Версия для печати темы

Нажмите сюда для просмотра этой темы в обычном формате

Форум fitsport.ru _ История бодибилдинга и фитнеса _ Былины, мифы, легенды.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:08

Былины, мифы, легенды.

Начнем Святогор.


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:12

Святогор старше многих богов. Многие знакомы с этим могучим великаном по былине, где он встречается с Ильей Муромцем и прячет его вместе с конем в карман.
Много загадочного в образе Святогора. Отчего, например, он обитает в горном месте, вязнет в земле, будто в топком болоте, и не может поднять суму, где спрятана вся «тяга земная»? Почему не охраняет границы Святой Руси, как Илья и другие богатыри, не пашет землю, подобно Микуле Селяниновичу? По какой причине живет один, а не вместе с иными великанами — Горыней, Дубыней и Усыней? Что означает упоминание в одном из вариантов былины о его «темном» батюшке? Да и как получилось, что он, могучий и непобедимый, разом теряет свою силу в случайно найденном им каменном гробу?
Святогор, в славянской мифологии сын Рода, брат Сварога, а Сварожичи доводились ему племянниками. Его отец назван «темным», то есть слепым, ошибочно: Род изначален, вездесущ, всевидящ. Рожден же Святогор был для того, чтобы стоять на страже мира Яви и не пускать сюда темных чудищ из Нави.
Вход туда находился у подножия столпа, на котором держалось небо. Сам же столп (или Мировое древо) находился в святых горах, откуда и происходит имя великана. Нелегкое это дело — стоять на границе Света и Тьмы. Другие великаны, Горынычи — Горыня, Дубыня и Усыня, — были рождены темным, слепым владыкой Вием из зависти и в противовес Святогору. Вий, отчасти знакомый нам по повести Гоголя, поставил трех своих сыновей стеречь выход из Нави, чтобы оттуда не могли сбежать души умерших. Так что, стоя по другую сторону границы, они были недругами Святогора.
Огромный вес Святогора мешал ему покинуть свой пост и переселиться в иные места. Все же однажды он, по предсказанию Макоши, вынужден был оставить Святые горы. Богиня предрекла великану, что он женится на змеедеве. Огорчился великан, но решил отыскать суженую — может, не так уж она и страшна? Отправился в дальние моря, от одного острова к другому перебирался. И наконец увидел змею. Решил Святогор, что лучше уж холостяком помереть, чем на таком страшилище жениться. Отвернулся и ударил по ней мечом. Потом кинул золотой алтын во искупление содеянного и, заливаясь горючими слезами, побрел прочь.
Меж тем удар Святогора оказал волшебное действие на змею: она освободилась от наложенного на нее заклятья и стала, как прежде, прекрасной девушкой Пленкой. Подняла красавица золотой алтын. Он оказался неразменным, и она отдала его горожанам. Те пустили монету в оборот и вскоре несказанно разбогатели. Не забыли они и свою благодетельницу — щедро одарили Пленку, а она на полученные деньги снарядила караван и отправилась на поиски спасителя. Долго ли, коротко ли странствовала, но нашла Святогора и поведала ему свою историю. Великан не сразу поверил, что эта краса девица и есть та самая змея, которую он зарубил. Потом махнул рукой: мало ли какие чудеса на свете случаются! Женился на Пленке, как и предсказала Мокошь, а вскоре у них дочери родились — Пленкини.
Эта история стала известна и в Греции: то ли ее туда принес арийский народ дорийцев, то ли балканские славяне. Только Святогора греки стали звать на свой лад Атлантом (или Атласом). Его жену Пленку считали океанидой Плейоной. Дочерей же их нарекли Плеядами. Девушки эти стали звездами, а Персей, показав их отцу голову Медузы Горгоны, превратил Атланта в скалу. Эти горы в Африке и доныне называются Атласскими.
Много еще повестей о Святогоре сложено, всех и не перескажешь. Напомним лишь одну из них. Надоело великану оборонять богов, которых он и не видел толком, и решил он построить каменную лестницу в небо да сам на них посмотреть. Силой его Род не обделил и с работой Святогор справился: до самого престола Всевышнего в небесах добрался. Бог не стал его бранить за самовольство, похвалил за труд и сказал, что исполнит любое желание великана. Святогор попросил силы немеренной да мудрости побольше, чем у любого из богов.
Эх, знал бы, что любое желание имеет еще и оборотную сторону, так, наверное, остерегся бы просить ума и силы. «Будешь ты сильнее Сварожичей, но тебя самого осилит камень, — ответил ему Вышний. — Станешь мудрее богов, а человек-то тебя и обманет!» Лишь ухмыльнулся великан в ответ, не поверил сказанному. Уж ему ли, построившему из скал лестницу в небеса, камушка какого-то опасаться! Ну, а мелкий род людской, что жучки под ногами, что они могут ему сделать?
А вышло все по слову Всевышнего. И каменный гроб, в который шутя прилег Святогор, стал его последним пристанищем, да и богатырь Илья Муромец перехитрил великана. А, может, оно и к лучшему: прошло время великанов, наступала эра людей. Да и устал Святогор от вечной жизни, пора было уж ему и отдохнуть. Успел он только с последним дыханием передать часть силы своей богатырю.
Об Илье же известно, что совершил он множество подвигов во славу Святой Руси, а на старости лет пришел в Киево-Печерский монастырь да и стал там монахом. Дни и ночи проводил он в келье, замаливая грехи свои, вольные и невольные. Потому и не заметил, как подкрался к нему убийца и нанес предательский удар ножом в спину. Впрочем, в былинах о том нет ни слова. Об этом узнали ученые-антропологи, исследовавшие останки Ильи Муромца. Они же определили, что у богатыря с детства левая нога была короче правой — потому он и пролежал «тридцать лет и три года» на печи, пока странствующие волхвы не вдохнули в него силу могучую.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:20


