороков, ни сорок жеребцов. Возьмём мы с собаки Батвесова дани-пошлины за двенадцать лет.
Приходили боярин с богатырём к князю Владимиру в палаты белокаменные, крест клали по-писаному, поклон вели по-учёному, говорили ему таковы слова:
— Ай же солнышко-князь стольно-киевский! Ай молодая княгиня Апраксия! Не возьмём мы везти от тебя дани-пошлины! А возмём мы с собаки царя Бутеяна Батвесова дани-пошлины за двенадцать лет.
Наливал им Владимир по чаре зелена вина, не по малой чаре — полтора ведра, разводил медами стоялыми, подносил храбрым посланникам. Брали посланники чарочки одной рукой, выпивали одним духом.
Писал Владимир ярлыки скорописчатые, мол, «Давай нам, собака Бутеян Батвесович, дани-пошлины за двенадцать лет. Дай нам злата, серебра, да скатна жемчуга, дай сорок сороков чёрных соболей, да сорок сивых жеребцов».
Вставали молодцы на резвы ноженьки, выходили молодцы на красное крыльцо. Засвистали молодцы по-соловьиному, закричали они по-звериному, прибежали из чиста поля два коня могучих, богатырских. Брали они коней за повод шёлковый, ногу ставили в стремя железное, садились в сёдлышки черкасские — только молодцов и видели. Поскакали они за горы Сорочинские, в землю Поленецкую, в царство Бутеяна Батвесова.
Приезжали Василий с Добрыней в землю Поленецкую, к царю Бутеяну на широкий двор. Скорым-скоро с коней они соскакивали, ни к чему коней не привязывали, не спрашивали у ворот привратников, не спрашивали у дверей придверников, отворяли они двери настежь, проходили в палаты белокаменные. Богу поганому молодцы не молятся, собаке Бутеяну не кланяются, вынимают они ярлыки скорописчатые, говорят они таковы слова:
— Вот тебе, собака Бутеян, дани-пошлины за двенадцать лет.
Прочитал Бутеян ярлыки и отвечает добрым молодцам:
— Ай же ты, боярин Василий Казимирович! Теперь тебе отсюда не вернуться на святую Русь. Не слышать тебе боле звона колокольного, не слышать чтенья-пения церковного.
Говорит ему тогда Василий Казимирович:
— Надеюсь я на Христа Спасителя, на Пресвятую Богородицу, да на товарища моего, Добрыню Никитича. Поиграем-ка мы с тобой, собака, в шахматы.
Сел Добрыня играть с Бутеяном в шахматы. Первый раз сыграли — выиграл Добрыня, второй раз сыграли — опять выиграл Добрыня, и в третий раз выиграл Добрыня. То Бутеяну не понравилось, говорил он таковы слова:
— Ах ты, боярин Василий Казимирович! Будем мы стрелять за три версты в сырой дуб крякновистый, попадать будем в колечко злачёное. Эй, слуги мои, татары верные! Несите-ка из погреба мой царский лук.
Пошли татары в погреба глубокие, достали тугой царский лук, несут тот лук четыре татарина. Брал Добрыня тот лук, тетивочку натягивал, разрывал царский лук на щепы мелкие, говорил таковы слова:
— Негодный лучишко, мусорный. Нечем добру молодцу повыстрелить.
Пошёл Добрыня на двор, отвязал свой лук богатырский от стремени булатного. А на том луке богатырском на тупом конце приделаны были гусли яровчатые, не для красы-басы, а для утехи молодецкой. Как стал Добрыня на тех гусельках поигрывать, татары уши развесили — не слышали такой игры вовек.
Выбрал царь Бутеян триста лучших стрельцов из татар, из трёхсот выбрал тридцать наилучших, из тридцати взял трёх самолучших стрельцов, да велел им стрелять за три версты в сырой дуб крякновистый, в колечко злачёное. Первый стрелял — недострелил, второй стрелял — перестрелил, третий стрелял — промахнулся.
Стал Добрыня стрелять. Первый раз стрельнул — попал в колечко злачёное, второй раз стрельнул — опять попал в колечко. Третий раз натянул Добрыня свой лук пуше прежнего, пустил стрелу калёную, ударила стрела в сырой дуб крякновистый, разлетелся тот дуб в щепы мелкие.
Бутеяну такое дело не понравилось, говорил он таковы слова:
— Ай же вы, богатыри русские! А кто из вас горазд бороться об одной ручке? Выходите-ка на мой широкий двор, поборитесь с моими борцами татарскими, силушки великой отведайте.
Выбрал Бутеян триста лучших борцов, из трёхсот выбрал тридцать наилучших, из тридцати взял трёх самолучших борцов татарских, напустил их на Добрынюшку Никитича.
Стал Добрынюшка по широкому двору похаживать, на борцов татарских посматривать. А борцы-то — в плечах у них косая сажень, между глаз — целая пядень, а голова — что пивной котёл. Стали татары по широкому двору похаживать, стали Добрынюшку Никитича поталкивать. А Добрыня научен был крутой метать, да на ручки противника не прихватывать. Стал он татар покручивать, по широкому двору раскидывать.
Пошли тогда на Добрыню татары десятками, закричал тут Добрыня Никитич:
— Где же вы, славные могучие русские богатыри? Не сносить мне буйной головушки, не бывать мне больше на святой Руси, не видать славного города Киева.
Разгорелось тут сердце его молодецкое, разошлось плечо богатырское, схватил Добрыня одного татарина за ноги, стал он тем татарином помахивать, силу татарскую к воротам раскидывать. Крутит татарином, да приговаривает:
— Ты, татарин, жилками не порвись, костями, поганый, не переломись.
Как увидел то Василий Казимирович, выбегал он на широкий двор. Не нашлось ему сабли острой, не нашлось палицы булатной, схватил Василий ось железную тележную, стал он той осью покручивать, стал татар осью поучивать.
Увидал тут Бутеян Батвесович, что худо дело татарское, выбегал на широкий двор, закричал, собака, зычным голосом:
— Ай же вы, богатыри русские! Вы оставьте мне хоть на приплод татар! Отдам я вам дани-пошлины за двенадцать лет.
Добры молодцы его послушались, перестали татар бить, пошли к высокому терему. Насыпал им Бутеян сорок телег красна золота, сорок телег чиста серебра, да сорок телег скатна жемчуга. Навалил поганый сорок сороков чёрных соболей, вывел сорок сивых жеребцов.
Садились добры молодцы на богатырских коней, поехали в стольный Киев-град, повезли телеги татарские.
Приехали в стольный Киев-град, вошли в палаты княжеские белокаменные. Крест кладут по-писанному, поклон ведут по-учёному, на все четыре стороны, князю с княгиней в особинку. Говорит им Владимир-князь:
— Добро пожаловать, боярин Василий Казимирович и богатырь Добрыня Никитинец!
Усаживает он их за столы дубовые, наливает им чары зелена вина, не малые чары — полтора ведра. Принимают вино добры молодцы одной рукой, выпивают вино одним духом, на резвы ноги встают, низко кланяются, говорят Владимиру таковы слова:
— Ой ты гой еси, ласковый князь Владимир! Привезли мы тебе телеги ордынские, все дани-пошлины за прошлые годы, за нынешние, за двенадцать лет, от собаки Бутеяна Батвесова.
Кланяется им ласковый князь Владимир до самой земли, говорит добрым молодцам:
— Спасибо вам, удалые добры молодцы! Послужили вы мне верой-правдою, верой-правдою неизменною.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:22
Сообщение #55


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Бой Добрыни с Дунаем
Еще ездил Добрынюшка во всей земли,
Еще ездил Добрынюшка по всей страны;
А искал собе Добрынюшка наездника,
А искал собе Добрыня супротивника:
Он не мог же найти себе наездничка,
Он не мог же найти себе сопротивничка.
Он поехал во далече во чисто поле,
Он завидял, где во поле шатер стоит.
А шатер‑де стоял рытого бархата;
На шатри‑то‑де подпись была подписана,
А подписано было со угрозою:
«А еще кто к шатру приедет, – дак живому не быть,
А живому тому не быть, прочь не уехати».
А стояла в шатре бочка с зеленым вином;
А на бочке‑то чарочка серебряна,
А серебряна чарочка позолочена,
А не мала, не велика, полтора ведра.
Да стоит в шатри кроваточка тесовая;
На кроваточке перинушка пуховая,
А слезывал‑де Добрынюшка со добра коня,
Наливал‑де он чару зелена вина.
Он перву‑ту выпил чару для здоровьица,
Он втору‑ту выпил для весельица,
А он третью‑ту выпил чару для безумьица,
Сомутились у Добрынюшки очи ясные,
Расходились у Добрынюшки могучи плеча.
Он разорвал шатер дак рытого бархату,
Раскинал он‑де по полю по чистому,
По тому же по раздольицу широкому;
Распинал‑де он бочку с зеленым вином,
Растоптал же он чарочку серебряну;
Оставил кроваточку только тесовую,
А и сам он на кроваточку спать‑де лег.
Да и спит‑то Добрынюшка нонче суточки,
Да и спит‑де Добрыня двои суточки,
Да и спит‑де Добрынюшка трои суточки,
Кабы едет Дунай сын Иванович,
Он и сам говорыт дак таковы слова:
«Кажись, не было не бури и не падеры, ‑
А все мое шатрышко развоевано,
А распинана бочка с зеленым вином,
И растоптана чарочка серебряна,
А серебряна чарочка позолочена,
А оставлена кроваточка только тесовая,
На кроваточке спит удалой добрый молодец».
Сомутились у Дунаюшки очи ясные,
Разгорело у Дуная да ретиво сердцо,
Закипела во Дунае кровь горючая,
Расходилися его дак могучи плеча.
Он берет же свою дак сабельку вострую,
Замахнулся на молодца удалого;
А и сам же Дунаюшко що‑то прираздумался:
«А мне сонного‑то убить на место мертвого;
А не честь моя хвала будет богатырская,
А не выслуга будет молодецкая».
Закричал‑то Дунаюшко громким голосом,
Ото сну‑де Добрынюшка пробужается,
Со великого похмельица просыпается.
А говорыт тут Дунаюшко сын Иванович!
«Уж ты ой еси, удаленький добрый молодец!
Ты зачем же разорвал шатер дак рыта бархата;
Распинал ты мою боченьку с зеленым вином;
Растоптал же ты чарочку мою серебряну,
А серебряну чарочку позолочену,
Подаренья была короля ляховинского?»
Говорыт тут Добрынюшка Никитич млад:
«Уж ты ой еси, Дунаюшко сын ты Иванович!
А вы зачем же пишете со угрозами,
Со угрозами пишете со великими?
Нам бояться угроз дак богатырскиех,
Нам нечего ездить во поле поляковать».
Еще тут, молодцы, они прирасспорили,
А скочили, молодцы, они на добрых коней,
Как съезжаются удаленьки добры молодцы;
А они билися ведь палочками буёвыми,
Рукояточки у палочек отвернулися,
Они тем боем друг дружку не ранили.
Как съезжаются ребятушки по второй‑де раз;
Они секлися сабельками вострыми,
У них вострые сабельки исщербалися,
Они тем боём друг дружку не ранили.
А съезжаются ребятушки во третий раз;
А кололися копьями‑де вострыми ‑
Долгомерные ратовища по семь сажен,
По насадочкам копьица свернулися,
Они тем боём друг дружку не ранили.
А тянулися тягами железными
Через те же через гривы лошадиные,
А железные тяги да изорвалися,
Они тем боём друг дружку не ранили.
Соскочили ребятушки со добрых коней
А схватилися плотным боем, рукопашкою,
А еще борются удаленьки добрые молодцы,
А еще борются ребятушки двои суточки,
А и борются ребятушки трои суточки;
По колен они в землю да утопталися,
Не которой один друга не переборет.
Там ездил стары казак по чисту полю;
А и был с им Алешенька Попович‑от,
Да и был с им Потык Михайло Долгополович.
Говорыт тут стары казак Илья Муромец:
«Мать сыра да земля дак потряхается,
Где‑то борются удалы есть добрые молодцы».
Говорыт тут стары казак Илья Муромец:
«Нам Алешеньку послать – дак тот силой лёгок;
А Михайла послать – дак неповоротливый,
А во полах‑де Михайло заплетется же;
А и ехать будет мне самому, старому;
Как два русских‑де борются, надо разговаривать,
А и русский с неверным, дак надо помощь дать,
А два же нерусских, дак надо прочь ехать».
А поехал стары казак Илья Муромец;
Он завидел‑де на поле на чистоем
Еще борются удалы‑то добры молодцы.
А подъезжает стары казак Илья Муромец,
Говорит тут Дунаюшко сын Иванович:
«Воно едет стары казак Илья Муромец,
А стары‑то казак мне‑ка приятель‑друг,
А он пособит убить в поле неприятеля».
А говорит‑то Добрынюшка Никитич млад:
«А евоно едет стары казак Илья Муромец;
А стары‑то казак мне как крестовый брат,
А мне пособит убить в поле татарина».
А приезжает стары казак Илья Муромец,
Говорыт‑то стары казак таковы слова:
«Уж вы ой еси, удаленьки добрые молодцы!
Вы об чем же бьитесь, да об чем вы боретесь?»
Говорит‑то Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты ой еси, стары казак Илья Муромец!
Как стоял у меня шатер в поле рытого бархату,
А стояла в шатри бочка с зеленым вином;
А на бочке‑то чарочка серебряна,
И серебряна чарочка позолочена,
И не мала, не велика – полтора ведра,
Подареньице короля было ляховинского.
Он разорвал шатер мой рытого бархату,
А раскинал‑де по полю по чистому,
По тому же по раздольицу широкому;
Распинал он‑де бочку с зеленым вином;
Растоптал он же чарочку серебряну,
А серебряную чарочку позолочену».
А говорит‑то стары казак Илья Муромец;
«Ты за это, Добрынюшка, не прав будешь».
Говорит‑то Добрынюшка таковы слова:
«Уж ты ой еси, старый казак Илья Муромец!
Как стоял у него шатер в поле рытого бархата;
А на шатри‑то‑де подпись была подписана,
И подписана подрезь была подрезана,
И подрезано было со угрозою:
«Еще хто к шатру приедет, – живому тому не быть,
Живому‑де не быть, прочь не уехати», ‑
Нам боеться угроз дак богатырскиех,
Нам нечего ездить‑делать во полё поляковать».
А говорыт тут стары казак Илья Муромец:
«Ты за это, Дунаюшко, не прав будешь;
А ты зачем же ведь пишешь со угрозами?
А мы поедем‑ко тепериче в красен Киев‑град.
А мы поедем ко князю ко Владимиру,
А поедем мы тепере на великий суд».
Скочили ребятушки на добрых коней,
И поехали ребята в красен Киев град,
А ко тому они ко князю ко Владимиру.
Приезжали ребятушки в красен Киев‑град,
Заходили ко князю ко Владимиру.
Говорил тут Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Как стоял у мня шатер во поле рыта бархату,
Во шатри была боченька с зеленым вином;
А на бочке и была чарочка серебряна,
И серебряная чарочка позолочена,
Подаренья короля было ляховинского,
Он разорвал шатер мой рытого бархату,
Распинал он‑де боченьку с зеленым вином,
Растоптал же он чарочку серебряну,
А серебряну чарочку позолочену».
Говорит тут Владимир стольнокиевский:
«И за это, Добрынюшка, ты не прав будешь».
А говорыт тут Добрынюшка таковы слова:
«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
И стоял у его в поле черлен шатер;
А на шатри‑то‑де подпись была подписана,
И подписано‑то было со угрозою:
«А еще хто к шатру приедет, – дак живому не быть,
А живому тому не быть, прочь не уехати»;
А нам бояться угроз дак богатырские,
Нам нечего ездить во поле поляковать».
А говорыт тут Владимир таковы слова;
«И за это Дунаюшко ты не прав будешь;
И зачем же ты пишешь со угрозами?»
А посадили Дуная во темный погреб же
А за те же за двери за железные,
А за те же замочики задвижные.