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:23


Как на далече-далече во чистом во поли,
Тута куревка да поднималаси,
А там пыль столбом да поднималаси,-
Оказался во поли добрый молодец,
Русский могучий Святогор-богатырь.
У Святогора конь да будто лютой зверь,
А богатырь сидел да во косу сажень,
Он едет в поли, спотешается.
Он бросает палицу булатную
Выше лесушку стоячего,
Ниже облаку да ходячего,
Улетает эта палица
Высоко да по поднебесью;
Когда палица да вниз спускается,
Он подхватывает да одной рукой.
Наеждяет Святогор-богатырь
Во чистом поли он на сумочку да скоморошную;
Он с добра коня да не спускается,
Хотел поднять погонялкой эту сумочку,-
Эта сумочка да не ворохнется.
Опустился Святогор да со добра коня,
Он берет сумочку да одной рукой-
Эта сумочка да не сшевелитца;
Как берет он обема рукам,
Принатужился он силой богатырской,
По колен ушол да в мать сыру-землю
Эта сумочка да не сшевелится,
Не сшевелится да не поднимется.
Говорит Святогор да он про себя:
- А много я по свету еждивал,
А такого чуда я не видывал,
Что маленькая сумочка да не сшевелится,
Не сшевелится, да не здымается,
Богатырской силы не сдавается.
Говорит Святогор да таковы слова:
- Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла.
И взмолился он да своему коню:
- Уж ты, верный богатырский конь,
Выручай теперь хозяина.
Как схватился он да за уздечику серебряну,
Он за ту подпругу золоченую.
За то стремецько да за серебрянно.
Богатырский конь да принатужился,
А повыдернул он Святогора из сырой земли.
Тут садился Святогор да на добра коня
И поехал во чисту полю
Он ко тым горам да Араратскиим.
Утомился Святогор да он умаялся
С этой сумочкой да скоморошноей
И уснул он на добром коне,
Заснул он крепким богатырским сном.
Из-под далеча-далеча из чиста поля
Выеждял старой казак да Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович,
Увидал Святогора он богатыря:
- Что за чудо вижу во чистом поли,
Что богатырь едет на добром кони,
Под богатырем-то конь да будто лютый зверь
А богатырь спит крепко-накрепко.
Как скрычал Илья да зычным голосом:
- Ох ты гой еси, удалой добрый молодец,
Ты что, молодец, да издеваесся,
А ты спишь ли, богатырь, аль притворяесся,
Не ко мне ли старому да подбираесся,
А на это я могу ответ держать.
От богатыря да тут ответу нет.
А вскричал Илья да пуще прежнего,
Пуще прежнего да зычным голосом-
От богатыря да тут ответа нет.
Разгорелось серце богатырское
А у старого казака Ильи Муромца,
Как берет он палицу булатнюю,
Ударяет он богатыря да по белым грудям,
А богатырь спит, не просыпается.
Рассердился тут да Илья Муромец,
Разъеждяется он во чисто поле,
А с разъезду ударяет он богатыря-
Пуще прежнего он палицей булатнею.
Богатырь спит, не просыпается.
Рассердился тут старой казак да Илья Муром
А берет он шалапугу подорожную,
А не малу шалапугу да во сорок пуд,
Разъеждяется он со чиста поля
И ударил он богатыря по белым грудям,
И отшиб он себе да руку правую.
Тут богатырь на кони да просыпается,
Говорит богатырь таково слово:
- Ох, как больно руськи мухи кусаются.
Поглядел богатырь в руку правую,
Увидал тут Илью Муромца,
Он берет Илью да за желты кудри,
Положил Илью да он к себе в карман,
Илью с лошадью да богатырскоей,
И поехал он да по святым горам,
По святым горам да Араратскиим.
Как день он едет до вечера,
Темну ноченьку да он до утра,
И второй он день едет до вечера,
Темну ноченьку он до утра,
Как на третей-то да на денечек
Богатырский конь стал спотыкатиси.
Говорит Святогор да коню доброму:
- Ах ты, волчья сыть да травяной мешок,
Уж ты что, собака, спотыкаесся?
Ты итти не мощь, аль вести не хошь?
Говорит тут верный богатырский конь
Человеческим да он голосом:
- Как прости-тко ты меня, хозяинушко,
А позволь-ко мни да слово вымолвить -
Третьи суточки да ног не складучи,
Я вожу двух рускиих могучиих богатырей,
Дай в третьих с конем богатырскиим.-
Тут Святогор богатырь да опомнился,
Что у него в кармане тяжелешенько;
Он берет Илью за жолты кудри,
Он кладет Илью да на сыру землю
Как с конем его да богатырскиим.
Начал спрашивать да он выведывать:
- Ты скажи, удалый добрый молодец,
Ты коей земли да ты какой орды?
Если ты - богатырь святорусский,
Дак поедем мы да во чистО поле
Попробуем мы силу богатырскую.-
Говорит Илья да таковы слова:
- Ай же ты, удалой добрый молодец,
Я вижу силушку твою великую,
Не хочу я с тобой сражатиси,
Я желаю с тобой побрататиси.-
Святогор-богатырь соглашается,
Со добра коня да опущается,
И раскинули оне тут бел шатер,
А коней спустили во луга зеленый,
Во зеленый луга оне стреножили.
Сошли они оба во белой шатер,
Они друг другу порассказалиси,
Золотыми крестами поменялись,
Оны с друг другом да побраталиси,
Обнялись они поцеловалиси,-
Святогор-богатырь да будет больший брат,
Илья Муромец да будет меньший брат.
Хлеба-соли тут оне откушали,
Белой лебеди порушали
И легли в шатер да опочив держать.
И недолго, немало спали - трое суточек,
На четверты оне да просыпались,
В путь-дороженьку да отправлялися.
Как седлали оне да коней добрыих,
И поехали оне да не в чисто поле,
А поехали оне да по святым горам,
По святым горам да Араратскиим.
Прискакали на гору Елеонскую,
Как увидели оне да чудо чудное,
Чудо чудное да диво дивное:
На горы на Елеонския
Как стоит тута да дубовый гроб;
Как богатыри с коней спутилиси,
Оне ко гробу к этому да наклонились,
Говорит Святогор да таковы слова:
- А кому в этом гробе лежать сужено?
Ты послушай-ко, мой меньший брат,
Ты ложись-ко во гроб да померяйсе,
Тебе ладен ли да тот дубовый гроб.-
Илья Муромец да тут послушался
Своего ли братца большего,
Он ложился Илья да в тот дубовый гроб.
Этот гроб Ильи да не поладился,
Он в длину длинен и в ширину широк,
И ставал Илья да с того гроба,
А ложился в гроб да Святогор-богатырь,
Святогору гроб да паладился,
В длину по меры и в ширину как раз.
Говорит Святогор да Ильи Муромцу:
- Ай же ты, Илья, да мой меньший брат,
Ты покрой-ка крышечку дубовую,
Полежу в гробу я, полюбуюся.-
Как закрыл Илья крышеску дубовую,
Говорит Святогор таковы слова:
- Ай же ты, Илюшенька да Муромец,
Мни в гробу лежать да тяжелешенько,
Мни дышать-то нечем да тошнешенько,
Ты открой-ко крышечку дубовую,
Ты подай-ка мне да свежа воздуху.-
Как крышечка не поднимается,
Даже милочка не открывается.
Говорит Святогор да таковы слова:
- Ты разбей-ко крышечку саблей вострою...
Илья Святогора послушался,
Берет он саблю вострую,
Ударяет по гробу дубовому.
А куда ударил Илья Муромец,
Тут становятся обруци железный;
Начал бить Илья да вдоль на поперек,
Все железные обручи становятся.
Говорит Святогор да таковы слова:
- Ах ты, меньший брат да Илья Муромец,
Видно, тут мни, богатырю, кончинушка,
Ты схорони меня да во сыру землю.
Ты бери-тко моего коня да богатырского,
Наклонись-ко ты ко гробу ко дубовому,
Я здохну тиби да в личко белое,
У тя силушка да поприбавится.-
Говорит Илья да таковы слова:
- У меня головушка есь с проседью,
Мни твоей-то силушки не надобно,
А мне своей-то силушки достатоцьно;
Если силушки у меня да прибавится,
Меня не будет носить да мать сыра-земля,
И не наб мне твоего коня да богатырского,
А мни-ка служит верой-правдою
Мни старой Бурушка косматенький.-
Тута братьица да распростилиси,
Святогор остался лежать да во сырой земли,
А Илья Муромец поехал по святой Руси
Ко тому ко городу ко Киеву,
А ко ласковому князю ко Владимиру.
Рассказал он чудо чудное,
Как схоронил он Святогора да богатыря
На той горы на Елеонский.
Да тут Святогору и славу поют,
А Ильи Муромцу да хвалу дают,
А на том былинка и закончилась.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:25



СВЯТОГОР — русский былинный бoгатырь. В русском былинном эпосе тяжести его не выдерживает «мать — сыра земля», но сам он не может превозмочь тяги земной, заключенной в суме; пытаясь поднять суму, он уходит ногами в землю. В.Я. Пропп считал СВЯТОГОРА воплощением первобытной силы (его первая встреча с Ильёй Муромцем, которого СВЯТОГОР кладет в карман вместе с конем, - типичное деяние древнего великана), неприменимой и поэтому обреченной на гибель. Илья и СВЯТОГОР примеряют гроб, встреченный ими на пути, тот оказывается впору СВЯТОГОРУ, который не может снять крышки. Перед смертью СВЯТОГОР с дыханием передает Илье лишь часть своей силы (герою нужна человеческая, а не великанская сила).
Гибель СВЯТОГОРА при безуспешной попытке вытянуть из земли «суму переметную» и смерть в каменном гробу связаны с землей: СВЯТОГОР не может осилить землю, земля не может носить СВЯТОГОРА. Земля и СВЯТОГОР в некотором роде антагонисты; недаром СВЯТОГОР похваляется: «Как бы я тяги нашел, так я бы всю землю поднял». Вместе с тем СВЯТОГОР связан с землей, с ее темными хтоническими силами: он лежит на земле или на горе (иногда — сам как гора) и, как правило, спит; он ложится в землю в каменный гроб. Обладатель хтонической силы, он не в состоянии ни совладать с ней (отсюда мотивы хвастовства и бессмысленной демонстрации силы: СВЯТОГОР позволяет Илье Муромцу трижды ударить его со всей богатырской силой, сравнивая эти удары с укусом комарика), ни найти этой силе применение — героически - воинского (как у Ильи Муромца и других русских богатырей, охраняющих границу) или хозяйственно - производительного (как у Микулы Селяниновича).
СВЯТОГОР изолирован от других героев былинного эпоса (Илья Муромец нужен только для того, чтобы присутствовать при гибели СВЯТОГОРА и как бы усвоить пагубные уроки чрезмерной и нецеленаправленной силы), не совершает никаких подвигов. В отличие от других богатырей СВЯТОГОР неподвижен, привязан к одному локусу (Святые горы). Святые горы, как и их обитатель и хозяин, противопоставлены в былинах Святой Руси. В одном из вариантов былины СВЯТОГОР сообщает своему отцу, что был далеко на Святой Руси, но ничего не видел и не слышал, а только привез оттуда богатыря (характерно, что отец СВЯТОГОР — «темный», т.е. слепой,— признак существа иного мира, ср. Вий). Совпадение названия места и мифологического персонажа (Святая гора: Святогор), неразличение деятеля и места глубоко архаичны.
Связь СВЯТОГОРА с горой может оказаться непервичной. К тому же эта гора должна пониматься не как самое высокое святое место, а как преграда на пути, место неосвоенное, дикое. В этом смысле СВЯТОГОР находится в одном ряду с такими же бесполезными хтоническими богатырями русских сказок, как Горыня, Дубыня и Усыня: не случайно в одной из былин СВЯТОГОР назван Горынычем, что соотносит его и с Горыней, и со Змеем Горынычем. В реконструкции СВЯТОГОР — хтоническое существо, возможно, открыто враждебное людям. В поздних версиях СВЯТОГОР щадит Илью Муромца, передает ему свою силу (хотя и предлагает Илье третий раз вдохнуть ею дух или лизнуть кровавую пену, что привело бы к гибели Ильи), сознает свою обреченность и проявляет покорность судьбе. В этом «улучшении» образа СВЯТОГОРА сыграл роль и внешний фактор — эпитет «святой». Но сам этот эпитет, как и все имя СВЯТОГОРА, является, видимо, результатом народно - этимологического «выпрямления» первоначального имени, близкого названиям типа Вострогор, Вострогот, принадлежащим мифологической птице, связанной с горами в Голубиной книге («Вострогор — от птица да всем птицам птица»; «Вострогот птица вострепещется, а Фаорот гора вся да восколеблется» и т. п.).
Другие формы, типа русского «веретник» (существо птицезмеиной природы, вампир), делают возможным предположение о связи этих имен и имени СВЯТОГОР с иранским божеством Веретрагной, одна из инкарнаций которого — сокол; ср. также птицу Рарога. В этом контексте не только имя СВЯТОГОРА, но и отдельные черты его (хвастовство, сверхсила, смерть, связанная с камнем или землей, присутствие другого богатыря, не поддавшегося той же смерти) находят точные параллели в иранском мифе о каменном (камнеруком) богатыре Снавидке, погибшем от хвастовства.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:27