Источник: Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг., с напевами, записанными посредством фонографа. В 3‑х тт. СПб., 2003, т. 3. №310.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "БОЙ ДОБРЫНИ С ДУНАЕМ"

Былина первая, о том, как Добрыня бился с Дунаем, а Илья Муромец их помирил.
Хороша поездка молодецкая, хороша побежка лошадиная: не видели как богатырь в стремена ступил, не видели, как на коня вскочил, только видели в чистом поле пыль столбом стоит.
Выезжал Добрыня Никитич в чисто поле, смотрел на все четыре стороны: там стоят леса тёмные, там — горы высокие, там — чисто поле широкое. А в чистом поле шатёр стоит. Думает Добрыня:
— У наших русских богатырей шатры белополотнянные, а этот шатёр чёрнобархатный.
Подъезжал Добрыня к чёрну шатру, привязывал коня к сыру дубу, заходил он в шатёр. А в шатре расставлены столы дубовые, постелены скатерти шёлковые. Стоят на столах яства сахарные в посуде хрустальной, стоят вёдра зелена вина, да бадьи мёда сладкого. Да лежит ярлык скорописчатый: «Кто в этом шатре поест да попьёт, не уехать тому живому из чиста поля»
Садился Добрыня на коня, да поехал обратно в Киев. Доезжал он до Непры-реки, да раздумался:
— Приеду я в стольный Киев-град, станут меня богатыри расспрашивать. А что я им, богатырям, поведаю?
Поехал он назад к шатру чёрному, привязывал коня к сырому дубу, заходил в шатёр, садился за столы дубовые, за скатерти шёлковые, ел яства сахарные, запивал медами стоялыми. Как наелся Добрыня, накушался, поломал он всю посуду хрустальную, поломал все вёдра зелена вина, все бадьи с медами сладкими. Разрывал он шатёр чёрнобархатный, разбрасывал его по чисту полю, сам ложился спать на сыру землю.
В ту пору приезжал из чиста поля удалой добрый молодец Дунай Иванович, чей шатёр-то был. Как увидел он свой шатёр разорванный, да по чисту полю разбросанный, как увидел всю посуду разбитую, мёд да вино разлитые, как увидел он Добрыню на сырой земле, вынимал он тут сабельку острую, хочет отсечь Добрыне буйну голову. Замахнулся Дунай, да призадумался:
— Не честь-хвала мне будет богатырская сонного бить. Сонного бить — что мёртвого.
Разбудил он Добрыню Никитича, говорит ему таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец! Ты зачем разорвал мой шатёр чёрнобархатный? Зачем разбил посуду хрустальную, зачем разлил зелено вино, да меда стоялые?
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Уж ты, удалой добрый молодец! А зачем ты пишешь записки с угрозами? Та записка мне за беду стала, не боюсь я угроз богатырских.
Как вскочили тут молодцы на добрых коней, стали биться-ратиться. Съезжались они копьями длинными — копья те поломалися. Бились они палицами булатными — ручки у палиц отвернулися. Секлись они сабельками острыми — сабли их затупились-зазубрились. Тянулись богатыри тягами железными, стянули друг друга через гривы лошадиные, да на сыру землю, стали биться плотным боем, боем рукопашным.
Бьются добры молодцы суточки, да бьются и другие суточки, да бьются и третьи суточки — по колена они уж в землю утопталися, а один другого никак не переборет.
В ту пору ездил по чисту полю Илья Муромец со товарищами, с русскими могучими богатырями. Говорит Илья Муромец Михайле Потыку:
— Слезай-ка ты, Михайлушко с добра коня, припадай ухом к сырой земле. Не стучит ли, не гремит мать сыра земля, не дерутся ли где могучие богатыри? Если двое русских дерутся, так помирить надо, если двое неверных дерутся, так прогнать надо, если русский с неверным дерутся, так пособить надо.
Слезал Михайло с добра коня, припадал к сырой земле, говорил таковы слова:
— Стучит-гремит мать сыра земля, дерутся могучие богатыри в чистом поле.
Поскакали Илья с богатырями русскими, видят — дерутся два могучих русских богатыря, вся земля кругом истоптана. Говорит им старый казак Илья Муромец:
— Ай же вы, удалы добры молодцы! За что дерётесь, за что боретесь? Или на земле стало узко вам, или под небом стало низко вам?
Дерутся богатыри, Илью не слушают. Сходил Илья Муромец с добра коня, брал обоих в охапку, спрашивал:
— Ай же вы, удалы добры молодцы! Об чём дерётесь, об чём ратитесь? По земле ходить вам узко иль под небом стоять низко?
Говорит тут Дунай Иванович:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Служил я у короля Литовского, три года служил в конюхах, три года в стольниках, три года в ключниках, служил я всего девять лет. Нажил я посуду хрустальную, нажил вёдра с зеленым вином, да бадьи с медами сладкими, нажил столы дубовые, да шатёр чёрнобархатный. Захотелось мне поехать в родную землю, в землю Русскую. Приехал я в землю Русскую, поставил шатёр в чистом поле, да отлучился на минуточку. Как приехал назад — разорван шатёр чёрнобархатный, разбита посуда хрустальная да столы дубовые, разлиты меда стоялые да зелено вино.
Говорил тогда старый казак Илья Муромец:
— Тут, Добрыня, ты неправ будешь. Зачем чужое имение разоряешь?
Отвечал ему Добрыня таковы слова:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Ехал я полем чистым, увидал шатёр чёрнобархатный, а в шатре том написан ярлык скорописчатый: «Кто в этом шатре поест-попьёт, тому живым из чиста поля не выехать». За беду мне та записка стала, не боюсь я угроз богатырских.
Говорил тогда старый казак Илья Муромец:
— Тут, Дунай, ты неправ будешь. Зачем писал с угрозами?
На том всё дело и кончилось. Побратались богатыри, крестами поменялись, садились на коней да поехали в стольный Киев-град к ласковому князю Владимиру.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 15:24
Сообщение #56


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Добрыня и Дунай сватают невесту князю Владимиру