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:30


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:31


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:34



Святогор
Святогор - богатырь русского былевого эпоса, стоящий вне киевского и новгородского циклов и лишь отчасти соприкасающийся с первым в былинах о встрече Святогора с Ильей Муромцем . Святогор в эпосе является огромным великаном, "выше леса стоячего"; его с трудом носит мать сыра земля. Он не ездит на святую Русь, а живет на высоких Святых горах; при его поездке мать сыра земля потрясается, леса колышутся и реки выливаются из берегов. Однажды, чувствуя в себе колоссальные силы, он похвалился, что если б было кольцо в небе, а другое в земле, то он перевернул бы небо и землю. Это услышал Микула Селянинович (вар. - старцы) и бросил на землю сумочку, которую Святогор тщетно пытается сдвинуть, сидя на коне, а затем, сойдя с коня и взявшись за сумочку обеими руками, погрязает в землю по колени и здесь, не одолев "тяги земной", заключавшейся в сумочке, кончает свою жизнь. По другому рассказу, Илья Муромец в пути, под дубом, в чистом поле, находит богатырскую постель 10 сажен, шириной 6 сажен. Он засыпает на ней на три дня. На 3 день с северной стороны послышался шум; конь разбудил Илью и посоветовал спрятаться на дубу. Явился Святогор, на коне, держа на плечах хрустальный ларец, в котором находилась его жена-красавица. Пока Святогор спал, жена его соблазняет на любовь Илью и затем сажает его в карман мужа. В дальнейшем пути конь говорит Святогору, что ему тяжело: до сих пор он возил богатыря с женой, теперь везет двух богатырей. Святогор находит Илью и, расспросив, как он попал туда, убивает неверную жену, а с Ильей вступает в братство. На пути у Северной горы богатыри встречают гроб с надписью: "кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет". Гроб оказался велик для Ильи, а за Святогором захлопнулась крышка и тщетно он пытался выйти оттуда. Передав часть своей силы и свой меч Илье, он велит рубить крышку гроба, но с каждым ударом гроб покрывается железным обручем. Третий эпизод - женитьба Святогора; он спрашивает у Микулы, как бы узнать судьбу. Микула посылает его к Северным горам, к вещему кузнецу. На вопрос Святогора о будущем, он предсказал ему женитьбу на невесте, живущей в приморском царстве 30 лет на гноище. Святогор поехал туда и, найдя больную на гноище, положил около нее 500 рублей, ударил ее в грудь мечом и уехал. Девушка пробудилась; кора, покрывавшая ее, сошла; она превратилась в красавицу и Святогор, услыхав о ее красоте, приехал и женился на ней. После свадьбы Святогор увидел на ее груди шрам, узнал в чем дело и понял, что от судьбы не уйдешь. Анализ этих трех сюжетов привел исследователей к следующим заключениям: 1) Мотив о подымании сумочки - общераспространенный в эпосе других народов и в сказаниях о других богатырях: Анике, Колыване , Вольге , Самсоне. В югославской поэзии в роли Святогора выступает королевич Марко; то же на Кавказе рассказывают о нарте Сослане. Сумочка соответствует камню в былинах о Потоке , что совпадает с средневековым рассказом о Александре Македонском, которому жители райской страны дают в дань камешек; этот камешек, который нельзя ни взвесить, ни измерить, обозначает в символическом толковании еврейского мудреца человеческое око = зависть. Параллельным является древнее северное сказание о споре Тора с великаном. 2) Параллели по второму мотиву, о неверной жене Святогора, указываются в персидском сборнике Tuti-Nameh, в сказках 1001 ночи, в индийских буддийских сказках. Вероятно, это эпизод восточного происхождения. 3) К эпизоду о гробе Святогора указывают параллели в сказаниях апокрифического характера об Аароне и Моисее, несомненно, еврейского происхождения. Сказания и повести о подобном гробе известны у малоруссов, кошубов, итальянцев, цыган, мадьяр, в древнем Египте. 4) Эпизод о женитьбе Святогора, известный в одной только побывальщине, восходит к народным сказкам, опирающимся на средневековые повести о том, что "суда Божия не минути" (сравни повесть в "Римских Деяниях" перевел в XVII веке на русский язык). По своим подробностям - поездка к северному колдуну-кузнецу - эта побывальщина напоминает эпизод "Калевалы". Женитьба на девушке, лежащей на гноище, встречается в старой русской повести о царевиче Фиргисе. Несмотря на массу параллелей, собранных для освещения личности Святогора, она остается мало разъясненной. Прототип русского Святогора-силача не может считаться найденным, хотя предложено много гипотез: Вольнер сравнивает его с святым Христофором, по легенде перенесшим Христа через воду; Жданов утверждает, с большей вероятностью, что прототипом Святогора был библейский Самсон. Веселовский полагает, наоборот, что на былинного Самсона-богатыря перешли черты Святогора; в другом месте он же указывает на возможный источник - "Александрию", где говорится "о великом муже, которого увидев удивился Александр": он лежал на высокой горе 1000 шагов длиной и 200 шириной, что напоминает постель С. Халанский отмечает возможное влияние кавказских сказаний о великанах и нартах и сходство осетинского Муккары со Святогором. Вс. Миллер более доказательно обставил вопрос о влиянии кавказских сказок на русские и на связь их между собой. Имя Святогора можно считать за эпитет, создавшийся по его месту жительства - Святым горам.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:36


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:37


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:39


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:41


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:43


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:44


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:48



К наиболее древним героям русского эпоса мы должны причислить также Святогора.
В отличие от Волха, образ которого забыт и о котором имеется не более 4—5 полных записей песен о его походе, имя Святогора в эпосе чрезвычайно популярно, хотя его образ также заметно стерся. С его именем связано не менее семи различных сюжетов. Часть из них исконна для него, часть приурочена к нему, вероятно сравнительно поздно. К сюжетам, которые несомненно исконны для Святогора и принадлежат к области эпоса, надо отнести два: это, во-первых, рассказ о том, как Святогор наезжает на сумочку переметную, которую он не может поднять, и, во-вторых, рассказ о том, как он ложится в гроб, который за ним захлопывается. Все остальные сюжеты о Святогоре связаны с его именем и образом только внешне, известны и в ином приурочении, имеют прозаическую и отрывочную, фрагментарную форму и в большинстве случаев исполняются не как самостоятельные, законченные художественные произведения, а как коротко рассказанные эпизоды в сводных рассказах. Частично они носят библейско-легендарный характер (Святогор сближается с библейским Самсоном), частично характер сказочный или даже фарсовый.*
Обе основные былины, исконно связанные с образом Святогора, повествуют о его гибели. В одном случае он надрывается, пытаясь поднять необыкновенную сумочку, которую невозможно поднять с земли, во втором тщетно пытается откинуть крышку гроба, в который он лег живым. Крышка захлопывается за ним навсегда, и спасти его оказывается невозможным.
Что обе лучшие и наиболее древние песни о Святогоре повествуют о его гибели, — отнюдь не случайно. На сто с лишним сюжетов, известных классическому русскому эпосу, сюжеты о гибели героев исчисляются единицами. Так, Дунай и Сухман кончают свою жизнь самоубийством. Обе эти былины по своему содержанию глубоко трагичны. Трагически погибает Василий Буслаевич. Остальные герои, в песнях о них, никогда не умирают и не погибают. Наоборот: получая силу, Илья, например, одновременно получает пророчество, что смерть ему в бою не писана. Русский герой не погибает, и не об этом поются песни. Былина о том, как перевелись витязи на Руси, по нашим данным относится не к эпосу, а к духовным стихам, о чем речь будет ниже.
Если в рассказах об одном герое дважды, и притом по-разному, говорится о его гибели, это означает, что гибель связана с самой сущностью, с природой этого героя, что в лице Святогора изображается герой обреченный. В отличие от гибели других героев, в его гибели нет ничего трагического. Его гибель как бы закономерна и в слушателе не вызывает сожаления о нем.
Облик Святогора одинаков в обеих песнях о нем и может быть рассмотрен раньше изучения нити повествования.
Имя Святогора указывает на его связь с горами. Попытки увязать это имя с пушкинскими местами — со Святой горой близ Опочки или со Святыми горами на Донце, делавшиеся в науке, не убедительны. Святогор связан не с мягкими среднерусскими возвышенностями, он связан с каменистыми горами и ущельями. Он идет «но крутым горам да по святым местам» (Григ. III, 50). Он «Горыныч» (Пар. и Сойм. 40). К. Аксаков в детстве слышал рассказ о том, как Илья Муромец находит гору, «а на ней лежит огромный богатырь, сам как гора». На этой горе он спит (Кир. I, стр. XXX—XXXI). Илья иногда видит его уснувшим на своем коне на уступе высокой горы. Святые горы противопоставляются Святой Руси. Как Святая Русь — удел богатырей, так Святые горы — место, отведенное Святогору, откуда он, как правило, никогда не выходит на Русь. Певцы объясняют это тем, что он так велик и тяжел, что земля его не носит, не держит.


Не ездил он на святую Русь,
Не носила его да мать сыра земля.
(Гильф. 1)


Не несла-де его да коня доброго,
Еще мати не несла да как сыра земля,
Да сидит на коне да засыпает сидит.
(Григ. III, 114)


При встрече с Ильей он говорит:


Я бы ездил тут на матушку сыру землю, —
Не носит меня мать сыра земля,
Мне не придано тут ездить на святую Русь,
Мне позволено тут ездить по горам да по высокиим,
Да по щелейкам да толстыим.
(Там же)