Во стольном‑то городе во Киеве
Да у ласкового князя да у Владимира,
У ёго было пированье, да был почестен пир.
А и было на пиру у ёго собрано:
Князья и бояра, купцы‑гости торговы
И сильны могучи богатыри,
Да все поляницы да преудалые.
Владимир‑от князь ходит весел‑радостен,
По светлой‑то гридне да он похаживает,
Да сам из речей да выговаривает:
«Уж вы ой еси, князи да нонче бояра,
Да все же купцы‑гости торговые,
Вы не знаете ли где‑ка да мне обручницы,
Обручницы мне‑ка да супротивницы,
Супротивницы мне‑ка да красной девицы:
Красотой бы красна да ростом высока,
Лицо‑то у ней да было б белый снег,
Очи у ней да быв у сокола,
Брови черны у ей да быв два соболя,
А реснички у ей да два чистых бобра?»
Тут и больш‑от хоронится за среднего,
Да средн‑ет хоронится за меньшего:
От меньших, сидят, долго ответу нет.
А из‑за того стола из‑за среднего,
Из‑за той же скамейки да белодубовой
Выстават тут удалый да добрый молодец,
А не провелик детинушка, плечьми широк,
А по имени Добрынюшка Никитич млад.
Выстават уж он да низко кланяется,
Он и сам говорит да таково слово:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!
А позволь‑ко‑се мне‑ка да слово молвити:
Не вели меня за слово скоро сказнить,
А скоро меня сказнить, скоре того повесити,
Не ссылай меня во ссылочку во дальнюю,
Не сади во глубоки да темны погребы.
У тя есть нонь двенадцать да тюрем темныих;
У тя есть там сидит как потюрёмщичек,
Потюрёмщичек сидит есть да добрый молодец,
А по имени Дунай да сын Иванович;
Уж он много бывал да по другим землям,
Уж он много служил да нонь многим царям,
А царям он служил, много царевичам,
Королям он служил да королевичам;
А не знат ли ведь он тебе обручницы,
А обручницы тебе да супротивницы,
Супротивницы тебе да красной девицы?»
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Уж вы, слуги, мои слуги да слуги верные!
Вы сходите‑тко ведь нонче да в темны погребы,
Приведите вы Дуная сына Ивановича».
Тут и скоро сходили да в темны погребы,
Привели тут Дуная сына Ивановича.
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Уж ты ой еси, Дунай ты да сын Иванович!
Скажут, много ты бывал, Дунай, по всем землям,
Скажут, много живал, Дунай, по украинам,
Скажут, много ты служил, Дунай, многим царям,
А царям ты служил, много царевичам,
Королям ты служил да королевичам.
Ты не знаешь ли ведь где‑ка да мне обручницы,
Обручницы мне да супротивницы,
Супротивницы мне‑ка да красной девицы?»
Говорит тут Дунай как да сын Иванович:
«Уж я где не бывал, да нонче всё забыл:
Уж я долго сидел нонь да в темной темнице».
Еще в та поре Владимир да стольнокиевский
Наливал ему чару да зелена вина,
А котора‑де чара да полтора ведра;
Подносил он Дунаю сыну Ивановичу,
Принимал тут Дунай чару да единой рукой.
Выпивал он ведь чару да к едину духу;
Он и сам говорит да таково слово:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!
Уж я много нонь жил, Дунай, по всем землям,
Уж я много нонь жил да по украинам,
Много служивал царям да я царевичам,
Много служивал королям я да королевичам.
Я уж жил‑де‑был в земли, да в земли в дальнее,
Я во дальней жил в земли да ляховинское,
Я у стремена у короля Данила сына Манойловича;
Я не много поры‑времени, двенадцать лет.
Еще есть у ёго да как две дочери.
А больша‑то ведь дочи да то Настасия,
Еще та же Настасья да королевична;
Еще та же Настасья да не твоя чета,
Не твоя чета Настасья и не тебе жена:
Еще зла поляница да преудалая.
А мала‑то дочи да то – Апраксия,
Еще та Апраксия да королевична;
Красотой она красива да ростом высока,
А лицо‑то у ей дак ровно белый снег,
У ней ягодницы быв красные мазовицы,
Ясны очи у ей да быв у сокола,
Брови черны у ей быв два соболя,
А реснички у ей быв два чистых бобра;
Еще есть‑де кого дак уж княгиней назвать,
Еще есть‑де кому да поклонитися».
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Уж ты ой, тихой Дунай да сын Иванович!
Послужи ты мне нонче да верой‑правдою;
Ты уж силы‑то бери да сколько тебе надобно,
Поезжайте за Апраксией да королевичной:
А добром король дает, дак вы и добром берите;
А добром‑то не даст, – берите силою,
А силой возьмите да богатырскою,
A грозою увезите да княженецкою».
Говорит тихой Дунай да сын Иванович:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский,
Мне‑ка силы твоей много не надобно,
Только дай ты мне старого казака,
А второго Добрыню сына Никитича:
Мы поедем за Апраксией да королевичной».
То и будут богатыри на конюшен двор;
А седлали‑уздали да коней добрыих;
И подвязывали седелышки черкасские;
И подвязывали подпруги да шелку белого,
Двенадцать подпруг да шелку белого,
Тринадцата подпруга через хребетну кость:
«То не ради басы, да ради крепости,
А все ради храбрости молодецкие,
Да для ради опору да богатырского,
Не оставил бы конь да во чистом поли,
Не заставил бы конь меня пешом ходить».
Тут стоели‑смотрели бояра со стены да городовые,
А смотрели поездку да богатырскую;
И не видели поездки да богатырское,
А только они видели, как на коней садились:
Из города поехали не воротами, ‑
Они через ту стену да городовую,
А через те башни да наугольные;
Только видели: в поле да курева стоит,
Курева та стоит да дым столбом валит.
Здраво стали они да полем чистыим;
Здраво стали они да реки быстрые;
Здраво стали они да в землю в дальнюю,
А во дальнюю землю да в Ляховинскую
А ко стремену ко королю ко красну крыльцу.
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж вы ой еси, два брата названые,
А старый казак да Илья Муромец,
А второй‑де Добрынюшка Никитич млад!
Я пойду нонь к королю как на красно крыльцо,
Я зайду к королю нонь на новы сени,
Я зайду к королю как в светлу да светлицу;
А що не тихо, не гладко учинится с королем да на новых сенях, ‑
Затопчу я во середы кирпичные,
Поезжайте вы по городу ляховинскому,
Вы бейте татаровей со старого,
А со старого бейте да вы до малого,
Не оставляйте на семена татарские».
Тут пошел тихой Дунай как на красно крыльцо, ‑
Под ним лисвенки‑то да изгибаются.
Заходил тихой Дунай да на новы сени;
Отворят он у гридни да широки двери;
Наперед он ступат да ногой правою,
Позади он ступат да ногой левою;
Он крест‑от кладет как по‑писаному,
Поклон‑от ведет он да по‑ученому;
Поклоняется на все на четыре да кругом стороны,
Он во‑первых‑то королю ляховинскому:
«Уж ты здравствуешь, стремян король Данило да сын Манойлович!» –
«Уж ты здравствуешь, тихой Дунай да сын Иванович!
Уж ты ко мне приехал да на пиры пировать,
Али ты ко мне приехал да нонь по‑старому служить?»
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты, стремян король Данило да сын Манойлович!
Еще я к тебе приехал да не пиры пировать,
Еще я к тебе приехал да не столы столовать,
Еще я к тебе приехал да не по‑старому служить,
Мы уж ездим от стольного города от Киева,
Мы от ласкового князя да от Владимира;
Мы о добром деле ездим да все о сватовстве
На твоей на любимой да нонь на дочери,
На молодой Апраксии да королевичне.
Уж ты дашь, ли не дашь, или откажешь‑то?»
Говорит стремян король Данило Манойлович:
«У вас стольн‑ёт ведь город да быв холопской дом,
А князь‑от Владимир да быв холопищо;
Я не дам нонь своей дочери любимое.
Молодой Апраксии да королевичны».
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты ой, стремян король Данило да сын Манойлович!
А добром ты даешь, дак мы и добром возьмем;
А добром‑то не дашь, – дак возьмем силою,
А силой возьмем мы да богатырскою,
Грозой увезем мы да княженецкою».
Пошел тут Дунай да вон из горенки,
Он стукнул дверьми да в ободверины, ‑
Ободверины‑ти вон да обе вылетели,
Кирпичны‑ти печки да рассыпалися,
Выходил тут Дунай как да на новы сени,
Заревел‑закричел да громким голосом,
Затоптал он во середы кирпичные:
«Уж вы ой еси, два брата названые!
Поезжайте вы по городу ляховинскому;
Вы бейте татаровей со старого,
Со старого вы бейте да и до малого;
Не оставляйте на семена татарские».
Сам пошел тихой Дунай тут да по новым сеням,
По новым сеням пошел да ко третьим дверям;
Он замки‑ти срывал да будто пуговки.
Он дошел до Апраксии да королевичны:
Апраксеюшка сидит да ведь красенца ткет,
А ткет она сидит да золоты красна.
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты ой, Апраксия да королевична!
Ты получше которо, дак нонь с собой возьми,
Ты похуже которо, да то ты здесь оставь;
Мы возьмем‑увезем да тебя за князя,
А за князя да за Владимира».
Говорит Апраксия да королевична:
«А нету у меня нонь да крыла правого,
А правого крылышка правильного;
А нету сестрицы у мня родимые,
Молодой‑де Настасьи да королевичны;
Она‑то бы с вами да приуправилась».
Еще в та поре Дунай тут да сын Иванович
Он брал Апраксию да за белы руки,
За ее же за перстни да за злаченые;
Повел Апраксею да вон из горенки.
Она будет супротив как да дверей батюшковых,
А сама говорит да таково слово:
«Государь ты, родитель да мой батюшка!
Ты по що же меня нонь да не добром отдаешь,
А не добром ты отдаешь, да ведь уж силою;
Не из‑за хлеба давашь ты да не из‑за соли,
Со великого давашь ты да кроволития?
Еще есть где ведь где‑ле да у других царей,
А есть‑де у их да ведь и дочери,
Все из‑за хлеба давают да из‑за соли».
Говорит тут король да ляховинские:
«Уж ты, тихой Дунай, ты да сын Иванович!
Тя покорно‑де просим хлеба‑соли кушати».
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«На приездинах гостя не употчевал,
На поездинах гостя да не учёствовать».
Выходил тут Дунай да на красно крыльцо;
Он спускался с Апраксией да с королевичной;
Садил‑де он ей да на добра коня,
На добра коня садил да впереди себя.
Вопил он, кричел своим громким голосом:
«Вы ой еси, два брата названые!
Мы пойдем же нонь да в стольно‑Киев‑град».
Тут поехали они да в стольно‑Киев‑град,
А едут‑де они да ведь чистым полем, ‑
Через дорогу тут лошадь да переехала,
А на ископытях у ней подпись подписана:
«Хто‑де за мной в сугон погонится,
А тому от меня да живому не быть».
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты ой, старой казак ты, да Илья Муромец!
Ты возьми у меня Апраксию да на своя коня,
На своя коня возьми ты да впереди себя;
А хоша ведь уж мне‑ка да живому не быть,
Не поступлюсь я полянице да на чистом поли».
А сам он старику да наговаривает:
«Уж ты ой, старой казак да Илья Муромец!
Ты уж чёстно довези до князя до Владимира
Еще ту Апраксию да королевичну».
А тут‑то они да и разъехались;
Поехал Дунай за поляницею,
А богатыри поехали в стольно‑Киев‑град.
Он сустиг поляницу да на чистом поли.
А стали они да тут стрелетися.
Как устрелила поляница Дуная сына Ивановича,
А выстрелила у его да она правый глаз;
А стрелил Дунай да поляницу опять, ‑
А выстрелил ей да из седёлка вон,
Тут и падала поляница да на сыру землю.
А на ту пору Дунаюшко ухватчив был;
Он и падал полянице да на белы груди,
Из‑за налучья выхватил булатный нож,
Он хочет пороть да груди белые,
Он хочет смотреть да ретиво сердцо,
Он сам говорит да таково слово:
«Уж ты ой, поляница да преудалая!
Ты уж коего города, коёй земли,
Ты уж коее дальнее украины?
Тебя как, поляница, да именём зовут,
Тебя как величают да из отечества?»
Лежочись поляница да на сырой земле,
А сама говорит да таково слово:
«Кабы я была у тя на белых грудях, ‑
Не спросила бы ни имени, ни вотчины,
Ни отечества я, ни молодечества,
Я бы скоро порола да груди белые,
Я бы скоро смотрела да ретиво сердцо».
Замахнулся тут Дунай да во второй након;
А застоялась у ёго да рука правая;
Он и сам говорит да таково слово:
«Уж ты ой, поляница да преудалая,
Ты уж коего города, коей земли,
Ты уж коее дальнее украины?
Тебя как, поляница, да именём зовут,
Тебя как величают да из отечества?»
Лежочись поляница да на сырой земле,
А сама говорит да таково слово:
«Уж ты ой еси, тихой Дунай сын Иванович!
А помнишь ли ты, али не помнишь ли?
Похожено было с тобой, поезжено,
По тихим‑то вёшным да все по заводям,
А постреляно гусей у нас, белых лебедей,
Переперистых серых да малых утицей».
Говорит тут тихой Дунай сын Иванович:
«А помню‑супомню да я супамятую;
Похожено было у нас с тобой, поезжено,
На белых твоих грудях да приулёжано.
Уж ты ой еси, Настасья да королевична!
Увезли ведь у вас мы нонь родну сестру,
Еще ту Апраксию да королевичну,
А за князя да за Владимира.
А поедем мы с тобой в стольно‑Киев‑град».
Тут поехали они как да в стольно‑Киев‑град
А ко князю Владимиру на свадебку.
А приехали они тут да в стольно‑Киев‑град,
Пировали‑столовали да они у князя.
Говорит тут ведь тихой Дунай сын Иванович:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!
Ты позволь‑ко‑ся мне‑ка да слово молвити;
Хошь ты взял нониче меньшу сестру, ‑
Бласлови ты мне взять нонче большу сестру,
Еще ту же Настасью да королевичну».
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Тебе Бог бласловит, Дунай, женитися».
Веселым‑де пирком да то и свадебкой
Поженился тут Дунай да сын Иванович.
То и сколько‑ли времени они пожили,
Опеть делал Владимир да князь почестен пир.
А Дунай на пиру да прирасхвастался:
«У нас нет нонь в городе сильне меня,
У нас нету нонь в Киеве горазне меня».
Говорила тут Настасья да королевична:
«Уж ты ой, тихой Дунай да сын Иванович!
А старый казак будет сильне тебя,
Горазне тебя дак то и я буду».
А тут‑то Дунаю да не зандравилось;
А тут‑то Дунаю да за беду пришло,
За велику досаду да показалося.
Говорит тут Дунай да сын Иванович:
«Уж ты ой еси, Настасья да королевична:
Мы пойдем‑ка с тобой нонь да во чисто поле;
Мы уж станем с тобой да нонь стрелятися,
Мы во дальнюю примету да во злачень перстень».
И пошли‑де они да во чисто поле.
И положила Настасья перстень да на буйну главу
А тому же Дунаю сыну Ивановичу;
Отошла‑де она да за три поприща;
А и стрелила она да луком ярым‑е,
Еще надвое перстень да расколупится,
Половинка половиночки не убьет же.
Тут и стал‑де стрелять опеть Дунаюшко:
А перв‑от раз стрелил, дак он не дострелил,
А втор‑от раз стрелил, дак он перестрелил.
А и тут‑то Дунаю да за беду пришло,
За велику досаду да показалося;
А метит‑де Настасью да он уж третий раз.
Говорыла Настасья да королевична:
«Уж ты ой, тихой Дунай, ты да сын Иванович!
А и не жаль мне князя да со княгинею,
И не жаль сёго мне да свету белого:
Только жаль мне в утробе да млада отрока».
А тому‑то Дунай да не поверовал;
Он прямо спустил Настасье во белы груди, ‑
Тут и падала Настасья да на сыру землю.
Он уж скоро‑де падал Настасье на белы груди, ‑
Он уж скоро порол да груди белые,
Он и скоро смотрел да ретиво сердцо;
Он нашел во утробы да млада отрока:
На лбу у него подпись‑то подписана:
«А был бы младень этот силен на земли».
А тут‑то Дунаю да за беду стало,
За велику досаду да показалося;
Становил ведь уж он свое востро копье
Тупым‑де концом да во сыру землю,
Он и сам говорил да таково слово:
«Протеки от меня и от жены моей,
Протеки от меня, да славный тихой Дон».
Подпирался ведь он да на востро копье, ‑
Еще тут‑то Дунаю да смерть случилася.
А затем‑то Дунаю да нонь славы поют,
А славы‑то поют да старины скажут.