Последние слова показывают, что дело не только в непомерной величине и тяжести Святогора, но что ему «не придано», «не позволено» выезжать за горы на Русь. В лице Святогора мы имеем, таким образом, героя, связанного с некоторой ограниченной территорией, находящейся за пределами Руси. Такая ограниченность территории характерна для распределения земель по родам или племенам, когда земли и угодья каждого племени были запретны для соседей, тогда как русские герои пользуются всем простором и привольем Руси, где эти племенные границы давно исчезли. Русские герои — герои всей русской земли, Святогор — герой ограниченной местности, носящей по своему пейзажу нерусский характер.
Слово «Святогор» образовано по тому же принципу, как «новосел», «зимогор», «белорусс» и другие, и обозначает принадлежность. От этого имени образуется прилагательное: он богатырь «святогорский» (Гильф. 1) в противоположность «святорусским» богатырям.
Уже из приведенных отрывков видно, что Святогор представляется как герой непомерной величины. В некоторых вариантах он так велик, что при встрече с Ильей кладет его к себе в карман вместе с его богатырским конем.
Мы знаем, что гиперболизм был некогда одним из основных средств поэтизации. Облик Святогора унаследован от тех времен, когда огромный рост и нечеловеческая сила считались признаком истинного героя. Облик Святогора создался раньше, чем создались образы главных героев русского эпоса. Он отличается не только гиперболической величиной и тяжестью, но и гиперболической силой. Некоторые из песен о нем с самого же начала описывают эту силу: «Не с кем Святогору силой померяться, а сила-то по жилочкам так живчиком и переливается. Грузно от силушки, как от тяжелого бремени» (Рыбн. 86). «А Иванищу-Святогору была сила дана господом самим. Что бы ни возьмет, ничего не чувствует, все легко» (Сок. 269).
Уже из приведенных отрывков видно, что сила эта Святогору в тягость. Она не находит применения; такая сила уже не вызывает восхищения слушателей. Спящий, дремлющий, огромный Святогор — это образ силы неподвижной и не находящей применения. Никаких подвигов Святогор не совершает.
Все это приводит к предположению, что Святогор — герой тех времен, когда величина и сила были основными признаками героя. Для нового времени, для Киевской Руси, нужна сила не как таковая, а сила, которая находит себе применение. Героизм нового типа определяется не столько наличием физической силы, сколько способом ее применения.
В обеих былинах о Святогоре он не только погибает, но противопоставляется героям позднейшим.
Былина о том, как Святогор не может поднять переметной сумочки, известна в 10 опубликованных записях. Из них 9 падают на прионежский край и одна — на Мезень. Формально это дает право говорить о том, что данная былина — местное образование. Однако этому противоречит глубокий исторический смысл былины, наличие в ней не местных и не поздних, а раннеисторических и общерусских черт.
Возможно, что в других районах она, как одна из древнейших, уже не сохранилась. Имя Святогора широко было известно, о чем свидетельствуют другие, более поздние сюжеты о нем, имеющиеся и в других районах, а не только в онежском крае.
В этой былине Святогор обычно изображается едущим на коне без определенной цели. Такое начало отличает эту былину от других русских былин. Русские герои обычно изображаются как едущие куда-нибудь с определенной целью. Былина о Святогоре и сумочке имеет характер дорожного приключения героя. Такая композиция характерна для очень раннего эпоса (много позднее она вновь появляется в авантюрных повестях). Святогору обычно придается кто-нибудь в провожатые, с которым он вместе едет, или певцы заставляют его кого-нибудь встретить. В обрисовке второго персонажа нет единства. Это может быть «пеший молодец», «прохожий», «старичок». В двух вариантах его настигает Илья Муромец, и еще в двух певцы сводят его с Микулой Селяниновичем. С точки зрения внутреннего значения и смысла данного сюжета последний случай, как мы увидим, должен быть признан наиболее удачным. Эта неустойчивость показывает, что ни один из этих случаев не исконен. Названные герои, Илья или Микула, создались позднее, чем образ Святогора, и введены в песню позже. В двух случаях (Рыбн. 86, Пар. и Сойм. 4) Святогор не встречает никого; возможно, что такая форма сюжета — древнейшая.
Центральный эпизод данной былины состоит в том, что Святогор видит на земле обыкновенную переметную сумочку, какие носят крестьяне и странники. Иногда она просто лежит на дороге, и Святогор на нее «наезжает». Иногда же она появляется иначе. Святогор, беседуя со своим спутником, похваляется своей силой. Обычная форма похвальбы состоит в том, что Святогор берется повернуть землю, если бы был столб и в столбе кольцо. Эта же форма обычна и для других былин, в которых Святогор или другой герой похваляется своей силой.
В тех случаях, когда Святогор похваляется своей силой перед Ильей, Илья ему отвечает:


Ай во мне еще сила небольшая есть,
Еще только побиваю я ведь храбростью своей.
(Гильф. 270)