Источник: Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг., с напевами, записанными посредством фонографа. В 3‑х тт. СПб., 2003, т. 3. №377.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ДОБРЫНЯ И ДУНАЙ СВАТАЮТ НЕВЕСТУ КНЯЗЮ ВЛАДИМИРУ"

Былина вторая, о том, как Добрыня и Дунай просватали князю Владимиру невесту Апраксию Литовскую, и как Дунай женился на ее сестре Настасье-богатырше.
Во стольном городе во Киеве, у ласкова князя Владимира был хороший почестной пир. Все на том пиру были: все князья и бояре, все сильные могучие богатыри, все поляницы удалые. Все были за столы усажены, всем были кушанья налажены. Все сидят да едят, хлеба кушают, лебедь белую рушают.
Солнышко-то навечере, все они стали навеселе, все тут порасхвастались. Умный хвастает отцом-матерью, безумный хвастает молодой женой. Князь Владимир по палатам похаживает, жёлтыми кудрями потряхивает, белыми ручками он помахивает, золотыми перстнями пощёлкивает. Говорит князь Владимир таковы слова:
— Ай же вы, сильные могучие богатыри, добры молодцы! Все-то вы у меня в Киеве поженены, все-то красны девушки у нас замуж повыданы. Один я, князь, холостой хожу, неженатый. Как бы мне найти княгиню себе, чтоб ростом была высокая, станом чтоб была стройная, чтоб очи у ней были ясного сокола, брови чёрного соболя, чтоб тело было снегу белого, да коса русая до пояса. Чтоб была лицом баска и умом остра. Чтобы было мне с кем жить да быть, думу думать, да век коротать. Чтоб всем вам, князьям да боярам, да удалым добрым молодцам, да всему городу Киеву было кому поклониться.
Все на пиру тут призамолкнули, добры молодцы приутихли тут. Большой прячется за среднего, средний за меньшего, а с меньшего и спросу нет. Выходил тут один удалой добрый молодец Дунай Иванович, говорил таковы слова:
— Служил я у короля Литовского, знаю, есть у него две дочки на выданье. Старшая, Настасья — поляница удалая, всё в чистом поле ездит полякует. А младшая дочь, Апраксия, всё дома сидит. Она и ростом высокая, и станом-то стройная. Очи у ней ясного сокола, брови у ней чёрного соболя. Она и лицом баска и умом востра. Будет тебе князь с кем жить-поживать, да думу думать, кому князьям да боярам, да всему Киеву поклониться.
Князю Владимиру те речи понравились, говорил он Дунаю Иванычу:
— Ай же ты, Дунай Иванович! Ты возьми с собой силы сорок тысячей, возьми казны десять тысячей, поезжай в землю Литовскую, сватай за меня Апраксу-королевичну. А добрым словом не дадут, возьми силою, да только привези ты мне красу Апраксию.
Отвечал ему Дунай Иванович:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Не надо мне силы сорок тысячей, не надо мне казны десять тысячей, дай-ка мне в попутчики любимого товарища, богатыря Добрыню Никитича.
Долго сказка сказывается, да быстро дело делается. Садились Дунай с Добрыней на добрых коней, да поехали в Литву, сватать Владимиру красу Апраксию.
Приехали добры молодцы в храбрую Литву, на широкий королевский двор. Остался Добрыня на дворе, в левой руке держит два повода шёлковых, двух коней богатырских, в правой руке держит дубину вязовую. А Дунай пошёл в терем высокий.
Заходит Дунай в высокий терем, крест кладёт по-писаному, поклоны ведёт по-учёному, говорит королю таковы слова:
— Здравствуй, король Литовский!
Отвечает ему король Литовский:
— Здравствуй, слуга мой прежний, слуга верный! Служил ты у меня в конюхах, служил в чашниках, служил в стольниках. За твои услуги молодецкие посажу тебя за большой стол на место почётное. Ешь, пей, молодец, досыта.
Садился Дунай на место почётное, а король его стал выспрашивать:
— Скажи, Дунай, куда ты едешь, да куда путь держишь? Нас посмотреть, иль себя показать?
Отвечал ему Дунай Иванович:
— Батюшка король храброй Литвы! Приехал я к тебе за добрым делом, приехал сватать дочь твою меньшую за нашего князя Владимира.
Те речи королю не понравились:
— Ай же ты, Дунай Иванович! Не за своё дело ты взялся, не за праведное. Меньшую дочь просватаешь, а большую чем обидел? Эй, слуги мои храбрые, возьмите-ка Дуная под белы рученьки, сведите-ка его в погреба глубокие. Пусть Дунай в Литве погостит, в погребах посидит.
Вставал тут Дунай на резвы ноженьки, поднимал он ручку правую, опускал её на дубовый стол. Столы дубовые от того зашаталися, питья сладкие на столах проливалися, яства сахарные рассыпалися. Говорил Дунай таковы слова:
— Ай же ты, король Литовский, король неразумный! Ты ешь-пьёшь тут, прохлаждаешься, над собой невзгодушки не ведаешь. Стоит на дворе твоём удалой добрый молодец, сильный могучий русский богатырь Добрыня Никитич. Держит богатырь в поводу двух добрых коней, а в другой руке держит дубину вязовую. Как станет он той дубиной помахивать, слуг твоих охаживать, не оставит тебе ни единого на семена.
Испугался литовский король, говорит таковы слова:
— Ай же ты, Дунаюшко Иванович! Вспомни ты мою хлеб-соль, не убивай слуг моих верных, оставь хоть на семена. Эй, слуги мои верные! Ведите-ка Апраксию-королевичну, мойте её белёшенько, одевайте её хорошохонько, посадите на добра коня, отпустите в землю Русскую за князя их за Владимира.
Выводили слуги Апраксию, мыли её белёшенько, одевали хорошохонько, садили на добра коня, отпускали в землю Русскую с Дунаем Ивановичем и Добрыней Никитичем.
Поехали богатыри с королевичной дорожкой прямоезжею, да застигла их ночка тёмная. Сходили они с добрых коней, раздёрнули палатку полотняную, да спать легли. В ноженьки себе поставили добрых коней, в головах положили копья длинные, по правую руку сабли острые, по левую руку — кинжалы булатные.
Утром вставал Дунай Иванович ранёшенько, выходил на прямую дорожку, видит — едет за ними поляница удалая. Прибежал скорей Дунай к Добрыне, говорит ему таковы слова:
— Вставай, Добрыня Никитинец! Садись-ка ты, Добрыня, на добра коня, поезжай в землю Русскую с Апраксой-королевичной. А я поеду за поляницей удалою.
Поскакал Добрыня в землю Русскую, а Дунай с поляницей съехались. Ударились они копьями, копья те поломались. Ударились палицами булатными — палицы погнулись. Ударились саблями острыми — сабли затупились. Нечем больше биться им стало, стали биться боем кулачным, боем рукопашным.
Побил Дунай поляницу удалую, садился ей на груди белые, говорил таковы слова:
— Скажи, поляница удалая, ты какой земли, какой орды?
Отвечала ему поляница удалая:
— Что ж ты меня, Дунаюшка, не узнал? Или мы с тобой одной дороженькой не ездили, или в одной беседке не сиживали? Ты служил у моего батюшки — первый год в конюхах, второй год в чашниках, третий год в стольниках.
Вставал Дунай на резвы ноженьки, брал поляницу за белы рученьки, целовал в уста сахарные, говорил ей таковы слова:
— Ай же ты, Настасья-королевична! Поедем-ка с тобой в стольный Киев-град, примем мы с тобой золотые венцы.
Садились они на добрых коней, поехали к городу Киеву, заходили в церковь соборную. Дунай с Настасьей в церковь идут, а Владимир с Апраксией — из церкви, на высоком крыльце и встретились.
Стали они так жить-поживать и прожили три года.

Завёлся однажды пир у князя Владимира. Все на том пиру напивались-наедались, стали пьяны, да расхвастались. Стал Дунай хвастать:
— Во всём городе Киеве нет такого удальца-молодца, как Дунай Иванович! Был я в землях Литовских, сам женился, да князя женил.
Отвечала ему на то молодая жена, Настасья-королевична:
— Ай же ты, дорогой Дунай Иванович! Не пустым ли ты хвастаешь? Не долго я в городе пробыла, да много в городе узнала. Нет в Киеве молодца на вежливость лучше Добрынюшки, нет молодца на щёгольство лучше Дюка Степановича, да нет на выстрел лучше меня, Настасьи-королевичны. Ставь ты себе на темечко яблочко румяное, попаду я в него стрелой калёною, разобью яблочко на две половинки, тебя не раню.
Брал Дунай яблочко румяное, ставил себе на голову. Брала Настасья тугой лук разрывчатый, натягивала тетивку шёлковую, клала стрелочку калёную. Пропела тетивка шёлковая, пошла стрелка калёная, расшибла яблоко на две половинки, Дуная не ранила.
Дунаю то за беду стало, ставил он Настасье яблочко на темечко, брал тугой лук, натягивал тетивку шёлковую, накладывал стрелку калёную. Взмолилась тут Настасья-королевична:
— Ай же ты, Дунай Иванович! Не попадёшь ты в яблочко румяное, попадёшь мне в темечко, убьёшь молодую жену. Ты бей-секи меня, в землю закапывай за слова мои дерзкие, только не стреляй стрелку калёную. Дай ты мне дитя родить. Есть во мне младенец, какого во всём городе нет. Ножки-то у него по колено в серебре, ручки по локоть в золоте, в волосах часты звёздочки, в темени печёт красно солнышко.
Дунай жену не послушался, стрелял он стрелку калёную. Не попал Дунай в румяно яблочко, а попал Настасье прямо в темечко. Падала настасьина головушка, пластал ей Дунай тело белое, вынимал оттуда младенца, какого во всём городе нет: ножки у него в серебре, ручки в золоте, по волосам часты звёздочки, а во лбу красно солнышко.
Горько стало Дунаю Ивановичу, брал он острый нож-кинжалище, резал себе груди белые, пускал кровь горячую. Тут Дунаю и славу поют.

* * *

Славу-то ему поют, это значит, умер он, горемычушка. Да говорят, потекла из его крови богатырской река Дунай.

Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 29.9.2014, 16:19
Сообщение #57


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Лада

На Руси считалась богиней брака, богиней времени созревания урожая. Лада почитаема у славян и балтов до 18 столетия. Ей молились с поздней весны и на протяжении всего лета, в период, когда созревает урожай. Носила название - «Праматерь Лелева». С ее именем связывают период наведения порядка. В старину свадебный договор назывался «ладины», Лада считалась матерью 12 месяцев, на которые делиться год.

Лада являет собой женскую проекцию Рода. Без нее ему не удалось бы родить самого себя, что он и делает на заре каждой запускаемой им Вселенной. Это высшая творческая ипостась Родника, энергия, заключающая в себе созидание, способное взорвать ячеистую структуру Надкосмической Нави. В ней скопились все прошлые циклы, волевые и ментальные силы Рода, которым надо активировать на созидательный труд дремлющее информационное поле. Роду нужна Женская творческая энергия Лады, для того, чтобы он мог возродиться в ней. И она становиться творческим потенциалом всех Высших Космических богов Вселенной. Она является Матерью Мира, так ее называли древние арии. Ее вырезали из камня и бивней мамонта наши предки, которые на протяжении всего глобального похолодания боролись за жизнь в немыслимых условиях. Любопытным считается, что нашими предками изображалась именно женская проекция, которая давала начало жизни всему живому в условиях Ледникового периода. Лала имеет множество ипостасей, в том числе и мужские - Лад (символизирует дружбу и согласие), от него произошло слово «ладонь», которую мы протягиваем своим друзьям для рукопожатия, как бы показывая им свою симпатию и высокие чувства. Энергия Лады была самой дефицитной, означающая согласие и взаимодействие всех созидательных сил Вселенной.

Лада - богиня любви и красоты, Роженица Рода, почиталась повсеместно на всей Древней Руси еще в язычество. Она покровительницей родоплеменного строя и почитается отдельно от более новых пантеонов, которые служили установлению феодального строя. По этой причине ее нет среди реформаторского пантеона Владимира (будущего крестителя Руси).

Христианство дало толчок к восстановлению популярности богини Лады, которая, вместе с другими Роженицами Рода, стала почитаться как Богоматерь. В ее описании можно проследить связь с культами Мокоши и Зари. Значение ее имени заключается в понятии Порядка, как Родового строя и Гармонии (Ладности души и тела), оно служит описанием всего самого прекрасного и изящного. Ее символом считается береза - самое любимое в народе дерево, которое принято почитать, как магический символ Руси.

На ряду со всеми перечисленными выше качествами Лада одновременно выполняет одну из важнейших функций в Родовом устройстве Мира. Она собирает и провожает в Мир иной души усопших, каждую в свой Род. Это богиня со светлыми чертами: зимой - блондинка в снежном одеянии, а начиная с весны - девушка с золотыми волосами и венком из цветов. Именно, благодаря традиционным жертвоприношениям богине Ладе, существует обычай дарить женщинам цветы. Лада предельно благосклонна ко всем людским чаяньям и даже на ненависть отвечает любовью. Но, только не стоит путать родственную любовь со «спонтанной», покровительницей, которой считается Леля.

Особенностью культа Лады является обязательное посвящение всей собственности и ценных вещей, принадлежащих семье во имя сохранения, что можно передавать по наследству покровительству богини Лады, дабы они во время военных действий обрели свою силу. Для этого все родовые обереги надлежит освещать (выносить на свет) на алтаре в Сакральном месте, которое открыто Солнечному Свету.

Храмы Лады всегда были богато украшены деревянной резьбой, и в каждом таком храме были выполнены неизвестными талантливыми мастерами изображения Великой Лады. Они покрывались тонким золотом, однако капища всегда оставляли деревянными. Иногда вместо них ставился на березовой поверхности (дерево богини) знак Лады - круг с треугольником по центру, где острый угол располагался в нижней части, а основанием был направлен вверх. Круг обозначает вселенную, а сам треугольник сердце этой Вселенной. Лишь одна статуя была изготовлена из чистейшего золота, она располагается в главном храме Богини, который когда-то стоял на берегу Ладожского озера. Имя Лада, и древнее слово «га» обозначающее путь, отсюда Ладога - путь к Ладе.

Во время Великой Отечественной войны немецкие дивизии были остановлены именно на южном побережье Ладожского озера, где было основное святилище Великой и Мудрой Лады. Энергия богини тоже вмешивалась в военные дела, поэтому захватчикам так и не удалось ступить на священную землю древнего храма.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 30.9.2014, 8:52
Сообщение #58


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Волх Всеславьевич

По саду, саду по зеленому
Ходила‑гуляла молода княжна
Марфа Всеславьевна,
Она с камени скочила на лютого на змея ‑
Обвивается лютый змей
Около чебота зелен сафьян,
Около чулочика шелкова,
Хоботом бьет по белу стегну.
А в та поры княгиня понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
А и на небе просветя светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Как бы молоды Волх Всеславьевич:
Подрожала сыра земля,
Стряслося славно царство Индейское,
А и синее море сколебалося
Для‑ради рожденья богатырского
Молода Волха Всеславьевича;
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Волх в полтора часа,
Волх говорит, как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня матушка,
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую,
А не в поясай в поесья шелковые,
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку палицу,
А и тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица в триста пуд».
А и будет Волх семи годов,
Отдавала его матушка грамоте учиться,
А грамота Волху в наук пошла;
Посадила его уж пером писать,
Письмо ему в наук пошло.
А и будет Волх десяти годов,
В та поры поучился Волх ко премудростям:
А и первой мудрости учился
Обвертываться ясным соколом;
Ко другой‑та мудрости учился он, Волх,
Обвертываться серым волком;
Ко третьей‑та мудрости‑то учился Волх,
Обвертываться гнедым туром – золотые рога.
А и будет Волх во двенадцать лет,
Стал себе Волх он дружину прибирать:
Дружину прибирал в три года,
Он набрал дружину себе семь тысячей;
Сам он, Волх, в пятнадцать лет,
И вся его дружина по пятнадцати лет.
Прошла та слава великая
Ко стольному городу Киеву:
Индейский царь наряжается,
А хвалится‑похваляется,
Хочет Киев‑град за щитом весь взять,
А Божьи церкви на дым спустить
И почестны монастыри розорить.
А в та поры Волх, он догадлив был:
Со всею дружиною хораброю
Ко славному царству Индейскому
Тут же с ними во поход пошел.
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обвернется серым волком,
Бегал, скакал по темным по лесам и по раменью,
А бьет он звери сохатые,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы – любимый кус,
Он зайцам, лисицам не брезговал;
Волх поил‑кормил дружину хоробрую,
Обувал‑одевал добрых молодцев,
– Носили они шубы соболиные,
Переменныя шубы‑то барсовые:
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обвернется ясным соколом,
Полетел он далече на сине море,
А бьет он гусей, белых лебедей.
А и серым, малым уткам спуску нет;
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А всё у него были ества переменные,
– Переменные ества сахарные.
А стал он, Волх, вражбу чинить:
«А и гой еси вы, удалы добры молодцы!
Не много, не мало вас – семь тысячей.
А и есть ли у вас, братцы, таков человек,
Кто бы обвернулся гнедым туром,
А сбегал бы ко царству Индейскому,
Проведал бы про царство Индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыевичу?»
Как бы лист со травою пристилается,
А вся его дружина приклоняется,
Отвечают ему удалы добры молодцы:
«Нет у нас такого молодца,
Опричь тебя, Волха Всеславьевича».
А тут таковой Всеславьевич,
Он обвернулся гнедым туром – золотые рога,
Побежал он ко царству Индейскому,
Он первый скок за целу версту скочил,
А другой скок не могли найти.
Он обвернется ясным соколом,
Полетел он ко царству Индейскому,
И будет он во царстве Индейском,
И сел он в палаты белокаменны,
На те на палаты царские,
Ко тому царю Индейскому
И на то окошечко косящатое.
А и буйны ветры по насту тянут,
Царь со царицею в разговоры говорит;
Говорила царица Азвяковна,
Молода Елена Александровна:
«А и гой еси ты, славный Индейский царь!
Изволишь ты наряжаться на Русь воевать,
Про то не знаешь, не ведаешь:
А на небе просветя светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Тебе, царю, сопротивничек».
А в та поры, Волх, он догадлив был!
Сидючи на окошке косящатом,
Он те‑то‑де речи повыслушал;
Он обвернулся горносталем,
Бегал по подвалам, по погребам,
По тем высоким теремам.
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал,
У того ружья ведь у огненного
Кременья и шомполы повыдергал,
А всё он в землю закапывал.
Обвернется Волх ясным соколом,
Взвился он высоко по поднебесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел ко своей ко дружине хоробрыя.
Дружина спит, так Волх не спит,
Разбудил он удалых добрых молодцев:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Не время спать, пора вставать:
Пойдем мы ко царству Индейскому».
И пришли они ко стене белокаменной;
Крепка стена белокаменна.
Ворота у города железные,
Крюки, засовы всё медные,
Стоят караулы денны‑нощны,
Стоит подворотня – дорог рыбий зуб,
Мудрены вырезы вырезано,
А и только в вырезу мурашу пройти.
И все молодцы закручинилися,
Закручинилися и запечалилися,
Говорят таково слово:
«Потерять будет головки напрасные!
А и как нам будет стену пройти?»
Молоды Волх, он догадлив был:
Сам обвернулся мурашиком
И всех добрых молодцов мурашками,
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне,
В славном царстве Индейскием;
Всех обвернул добрыми молодцами,
Со своею стали сбруею со ратною.
А всем молодцам он приказ отдает:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена;
Оставьте только вы по выбору,
Ни много ни мало – семь тысячей
Душечки красны девицы».
А и ходит его дружина по царству Индейскому,
А и рубит старого, малого,
А и только оставляют по выбору
Душечки красны девицы.
А сам он, Волх, во палаты пошел,
Во те палаты царские,
Ко тому царю ко Индейскому.
Двери были у палат железные,
Крюки, пробои по булату злачены.
Говорит тут Волх Всеславьевич:
«Хотя нога изломить, а двери выставить!»
Пнет ногой во двери железные –
Изломал все пробои булатные.
Он берет царя за белы руки,
А славного царя Индейского Салтыка Ставрульевича,
Говорит тут Волх таково слово:
«А и вас‑то царей, не бьют, не казнят».
Ухватя его, ударил о кирпищатый пол,
Расшиб его в крохи г…
И тут Волх сам царем насел,
Взявши царицу Азвяковну,
А молоду Елену Александровну,
А и та его дружина хоробрая
И на тех девицах переженилися;
А и молодой Волх тут царем насел,
А то стали люди посадские;
Он злата‑серебра выкатил,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сту тысячей.


Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977. №6.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ВОЛХ ВСЕСЛАВЬЕВИЧ"

Былина первая. О юности Вольги Всеславьевича.
Песнь первая, о рождении Вольги.
Давным-давно, в старые добрые времена в славном городе Киеве гуляла по саду молодая княгиня Марфа, жена Святославова, по прозванью Всеславьевна.
Вот гуляет Марфа по зелёному саду, цветочки красные собирает, с камня на камень перепрыгивает. Соскочила с одного камушка, да на Змея лютого и наскочила. Стал тот Змей по сапожку сафьяновому подниматься, вокруг белой ножки обвиваться, с Марфой Всеславьевной обниматься, другом милым называться. Стала Марфа со Змеем в саду гулять-развлекаться. Погуляла, да и понесла. Понесла она от Змея, а в срок и ребёночка родила.
От того рождения сыра земля сколыхнулася, красно солнышко за тёмный лес закатилося, часты звёздушки по ясну небу рассыпались — родился у Марфы Всеславьевны сын-богатырь, удалой добрый молодец Вольга Всеславьевич. Разбежались тут звери по тёмным лесам, разлетелись птицы под облака, рыба в омуты глубокие ушла — родился Вольга могучим богатырём-колдуном, всех птиц да зверей повелителем.
Как подрос Вольга, говорил он своей матушке таковы слова:
— Ай же ты, государыня матушка! Не пеленай ты меня в пелёнки цветные, не поясай меня в пояса шёлковые. Пеленай ты меня в латы крепкие, поясай меня мечом булатным, на буйну голову клади золотой шлем, в руки дай мне палицу свинцовую весом триста пуд.
Отвечала ему Марфа Всеславьевна:
— Ай же ты, сыночек мой Вольга Всеславьевич! Дам тебе латы крепкие, меч да шлем. Да сначала отправляйся ты в тёмный лес, в большой дом, к семи мудрецам, учись у них всем наукам-премудростям.
Отправился Вольга в тёмный лес, в большой дом, учился у семи мудрецов всем наукам-премудростям. Научился оборачиваться серым волком, да ясным соколом, да рыбой-щучиной.
Стал тогда Вольга по земле Русской ходить, искать дружину себе храбрую. Подобрал удалых добрых молодцев тридцать человек без единого, а сам стал у них за тридцатого.

Песнь вторая, о том, как Вольга с дружиной охотился.
Поехал Вольга со своей дружиной охотиться. Говорил Вольга своим дружинникам:
— Ай, дружина моя храбрая, братья мои милые! Слушайте большего братца, атамана вашего. Вейте вы верёвочки шёлковые, ставьте капканы крепкие по тёмном лесу, по сырой земле. Ловите куниц, лисиц, диких зверей да чёрных соболей.
Свили дружинники верёвки шёлковые, поставили капканы крепкие в тёмный лес, на сыру землю. А Вольга научен был — обернулся серым волком, стал по тёмному лесу поскакивать, куниц да лисиц в капканы загонять. Кормил-поил Вольга дружину свою храбрую, в дорогие меха одевал.
Поехал в другой раз Вольга с дружиной охотиться. Говорил он своим дружинникам:
— Ай, дружина моя храбрая, братья мои милые! Слушайте своего братца старшего, атамана вашего! Вейте вы верёвочки шёлковые, плетите силки тонкие, ставьте на тёмный лес, на самый верх, ловите гусей, лебедей, да малых серых уточек.
Свили молодцы верёвки шёлковые, поставили силки тонкие на тёмный лес, на самый верх, а Вольга научен был — обернулся ясным соколом, стал по небу полётывать, гусей, лебедей в силки загонять. Кормил-поил дружину свою храбрую, птицей-мясом потчевал.
Поехал Вольга в третий раз с дружиной охотиться. Говорил он своим дружинникам:
— Ай, дружина моя храбрая, братья мои милые! Слушайте атамана вашего, братца старшего. Берите вы топоры острые, рубите высокий лес, стройте лодки быстрые. Выходите на тех лодках в сине море, пускайте сети частые, ловите рыбу сёмжинку да белужинку, дорогую рыбу осетринку.
Срубили молодцы лодки быстрые, пускали сети частые в сине море, а Вольга научен был — обернулся он рыбой-щучиной, стал по синю морю поныривать, рыбу сёмжинку да белужинку в сети запруживать. Накормил-напоил дружину свою храбрую, да отчиму своему, князю Святославу Киевскому дорогой рыбки осетринки в подарок послал.