В этих словах ясно противопоставление героев различного склада. Появление сумочки служит как бы прямым ответом на это хвастовство. Если Святогор не находит ее прямо на земле, то ее кладет на камень прохожий молодец, или это делают два старца, которые затем таинственно исчезают (Гильф. 119), или ее кладет на землю и предлагает поднять «старик седатый» (Григ. III, 114). Наконец сумочка эта может принадлежать Микуле Селяниновичу (Рыбн. 51; Сок. 159).
Сумочка имеет очень невзрачный вид, и Святогор не придает ей никакого значения. Невзрачная, маленькая сумочка и исполинский Святогор знаменуют столкновение двух различных сил. На самом деле соотношение сил и внутреннего значения их обратно тому, что представляется на первый взгляд: могучий Святогор окажется бессильным по отношению к переметной сумочке, так как сумочка эта не простая. Илья, или Микула, или другой спутник Святогора предлагают ему эту сумочку поднять. Иногда он и сам нагибается с коня, чтобы кончиком кнута поднять эту сумочку. Но эта сумочка «да не сшевелится». Тогда Святогор сходит с коня и пробует поднять сумочку сперва одной рукой, потом «всей силой», «грудью». Он делает нечеловеческие усилия: «По лицу кровавый пот прошиб» (Сок. 159), «А по белу лицу не слезы, а кровь течет» (Рыбн. 86). Стараясь поднять сумочку, он по колена уходит в землю.
Святогор спрашивает своего спутника, что в этой сумочке. Ответы даются в разной форме, по одинаковые по смыслу. Когда эта сумочка принадлежит Микуле Селяниновичу, он говорит: «В сумочке у меня тяга земная» или «В этой сумочке ношу тягость от матушки сырой земли» (Рыбн. 51; Сок. 159). Сходно выражают эту мысль певцы и в других вариантах: «На ней подписана вся земная тягота» (Гильф. 119). «В ней весь земной груз сложен» (Гильф. 185). «Погружена вся тяжесть во эти во сумочки» (Рыбн. 1). Надрываясь от усилий, Святогор чувствует приближение своего конца: «Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла» (Пар. и Сойм. 4). У него «все жилы да суставы распущаются» (Гильф. 270). «Где Святогор угряз, тут и встать не мог, тут ему было и кончение» (Рыбн. 86). Иногда певцы прибавляют: «Тут Илья его и похоронил» (Гильф. 270).
Таково несложное действие этой глубокой по своей мысли былины. Современный читатель не может ограничиться тем лаконичным объяснением сущности таинственной сумочки, которое дается в песнях. Что кроется за «тягой земной», представленной этой таинственной сумочкой?
На современном языке «тяга земная» означает силу притяжения земли. Однако несомненно, что не физические свойства земли служат предметом этой былины.
Понятием земли определяется весь основной смысл былины. Как уже указывалось, земля в ней отчетливо противопоставляется горам. По своей земле, по Руси, совершенно свободно разъезжают русские богатыри. По своим «святым горам» ездит Святогор и не может выехать на землю. У певцов нет единства в трактовке того места, где происходит приключение с сумочкой. В большинстве случаев оно происходит на «святых горах». В других — Святогор находит свою гибель тогда, когда покидает свои горы и едет по полям. В былине воспевается земля во всех ее значениях. Земля, на которой Святогор встречает богатырей, есть русская земля, хотя это нигде прямо и не подчеркивается. На этой земле будут создаваться новые формы человеческого общежития, осуществляемые нарождающимся русским государством. Поэтому Святогору, не совершающему никаких подвигов, представляющему в своем образе огромную, но дремлющую и не прилагаемую силу, противопоставляется Илья Муромец. Сила Ильи — в совершаемых подвигах во славу отчизны, тогда как у Святогора отчизны нет. Но Святогору противопоставляется не только Илья, но и Микула Селянинович. Земля требует освоения, а это освоение требует таких сил, перед которыми ничтожной представляется грубая физическая сила Святогора. Для этого требуется сила труда. В крестьянском сознании — это почти исключительно труд земледельческий. Этим объясняется, почему в дальнейшем развитии сюжета Святогор стал противопоставляться Микуле: Микула подкидывает Святогору свою сумочку, которую он сам носит с такой легкостью, перекидывая ее через плечо за лямки. В данной былине Вольга точно так же не может поднять сумочки Микулы, как в другой, позднейшей былине он не может поднять принадлежащей Микуле сохи. Сумочка знаменует тяжесть земледельческого труда, для которого недостаточно той физической силы, которой обладает Святогор: для этого требуются иные силы — силы, носителем которых изображается крестьянство. Земледельческий труд есть один из важнейших факторов в создании новой государственности.
Поэтические достоинства этой былины понимали и ценили такие писатели, как Глеб Успенский, Некрасов, Горький. Успенский в четвертой главе своей книги «Власть земли», которая не случайно повторяет заглавие всей книги и также называется «Власть земли», подробно пересказал нашу былину в том ее варианте, в котором Святогор встречается с Микулой. По-видимому, Успенскому эта былина была известна по устному источнику, так как ни один из печатных вариантов ее не совпадает полностью с его пересказом. Успенский глубоко понимал ту связь, которая соединяет русского крестьянина с землей и с трудом на ней. Он показывает, что вне этого труда крестьянин не мыслил своей жизни. Народ, говорит он, «до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит власть земли, покуда в самом корне его существования лежит невозможность ослушаться ее повелений, покуда они властвуют над его умом, совестью, покуда они наполняют все его существование». В качестве доказательства этой мысли Успенский приводит былину в подробном пересказе.
При всем уважении к народолюбию Успенского фольклорист не может согласиться с тем толкованием, которое он придает этой былине. Дело не во власти земли над крестьянством, а как раз наоборот: во власти крестьянина над землей. Крестьянин в этой былине изображается не как «кроткий раб» земли, а как ее хозяин в силу своего могучего труда над ней. Овладение землей, как поворотный момент в истории русской культуры и в становлении русского государства, есть основной предмет воспевания в этой былине.
Иначе подошел к этой былине Некрасов. Он не пересказывает ее, не останавливается на ней как на целом и не делает никаких попыток ее истолкования. Некрасов пользуется ею как гениальный поэт и извлекает из нее некоторые художественные образы для осуществления своих поэтических замыслов; он видит и правильно определяет в этой былине не воспевание «кротости» и послушания власти земли, а как раз наоборот — исполинских сил народа.


Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!


Сумочка и ее «тяга» для Некрасова — та страшная «тяга», то вековое бремя, которое подымал и выносил наш народ. Кровавый пот, текущий по лицу богатыря, у Некрасова выражает народные страдания.


Покамест тягу страшную
Поднять-то поднял он,
Да в землю сам ушел по грудь
С натуги! По лицу его
Не слезы — кровь течет.


Однако, чтобы правильно понять мысль Некрасова, нельзя приведенные слова изолировать из контекста. Слова эти находятся в поэме «Кому на Руси жить хорошо» в главе «Савелий, богатырь святорусский». Рассказ ведется от имени крестьянина Савельюшки, который, не вынеся издевательств помещика, поднял крестьян и заживо закопал в землю управителя. Образ Савелия — один из самых ярких и революционно острых в творчестве Некрасова. Не всегда народ будет носить ярмо, в народе есть богатырские силы, чтобы сбросить его, — такова основная мысль Некрасова, выраженная поэтическими средствами героического эпоса.
Поэтическую силу образа Святогора ощущал М. Горький, когда в статье «Разрушение личности» поставил этот образ в один ряд с образами Прометея, Геркулеса, Ильи, Микулы и других; в них Горький видит «широкие обобщения, гениальные символы», говорит о них как о гигантских обобщениях жизненного опыта народа. Подробное ознакомление с былинами подтверждает эту мысль Горького.
Другая былина о Святогоре очень близка к первой по своей идейной направленности. В XIX—XX вв. она пользовалась более широкой известностью, чем первая. Опубликовано 25 записей ее из Онежского края, с Поморья, Печоры, Пинеги, Мезени. Обращает на себя внимание жизнеспособность этой былины вплоть до нашей эпохи. Из 25 записей ее 11 были сделаны в советское время, частично они отличаются прекрасной сохранностью.
В этой былине Святогор также показан в сопровождении спутника. Но если в предыдущей песне спутник не имел определенного облика и мог быть представлен различными героями или даже совсем отсутствовать, то в данной былине спутником всегда является Илья Муромец. Илья Муромец здесь не только спутник, но и важное действующее лицо. Может быть, именно этим объясняется как широкая распространенность, так и лучшая сохранность и устойчивость этой былины. Как и где Илья с Святогором встречаются, для хода и смысла повествования несущественно, и трактовка этого момента подвержена колебаниям, особенно в сводных текстах. Чаще всего Святогор едет по горам или по чистому полю и иногда, сидя на своем коне, спит. Илья, видя незнакомого богатыря и принимая его за нарушителя границ, или по другим причинам, со всего размаха ударяет его своей булавой по голове. К изумлению Ильи, этот богатырский удар не оказывает на Святогора никакого действия. Он не просыпается и не оглядывается и только после третьего раза замечает Илью.