Песнь третья, о том, как Вольга победил царя индейского Салтана Бекетовича.
Собирал Вольга свою дружину на крутом берегу, на воробьёвой горе, говорил ей таковы слова:
— Ай, дружина моя храбрая! Не послать ли нам молодца в царство Индейское, проведать про царя Салтана Бекетовича? Что он, Салтан Бекетович, думает, о чем с царицей Азвяковной советуется, не думает ли на Русь идти? Кто из вас обернется малой птицей-пташицей, полетит в царство Индейское, про царя Салтана Бекетовича проведает, да назад вернётся?
Призадумались тут удалы добры молодцы, дружина Вольгина храбрая, говорят меж собой:
— Никому из нас не обернуться малой птицей-пташицей, не долететь до царства Индейского, назад не вернуться. Видно, тебе лететь, атаман Вольга Всеславьевич.
Обернулся Вольга малой птицей-пташицей, полетел под облака, прилетел в царство Индейское во дворец царя Салтана Бекетовича. Садился на резное окошечко, слушал речи царские.
А меж тем говорил царь Салтан Бекетович царице своей Азвяковне:
— Ай же ты, царица моя милая, Азвяковна! Слышал я, трава на Руси растёт не по-старому, цветы цветут не по-прежнему. Говорят, нет на Руси могучих богатырей, некому защитить землю Русскую. Пойду-ка я войной на Русь, возьму девять городов, подарю девяти сыновьям, себе шубу привезу из девяносто девяти соболей.
Отвечала ему царица Азвяковна:
— Эх, ты, царь Салтан Бекетович! И трава-то растёт на Руси по-старому, и цветы-то цветут по-прежнему. Видела я ночью сон, как в чистом поле слетелись птица малая с чёрным вороном. Слетелись они, стали биться, драться. Птица малая чёрного ворона поклевала, по пёрышку пощипала, по ветру пустила. Родился на Руси могучий богатырь Вольга Всеславьевич, защитит он землю Русскую. Не взять тебе девяти городов, не подарить девяти сыновьям, себе шубы не привезти из девяноста девяти соболей.
Не понравились царю слова царицыны, ударил он её по белу лицу, да кинул на кирпичный пол.
Услышал то Вольга Всеславьевич, обернулся зверем-горностаем, юркнул в горницу оружейную, луки тугие индейские перегрыз, тетивочки шёлковые перекусал, стрелы калёные переломал. Обернулся потом серым волком, проскочил на конюшню, всем коням царским горла перегрыз. Обернулся обратно птицей малою, да и полетел себе на Русь.
Собирает дружину свою на крутом берегу, говорит:
— Дружина моя добрая, храбрая! Пойдем теперь в царство Индейское воевать царя Салтана Бекетовича!
Собрались тридцать молодцов без единого, Вольга у них за тридцатого. Седлали они добрых коней, одевались в доспехи кольчужные, опоясывались мечами булатными, поехали к царству Индейскому.
Подходят они к городу главному, видят — стена высокая и ворота железные, и только маленькая щёлочка по низу ворот. Обернул Вольга молодцов своих в муравьёв-мурашей, прошли они мурашами через щёлочку, обернулись на царском дворе добрыми молодцами. Давай царскую силу бить-рубить, а у тех луки переломаны, стрелы перекусаны, кони все в конюшнях полегли.
Побили дружинники силу царскую, полонили все царство Индейское. Стали полон делить — что дорого, а что дёшево. Сабли острые по пяти рублей, мечи булатные по шести рублей, добрые кони по семи рублей, а дёшев был только женский пол. Старушечки по полушечке, молодушечки по две полушечки, а красны девушки по денежке. Взяли вольгины дружинники тридцать девушек без единой себе в жёны и поехали с ними на Русь.


Вольга Святославич (Волх Всеславьевич)


Охотник, богатырь и оборотень, рожденный от княжны Марфы Всеславьевны и змея; один из древнейших образов в русских былинах, уходящий корнями в первобытно-общинный миф. С Вольгой связано три сюжета: 1) Его рождение, 2) Поход на Индию (согласно некоторым вариантам на Турцию), 3) Поездка Вольги за данью в города Гурчевец, Крестьяновец и Ореховец и встреча с Микулой Селяниновичем.

Чудесное рождение героя несет на себе следы тотемистических представлений наших далеких предков. Его имя, Волх, созвучное слову «волхв», указывает на то, что родился великий кудесник и волшебник. В момент его появления на свет содрогается земля, звери, рыбы и птицы прячутся в великом страхе. Маг и оборотень, умеющий подчинять себе природу, Вольга является героем тех времен, когда человеку еще было незнакомо земледелие и охота была основным промыслом.

В то же время некоторые исследователи ищут исторический прототип, основу былинного образа Волха Всеславьевича. Большинство из них склоняется к предположению, что им был вещий князь Олег, правивший после Рюрика. Поход Волха на Индию в таком случае отождествляется с походом Олега на Царьград, а легендарная смерть Олега от змеи сопоставляется с рождением былинного героя от змеи. Один из крупнейших советских исследователей русского фольклора – В. Пропп считает эту точку зрения полностью несостоятельной и придерживается теории первобытно-мифологического происхождения Волха. Вс. Миллер связывает былины о Вольге с Новгородом, обосновывая свою гипотезу главным образом тем, что черты природы в былине северные.

Военная победа достается былинному Волху благодаря не физической силе, а магическому умению. Одержав верх над врагом, он со своей дружиной остается в захваченной земле, становясь там правителем. Эти черты не свойственны былинам о других богатырях. В. Пропп видит в них отголоски межплеменных войн: одно племя совершает варварский набег на другое, все население перебивается, и имущество распределяются между победителями, между ними же распределяются женщины, и победители поселяются на занятых местах.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 30.9.2014, 8:59
Сообщение #59


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Волх Всеславьевич.
Былина о Волхе Всеславьевиче во многих отношениях представляет собой интереснейшую проблему. Выше уже приходилось указывать, что она, по нашим данным, принадлежит к числу древнейших, что она как целое сложилась задолго до образования Киевского государства. Ей присущи черты некоторой грандиозности, некоторого размаха, величия, воинственности, и этим она для народа сохраняла свою привлекательность в течение ряда столетий. Вместе с тем она по своему замыслу чужда новой киевской эпохе. Можно проследить весьма интересные попытки ее переработки: попытки эти должны быть признаны мало удачными и художественно малоубедительными.
В науке не было недостатка в трудах, посвященных этой былине. Большинство ученых с полной уверенностью утверждало, что Волх этой былины не кто иной, как Олег. Такая точка зрения должна быть признана совершенно фантастической. Поход Волха на Индию отождествлялся с походом Олега на Царьград, хотя в походе Волха, описанном в былине, нет, как мы увидим, буквально ничего, похожего на поход Олега, каким он описывается в летописи. Легендарная смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением былинного Волха от змеи, хотя и здесь ровно никакого сходства нет, кроме того, что в том и в другом случае фигурирует змея. Были и другие теории, но данная теория преобладала. Несмотря на ее полную и очевидную несостоятельность, она была повторена и некоторыми советскими учеными.
Былина о походе Вольги известна в 11 записях, но не все они равноценны.2 Две записи сделаны повторно и по существу совпадают (Гильф. 91 = Рыбн. 38, от Романова, Сок. 76 = Кон. 12, от Конашкова). Из оставшихся девяти записей три отрывочны и содержат только начало. Похода в них нет (Гильф. 15, Онч. 84, Гул. 35). Запись от Конашкова также фрагментарна. В ней нет начала и нет описания похода. В этой записи содержится лишь описание того, как Волх подслушивает разговор турецкого султана и как он расправляется с ним. Из пяти остальных записей одна, а именно запись Маркова от Аграфены Матвеевны Крюковой несомненно восходит к книжному источнику — к тексту Кирши Данилова, хотя разработка и иная. Зависимость эта может быть доказана документально. Текст Марфы Семеновны Крюковой (дочери А. М. Крюковой) частично восходит к материнскому тексту, но сильно отличается от него. Отдельные детали образа Волха могут быть дополнены текстами былины о встрече Вольги с Микулой Селяниновичем. Некоторые из этих записей начинаются с рассказа о чудесном рождении Вольги и о его оборотничестве.
Полученная картина показывает, что былина обладала какими-то достоинствами, которые не дали ей вымереть вплоть до XIX века. Вместе с тем мы видим, что о походе Волха фактически повествуется только в 4—5 записях. Чаще поется только о рождении Волха, поход отбрасывается. Это наводит на предположение, что былина о походе Волха обладала какими-то недостатками, особенностями, которые не удовлетворяли художественных запросов народа.
Рассказ о рождении Волха (или, как он также иногда именуется — Вольги Всеславьевича или Святославьевича), каким оно описывается в былине, сохраняет древнейшие тотемические представления о животных как о предках человека и о возможности рождения великого охотника и волхва непосредственно от отца-животного. Волх рождается оттого, что мать, спускаясь с камня, неосторожно наступает на змея. Змей обвивается вокруг ее ноги, и она зачинает (К. Д. 6 и др. Волх рождается с восходом солнца или луны (К. Д. 6). При его рождении гремит гром (Марк. 51), колеблются земля и море. Сохранилось это начало, конечно, не потому, что сохранилась вера в такое рождение, а потому, что картина эта полна величественности. Художественность ее отметил В. Г. Белинский в своем пересказе сюжета этой песни. «Это — апофеоза богатырского рождения, полная величия, силы», — так пишет он об этом начале.
Имя героя, Волх, указывает на то, что родился великий кудесник, волхв. Он рождением связан с природой, как с природой и борьбой с ней была связана вся жизнь первобытного человека. Предки русских, раньше чем стать земледельцами, зависели от охоты, которая когда-то была основной формой добычи средств существования. Когда Волх рождается, звери, рыбы и птицы в страхе прячутся: родился великий охотник.


Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
(К. Д. 6)


Волх умеет обращаться в животных: рыб он ловит в образе щуки, птиц — обернувшись соколом, лесных зверей — серым волком. Он чародей и оборотень.
Песня о Волхе подтверждает точку зрения акад. Грекова на языческие верования восточных славян. «По-видимому, — пишет он, — у восточных славян долго сохранялись пережитки, связанные с тотемическими представлениями, например вера в оборотничество, то есть в превращение людей в зверей. Кроме зверей, славяне поклонялись камням, деревьям, ручьям, рекам. Пережитки этих верований долго существовали и после принятия христианства». В былине прямой веры в оборотничество уже нет, оно использовано только как поэтический прием, но создаться образ героя-оборотня мог только тогда, когда эта вера еще была.
Родился герой, соответствующий идеалам первобытно-общинного строя: великий охотник и колдун, умеющий покорять себе природу, и в первую очередь — животных, от которых когда-то зависела вся жизнь человека.
Но Волх не только великий охотник, он и великий воин. Как воин он, однако, совершенно не похож на воинов позднейшего русского эпоса — на Илью, Добрыню, Алешу.
Он воюет так же, как охотится: путем волшебного умения, «хитрости-мудрости». Поход Волха, цель этого похода, определяются совершенно иной идеологией, чем те войны, в которых принимают участие основные герои русского эпоса. Правда, Волх или Вольга набирает себе дружину вовсе не как колдун. В одном варианте он даже возглавляет огромное войско в 40 000 человек. Но для Волха характерно не это. Для него характерны и специфичны черты волхва и кудесника. Победу он одерживает своим волшебным искусством, а не искусством военным, хотя он, едва родившись, уже просит пеленать его не пеленой, а в латы:


Ай и гой еси, сударыня матушка
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую,
А не пояси в поясья шелковые.
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку палицу,
А и тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица в триста пуд.
(К. Д. 6, ср. Марк. 51)


Образ этот напоминает выражение из «Слова о полку Игореве»: «под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскормлены». Образ пеленаемого в латы ребенка присоединен к Волху позднее, по он не изменил его природы оборотня.
Решающим моментом для оценки и определения Волха являются, однако, не столько обстоятельства его рождения и воспитания, сколько характер и цель совершаемого им похода.
Русский эпос знает и признает для своих героев только один вид войн — войны справедливые, войны, целью которых служит защита родины от нападения врага.
На первый взгляд может казаться, что и Волх совершает именно такой поход. В некоторых вариантах поход вызван похвальбой индейского царя, что он возьмет Киев и сожжет его церкви (К. Д. 6). В других случаях царь хвастает, что он поедет воевать на святую Русь, девять городов он похваляется подарить своим сыновьям, а Киев взять себе. Жене он обещает привезти дорогую шубу.
Картина получается совершенно определенная: Волх отправляется в поход потому, что Киеву грозит опасность, и эту опасность он хочет предотвратить. Но это — позднейшее наслоение. Можно утверждать, что древнейшая основа песни была иной, и что эту основу народ отбросил. Волх первоначально совершал набег с совершенно иными целями: поход Волха был чисто хищнический. Достаточно сравнить защиту Киева от татар. Калина или Батыя Ильей Муромцем или Василием Игнатьевичем с той войной, которую ведет Волх, чтобы сразу увидеть разницу между подлинной защитой Руси и такой защитой, которая представляет собой лишь малоубедительный предлог для нападения. Волх сам ведет свою дружину к индейскому или турецкому царству и вплотную подходит к городу раньше, чем индейский царь вообще что-либо может предпринять. Можно было бы предположить, что Волх избрал наиболее совершенный способ защиты, а именно нападение. В таком случае он был бы более совершенным защитником родины, чем Илья Муромец. Явно, что это не так. О целях Салтана он узнает волшебным образом: он обращается в птицу и подслушивает разговор его с женой. Сказочный характер такой разведки совершенно очевиден. Но очевидно также, что намерение Салтана привезти жене из Киева шубу, подарить своим девятерым сыновьям девять русских городов не идет ни в какое сравнение с теми страшными и исторически реальными угрозами, с которыми в эпосе под Киев подступает Батый. Враг, на которого надвигается Волх, не имеет определенного исторического лица. На пять самостоятельных вариантов мы имеем три разные страны и трех разных врагов, против которых он воюет: это Индия, Золотая Орда и Турция. Былина отражает не те исторические войны, которые вела древняя Русь, а межплеменные схватки, набеги, которые в позднейшее время получили неустойчивое историческое приурочение.
Волх — предводитель этого набега не как военачальник, а как кудесник. Его волшебное искусство обеспечивает успех предприятия. Чтобы снабдить свою дружину всем необходимым, он обращается волком и соколом; охотой он и кормит дружину и одевает ее в шкуры убитых им зверей. Воины, одетые в звериные шкуры, отражают древний охотничий быт. В Волхе, заботящемся о своей дружине, есть несомненная привлекательность. Такая строка, как «дружина спит, так Волх не спит», выражает идеал военачальника, всем существом своим преданного своему делу и своим людям. Дружина же по существу представляет собой не княжескую дружину позднейшего типа, а скорее беспорядочную орду завоевателей. Успех предприятия решается «хитростью-мудростью» их предводителя. Все это объясняет нам, почему эта былина была почти забыта, когда создался собственно воинский эпос. Волх летит в индейское царство соколом и там обращается в горностая или других животных. Здесь он портит оружие врага: в образе горностая он перекусывает тетивы у луков, от стрел он отламывает наконечники, в образе волка он перекусывает горла лошадям и т. д. У «ружей огненных» он вынимает кремни, причем наличие в одной и той же песне древних луков и стрел и нового огнестрельного оружия нисколько не смущает певцов. Такое неслаженное сосуществование старого с новым чрезвычайно характерно для этой песни.
Совершив это дело, Волх будит свою дружину и ведет ее в индейское царство. Дружина робеет, увидев неприступные стены, но Волх обращает всю свою дружину в муравьев. Они перелезают через стены или сквозь ворота, а в индейском царстве Волх вновь превращает их в мо́лодцев. Призыв, с которым он к ним обращается, выдает цель похода, определяет его идеологию:


Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена!
(К. Д. 6)


В описании похода Волха мы видим остатки тех варварских времен, когда совершались жестокие набеги одних племен на другие. Щадят только молодых женщин. Сам Волх расправляется с индейским царем Салтаном Ставрульевичем и берет за себя его молодую жену, а дружину он женит на девушках. Завоевателям достается богатая добыча, и песня кончается грандиозной картиной дележа этой добычи: Волх делается индейским царем и выкатывает для дружины золото и серебро; он наделяет дружину целыми табунами коров и коней, так что на каждого из дружинников приходится по сто тысяч голов. Если до сих пор мы видели охотничий характер дружины, то теперь имеем набег в целях добычи скота. О защите Киева уже нет и помину. Сам Волх в Киев не возвращается и остается здесь царствовать, и дружина, переженившись, также остается в Индии.
Все это позволяет нам сделать следующее заключение: древнейшая основа песни о походе Волха — песня о набеге первоначально в поисках охотничьих угодий, позднее — в целях угона скота. И начальник дружины и сама дружина — охотники, питающиеся и одевающиеся охотой. Набег носит хищнический характер: все население перебивается, скот и имущество распределяются между победителями. Между ними же распределяются женщины, и победители не возвращаются, а остаются жить на занятых местах. Такое повествование обладает некоторой занимательностью, но оно уже не соответствует идеологии ни Киевского государства, ни киевского эпоса. Позднее самим народом была сделана попытка приурочить этот поход к своим позднейшим историческим интересам. Волх был представлен защитником Киева (теперь он мог получить имя Вольги и отчество Всеславьевича), его противник приобретает либо сказочно-фантастическую окраску, превратившись в индейского царя, либо мнимо-историческую — царя Золотой Орды или турецкого султана. Однако эта попытка не была доведена до конца, осталась незавершенной и поэтому неудачной, и песня о Волхе-Вольге была почти забыта и заброшена, вытесненная подлинно-героическими песнями об отражении русскими татар. Она принадлежит к числу наиболее редких песен русского эпоса. Часто о походе Волха совсем не поется, поется только о его рождении, «хитрости-мудрости», о наборе дружины. Это — не забывчивость, не искажение, а отбрасывание из песни идеологически не соответствующих историческому развитию народа элементов. Много позднее образ Волха был использован уже как чисто отрицательный и противопоставлен Микуле Селяниновичу.

Количество работ, посвященных этой былине, очень велико. Большинство ученых возводило образ Волха к историческому Олегу. Основные аргументы следующие: сходство имен, слава Олега как мудреца-хитреца (что будто бы соответствует мудрости Волха, умеющего превращаться в животных). Легендарный поход Олега на Царьград сопоставлялся с эпическим походом Волха на Индию. Смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением Волха от змея и т. д. Ни один из этих аргументов не выдерживает критики. Другие ученые видели в нем фигуру не историческую, а мифическую. Так, А. И. Буслаев отождествляет его со змеем, по новгородскому преданию засевшим в Волхове и преградившим речной путь; от этого змея и река будто бы названа Волховом, а до этого она называлась Мутной (Историч. оч., I, стр. 8; Народн. поэзия, стр. 32—35, 268). Орест Миллер видит в Волхе одновременно и исторического Олега и индоевропейское божество; он сопоставляет его с Индрой. Волх рассматривается как божество охоты (Илья Муром., стр. 188 и сл). Некоторые искали происхождение образа Вольги на Западе. Веселовский сближает его с германским Ортнитом на том основании, что Ортнит — сверхъестественного происхождения и тайно проникает в город, где находится его невеста,
хотя Вольга ни к какой невесте не проникает (Мелкие заметки к былинам, XV. — «Журн. мин. нар. просв.», 1890, III, стр. 24—26). И. Н. Жданов возводит образ Волха к новгородскому апокрифическому сказанию о Симоне-волхве. «Сравнение новгородского сказания с апокрифической легендою о Симоне-волхве дает основание догадываться, что наш Волх — Волхв, одно из превращений Симона-мага». По Жданову, Волх, совершающий поход на Индию, — другой герой. Этот герой возводится к западноевропейскому Роберту-Дьяволу, к которому Жданов возводит и Василия Буслаевича (Русский былевой эпос, стр. 404—424). М. Халанский подробно сопоставил все летописные сказания о Вещем Олеге и все данные эпоса о Вольге и пришел к выводу об их соответствии. Аналогии, приводимые Халанским, весьма искусственны. Так, призвание Микулы Вольгой приравнивается к призванию варягов и т. д. (К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем. — «Журн. мин. нар. просв.», 1902, № 8, 1903, № 11). С. К. Шамбинаго находит, что в образе былинного Вольги ассимилировались образы Олега и Ольги. Шамбинаго пытается установить существующие редакции былины, но делает это формалистически. По его мнению, Вольга — не оборотень. Былинные строки об оборотничестве Вольги Шамбинаго понимает как поэтическое сравнение (К былинной истории о Вольге — Волхе Всеславьевиче. — «Журн. мин. нар. просв.», 1905, XI). Н. И. Коробка возводит былинного Вольгу к летописной Ольге; образ этот, однако, по мнению Коробки, создался не в Киеве, а представляет собой киевское приурочение международных «поэтических формул» (Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче. — «Изв. Отд. русск. яз. и слов. АН», 1908, I).
В советское время утверждение, что былинный Волх — исторический Олег, повторил А. Н. Робинсон. Он считает, что образ Волха «отразил некоторые особенности исторического облика Олега «вещего» и, возможно, осложнился впоследствии легендарными чертами князя «чародея» Всеслава Полоцкого» (ИКДР, т. II, стр. 149). Такого же мнения держится Д. С. Лихачев. В образе Вольги он видит князя-кудесника. «К таким князьям-кудесникам в сравнительно уже позднюю эпоху причислялись двое князей — Олег Вещий в X веке и Всеслав Полоцкий во второй половине XI века. Их обоих, а может быть и еще кого-нибудь третьего, и соединил в своем образе былинный Вольга» (РНПТ, т. I, стр. 200—201). С нашей точки зрения таким механическим соединением художественные образы не создаются.
Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 
Лёха Ганка
сообщение 30.9.2014, 9:06
Сообщение #60


Авторитетный форумчанин
*******

Группа: Пользователи
Сообщений: 4 822
Регистрация: 14.7.2014
Вставить ник
Цитата
Возраст: 43
Из: Москва.
Пользователь №: 16 972

Пол: Мужской


Репутация: 204


Прикрепленное изображение

Былина вторая, о том, как Вольга встретил Микулу Селяниновича и не смог поднять его сошку.
Дошла весть о победе вольгиной над Индейским царем до князя Святослава, и жаловал князь Вольгу тремя городами с крестьянами. Первым городом Гурчевцом, вторым городом Ореховцом, третьим городом Крестьяновцом. И поехал Вольга с дружиной своей собирать дани-выходы с тех трёх городов.
Выезжает Вольга в широкое поле. Тянется поле до синего неба да белых облаков. Видит Вольга — в самом конце поля пашет мужик землю на лошади.
Пашет мужик, посвистывает, сошка у него поскрипывает, землю да камешки на сторону откидывает. Решил Вольга догнать мужика.
Бросил он своего коня вскачь, и дружина его за ним поскакала. Скачут, а поле всё не кончается, и мужик как был на дальнем конце, так знай себе там и пашет. Посвистывает, бороздочки помётывает, пеньё-кореньё вывёртывает, да камни большие на межу скидывает.
Скакал Вольга с дружиной все утро — не догнал. До обеда доскакал, всё не догнал. Как солнце на другую сторону клониться стало, остановился мужик передохнуть, сошку прочистить. Тут-то и смог его только Вольга с дружиною догнать.
Удивился Вольга, говорит мужику:
— Божья помощь тебе, добрый человек, пахать да крестьянствовать, бороздки помётывать, пенья-коренья вывёртывать, камешки на сторону валить.
Отвечает ему пахарь:
— Езжай себе, Вольга Всеславьевич, со своею дружиною. С Божьей помощью справлюсь и я с пахотой. Куда путь-то держишь?
— Еду я к городам своим, Гурчевцу, Ореховцу и Крестьяновцу, собирать дани-выходы.
Говорит ему тогда пахарь:
— Был я в тех городах, Вольга Всеславьевич, соль брал. Вёз два мешка соли по сорок пуд. Да засели на мосту разбойнички, дань с проезжих спрашивают. Стал я им деньги отсчитывать, а им всё мало. Взял я тогда кнут, да кнутом им остаток и доплатил. Кто стоял, тот и сел, а кто сидел, тот и лег.
Испугался Вольга разбойников, говорит пахарю:
— Ай ты, пахарь-богатырь, не поедешь ли со мною в товарищах?
Выстегнул пахарь кобылку свою из сохи, сел на неё да поехал с Вольгою в товарищах.
У пахаря кобыла рысью идет, Вольга вскачь за ним гонится. У пахаря кобыла махать пошла, Вольга и совсем отстал.
Обернулся тут пахарь, говорит Вольге:
— Оставил я сошку свою в борозде. Да не для прохожего-проезжего она, а для своего мужика-деревенщины. Кабы сошку мою из земельки выдернуть, да земельку из сошничка вытряхнуть, да бросить бы её за ракитов куст, вот она бы и пригодилася.
Выбирает Вольга из дружины своей пять молодцов, посылает их сошку из земли выдернуть, землю из сошника вытряхнуть, кинуть сошку за ракитов куст.
Поехали молодцы к сошке, дёргают ее впятером, да не могут из земли выдернуть.
Послал Вольга им на подмогу еще десяток молодцов. Вертят, крутят сошку молодцы, а из земли выдернуть не могут. Поехала вся дружина удалая к сошке, да никак её из земли не вытащит.
Подъехал тогда к сохе пахарь на своей кобылке, наклонился, да одной рукой и выдернул её из борозды, да кинул за ракитов куст.
Опять пошла пахарева кобылка рысить, а Вольга вскачь за ней поспевает. А как пошла кобыла махать, отстал Вольга. Кричит пахарю:
— Постой-ка, дружище пахарь-богатырь! Если б такая кобылка конем была, дали б за неё пятьсот рублей.
— За пятьсот я ее купил, когда она еще жеребчиком была, — отвечает ему пахарь. — А кабы коньком была, никакой сметы на неё не хватило бы.
Вольга Всеславьевич его спрашивает:
— А скажи, как зовут-то тебя, как величают по имени-отчеству?
Отвечает ему пахарь:
— Вот как ржи накошу, в скирды сложу. Как в скирды сложу, домой отволоку. Как домой отволоку, так дома обмолочу. Драни надеру, пива наварю да мужичков напою. Станут мужички пить да меня выкликивать: «Гей ты гей, молодой Микула Селянинович!»
Говорит ему на то Вольга Всеславьевич:
— Многим наукам-премудростям научен я, а твоей науке земной не научен.

* * *

Вот так про Вольгу рассказывают. Иные его Вольхом зовут, от колдовства его, от волхвования. Волком он оборачивался, вот и есть Вольх. А как с Микулой повстречался, так и пропал куда-то, нет про него ни песен, ни былин. Поговаривают, что бросил он свое княженье, ушёл на север чистым колдовством промышлять. А иные говорят, пошёл Вольга на Непру-реку на крутой бережок за порогами, да поставил там Заставу богатырскую, а, мол, на той Заставе богатыри с Киева и собирались. Говорят, был он у них атаманом. Да, может, врут. Ведь атаманом-то у них был Самсон Самойлович.
Ну, так расскажу тебе теперь про Святогора. Боги-то проведали, что на Руси порядка нет, послали, говорят, на Русь Святогора. Чтоб за порядком, значит, следил он. Потому, говорят, мать сыра земля и носила Святогора с трудом, что дело это тяжелёхонькое оказалось. Тут уж, знашь, не до походов, не до подвигов.

ОРИГИНАЛ БЫЛИНЫ "ВОЛЬГА И МИКУЛА"

Вольга и Микула

Когда воссияло солнце красное
На тое ли на небушко на ясное,
Тогда зарождался молодой Вольга,
Молодой Вольга Святославович.
Как стал тут Вольга растеть‑матереть;
Похотелося Вольги много мудрости:
Щукой‑рыбою ходить ему в глубоких морях,
Птицей‑соколом летать под оболока,
Серым волком рыскать да по чистыим полям.
Уходили все рыбы во синие моря,
Улетали все птицы за оболока,
Ускакали все звери во темные леса.
Как стал тут Вольга растеть‑матереть,
Собирал себе дружинушку хоробрую,
Тридцать молодцов да без единого,
А сам‑то был Вольга во тридцатыих.
Собирал себе жеребчиков темно‑кариих,
Темно‑кариих жеребчиков, нелегченыих.
Вот посели на добрых коней, поехали,
Поехали к городам да за получкою.
Повыехали в раздольице чисто поле,
Услыхали во чистом поле оратая:
Как орет в поле оратай, посвистывает,
Сошка у оратая поскрипливает,
Омешки но камешкам почиркивают.
Ехали‑то день ведь с утра до вечера,
Не могли до оратая доехати.
Они ехали да ведь и другой день,
Другой день ведь с утра до вечера,
Не могли до оратая доехати
Как орет в поле оратай, посвистывает,
Сошка у оратая поскрипливает,
А омешки по камешкам почиркивают.
Тут ехали они третий день,
А третий день ещё до пабедья,
А наехали в чистом поле оратая:
Как орет в поле оратай, посвистывает,
А бороздочки он да пометывает,
А пенье, коренья вывертывает,
А большие‑то каменья в борозду валит,
У оратая кобыла соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачик‑то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются;
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя;
У оратая сапожки зелен сафьян:
Вот шилом пяты, носы востры,
Вот под пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати,
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него черна бархата.
Говорит‑то Вольга таковы слова:
«Божья помочь тебе, оратай‑оратаюшко,
Орать, да пахать, да крестьяновати,
А бороздки тебе да пометывати,
А пенья, коренья вывертывати,
А большие‑то каменья в борозду валить!»
Говорит оратай таковы слова:
«Поди‑ка ты, Вольга Святославович,
Мне‑ка надобно Божья помочь крестьяновати!
А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?»
Тут проговорил Вольга Святославович:
«Как пожаловал меня да родный дядюшка,
Родной дядюшка да крестный батюшка,
Ласковый Владимир стольнекиевский,
Тремя ли городами со крестьянами
Первыим городом Курцовцем,
Другим городом Ореховцем,
Третьим городом Крестьяновцем;
Теперь еду к городам да за получкою».
Тут проговорил оратай‑оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Святославович!
Там живут‑то мужички да всё разбойнички,
Они подрубят‑то сляги калиновы,
Да потопят тя в реку да во Смородину.
Я недавно там был в городе, третьего дни,
Закупил я соли цело три меха,
Каждый мех‑то был ведь по сту пуд,
А сам я сидел‑то сорок пуд,
А тут стали мужички с меня грошов просить;
Я им стал‑то ведь грошов делить,
А грошов‑то стало мало ставиться,
Мужичков‑то ведь да больше ставится.
Потом стал‑то я их ведь отталкивать,
Стал отталкивать да кулаком грозить,
Положил тут их я ведь до тысячи;
Который стоя стоит, тот сидя сидит,
Который сидя сидит, тот и лежа лежит».
Тут проговорил ведь Вольга Святославович:
«Ай же ты, оратай‑оратаюшко!
Ты поедем‑ка со мною во товарищах».
А тут ли оратай‑оратаюшко
Гужики шелковые повыстегнул,
Кобылу из сошки повывернул
Они сели на добрых коней, поехали.
Как хвост‑то у ней расстилается,
А грива‑то у нее да завивается,
У оратая кобыла ступыб пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла грудью пошла,
А Вольгин конь да оставается.
Говорит оратай таковы слова:
«Я оставил сошку во бороздочке
Не для‑ради прохожего‑проезжего:
Маломожный‑то наедет – взять нечего,
А богатый – тот наедет, не позарится,
– А для‑ради мужичка да деревенщины.
Как бы сошку из земельки повыдернути,
Из омешиков бы земельку повытряхнути,
Да бросить сошку за ракитов куст?»
Тут ведь Вольга Святославович
Посылает он дружинушку хоробрую,
Пять молодцев да ведь могучиих,
Как бы сошку из земли да повыдернули,
Из омешиков земельку повытряхнули,
Бросили бы сошку за ракитов куст.
Приезжает дружинушка хоробрая,
Пять молодцев да ведь могучиих,
Ко той ли ко сошке кленовенькой;
Они сошку за обжи вокруг вертят,
А не могут сошки из земли поднять,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросить сошки за ракитов куст.
Тут молодой Вольга Святославович
Посылает он дружинушку хоробрую,
Целыим он да ведь десяточком.
Они сошку за обжи вокруг вертят,
А не могут сошки из земли выдернуть,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросить сошки за ракитов куст.
И тут ведь Вольга Святославович
Посылает всю свою дружинушку хоробрую,
Чтобы сошку из земли повыдернули,
Из омешиков земельку повытряхнули,
Бросили бы сошку за ракитов куст.
Они сошку за обжи вокруг вертят,
А не могут сошки из земли выдернуть,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросить сошки за ракитов куст.
Тут оратай‑оратаюшко
На своей ли кобыле соловенькой
Приехал ко сошке кленовенькой;
Он брал‑то ведь сошку одной рукой,
Сошку из земли он повыдернул,
Из омешиков земельку повытряхнул,
Бросил сошку за ракитов куст.
А тут сели на добрых коней, поехали.
Как хвост‑то у ней расстилается,
А грива‑то у ней да завивается.
У оратая кобыла ступью пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла грудью пошла,
А Вольгин конь да оставается.
Тут Вольга стал да он покрикивать,
Колпаком он стал да ведь помахивать:
«Ты постой‑ка ведь, оратай‑оратаюшко!
Как бы этая кобыла коньком бы была,
За эту кобылу пятьсот бы дали».
Тут проговорил оратай‑оратаюшко:
«Ай же глупый ты, Вольга Святославович!
Я купил эту кобылу жеребеночком,
Жеребеночком да из‑под матушки,
Заплатил за кобылу пятьсот рублей;
Как бы этая кобыла коньком бы была,
За эту кобылу цены не было бы».
Тут проговорит Вольга Святославович:
«Ай же ты, оратай‑оратаюшко!
Как‑то тебя да именем зовут,
Нарекают тебя да по отечеству?»
Тут проговорил оратай‑оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Святославович!
Я как ржи‑то напашу да во скирды сложу,
Я во скирды сложу да домой выволочу,
Домой выволочу да дома вымолочу,
А я пива наварю да мужичков напою,
А тут станут мужички меня похваливати:
«Молодой Микула Селянинович!»
Тут приехали ко городу ко Курцевцу,
Стали по городу похаживати,
Стали города рассматривати,
А ребята‑то стали поговаривати:
«Как этот третьего дни был да мужичков он бил!»
А мужички‑то стали собиратися,
Собиратися они да думу думати:
Как бы прийти да извинитися,
А им низко бы да поклонитися.
Тут проговорил Вольга Святославович:
«Ай же ты, Микула Селянинович!
Я жалую от себя тремя городами со крестьянами.
Оставайся здесь да ведь наместником,
Получай‑ка ты дань да ведь грошовую».

Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1950, т. 2. №156.

Вольга и Микула.

В стародавние времена землёй русской правили князья киевские. Собирали они с народа дань-подати: и меха брали, и холсты, и рыбу, и деньги, и мёд. Посылали за всем этим по деревням слуг своих до-веренных.

И поехал однажды за данью по княжому приказу молодой Вольга Святославович со своим войском-дружиною. Едут они чистым полем. Видят: пашет землю крестьянин – добрый молодец, силы непомерной: где ни пройдет с сохой – огромные камни в кучу валит, пенье-коренье из земли выворачивает. Глядит Вольга, любуется. Поглядел и пахарь на Вольгу:
- Куда путь держишь, князь Вольга? Не за данью ли? Так знай: дорога впереди неспокойная, не встретить бы тебе по пути разбойников.
Испугался Вольга. Стал богатыря-пахаря просить:
- Поедем со мной, добрый молодец! Будешь мне помощником, товарищем!
Согласился пахарь-богатырь. Выпряг из сохи свою кобылку, уселся верхом. Прытко поскакала кобылка, - едва поспевает за ней княжий конь.
Отъехали они далёко от пашни. И говорит пахарь князю:
- Бросил я свою сошку на поле. А она людям, земледельцам нашим, ещё пригодиться может. Надо бы ее из земли вытащить да под куст прибрать.
Послал Вольга пятерых своих дружинников – выдернуть сошку из земли, спрятать под ракитов куст. Тянули соху дружинники, тянули – не хватило сил, не вытянули! Послал Вольга еще пятерых – и те не справились. Тяжелая сошка у пахаря оказалась!
И отправил Вольга всю свою дружину разом – крестьянскую соху из земли тянуть. Но и вся княжая дружина не смогла с сохой справиться.
Повернул тогда пахарь свою кобылку и сам на ней к сохе поскакал. Подъехал, слез с кобылки, одной рукой за соху ухватился – и разом ее из борозды выдернул. Изумился Вольга, спрашивает:
- Да кто ты, добрый молодей? Как зовут тебя, богатырь, по имени, как величают по отчеству?
И ответил пахарь Вольге:
- Простой крестьянин я, князь. Землю пашу. Хлебом Русь кормлю. А зовут меня Микула Селянинович.


Источник: Былины. Пересказала для детей Н.П. Колпакова. Л., 1973.
Иллюстрации В.М. Конашевича.

Вернуться в начало страницы
 
+Ответить с цитированием данного сообщения
 

13 страниц V  < 1 2 3 4 5 > » 
Добавить ответ в эту темуОткрыть тему
> 1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)
Пользователей: 0

 



Текстовая версия
 Гормон роста от компании Neo Labs  Максимально широкий спектр препаратов Гормона Роста...и не только
 Power Life - независимый журнал по силовым видам спорта  Лучший выбор в номинации цена-качество!
ÀÕÙâØÝÓ@Mail.ru