Я думал, кусают русские комарики,
Ажно славный богатырь Илья Муромец.
(Гильф. 265)


С этими словами он засовывает Илью вместе с его конем к себе в карман.
Весь этот эпизод нарушает своим фарсовым характером суровый и величественный стиль былины. Возможно, что он заимствован из другого сюжета, прикрепленного к Святогору: он носит с собой в кармане, в ларце, свою неверную жену. Там подобная деталь художественно уместна и составляет органическую часть повествования и вяжется с его стилем. Здесь же она носит характер вставки, нужной, чтобы оттенить огромные размеры Святогора, но для хода действия несущественной. Во многих вариантах этой детали нет, и повествование от этого не страдает. Конь жалуется, что ему тяжело носить двух богатырей, Святогор вынимает Илью, они братаются и вместе едут дальше.Совершенно так же, как и в предыдущей былине, и часто в тех же выражениях Святогор хвастает своей силой.
Как бы в ответ на это хвастовство Святогор по дороге вдруг видит гроб. Как и в предыдущей былине, Святогор как бы наезжает на свою судьбу. С этого момента начинается специфическое для данной былины развитие действия.
Гроб этот описывается различно, но наезд на него обязателен для всех вариантов. Гроб стоит в поле или на дороге. «Стоит тута да дубовый гроб» (Пар. и Сойм. 4). Иногда он каменный, что хорошо вяжется со всем обликом Святогора, связанного с горами: «Да гробница тут да каменна» (Гильф. 119; Сок. 1). Но гроб может быть и железным, и деревянным. Он всегда очень велик: «Плащаница огромная», «Большинский гроб» (Пар. и Сойм. 40; Гильф. 1). Еще чаще Святогор и Илья встречают двух работников, которые этот гроб делают или устанавливают. Они соответствуют тем старцам, которые в предыдущей былине подкидывают Святогору сумочку. «Два человека гроб делают» (Онч. 61). Обычно это именно старцы: «Старцы работают домище» (Аст. 25).
Слушатель сразу понимает, что гроб этот находится здесь или изготовляется неспроста. Старцы, строящие гроб, иногда таинственно исчезают. Певцы от себя иногда прибавляют, что это были ангелы. Гроб этот ниспослан свыше. Он представляет собой судьбу Святогора. Мысль о судьбе иногда влагается в уста Святогора. Он, например, спрашивает: «А кому в этом гробе лежать сужено?» (Пар. и Сойм. 4). Эта же мысль может быть выражена в форме надписи на гробу: «Кому суждено в гробу лежать, тот в него и ляжет» (Рыбн. 51).
Святогор всегда убежден, что гроб сужден не ему, а Илье, и предлагает Илье лечь в него, примериться к нему. Илье гроб всегда велик. Тогда в гроб ложится Святогор, но он уверен, что гробница эта не для него: «Лягу и всю разопру ее» (Аст. 5); «Я ляжу, так весь гроб раздавлю у вас» (Аст., стр. 338). А когда оказывается, что гроб ему впору и выдерживает его, он, как бы вызывая на поединок судьбу и те силы, которые ниспослали ему
этот гроб, просит Илью накрыть гроб крышкой. Чаще дело происходит иначе: крышка сама наскакивает на гроб и так крепко прилегает к нему, что Святогор со всей его силой не может ее скинуть.
Некоторые исследователи сопоставляли этот эпизод с мифом о египетском боге Осирисе. Осирис также ложится в приготовленный для него гроб; его коварный брат захлопывает крышку и сбрасывает этот гроб в Нил. Если бы эта аналогия была исторически верна и возможна, она означала бы, что в лице Святогора мы имели бы старинное божество. Но аналогия эта ложная: Осирис, бог растительности, ложится в гроб, чтобы весной вместе с растительностью вновь воскреснуть. Его смерть — смерть временная. Смерть Святогора есть смерть окончательная. Он уходит из жизни потому, что его пора прошла. Это не фатализм, а художественное выражение исторической необходимости; в этом «судьба» Святогора.
Святогор не хочет мириться со смертью. Он просит Илью разбить крышку гроба. Илья берет свой меч или свою палицу (или меч самого Святогора, который он не всегда может сразу поднять) и наносит мощные удары но крышке гроба. Но происходит чудо: от ударов Ильи на гроб наскакивают железные полосы или обручи. «Где ударит, там станут железные обручи» (Рыбн. 138). «Ставятся обручи железные» (Гильф. 1). Только теперь Святогор смиряется: «Видно, судьбина поискала меня» (Рыбн. 51). «Видно, тут же есть богатырь да кончается» (Гильф. 1).
Святогор хочет перед смертью передать Илье свою могучую силу. Передача силы в песнях может совершаться различно: Святогор, например, предлагает Илье припасть к щели или даже сделать отверстие в гробу и принять его последний вздох. Он передаст ему силу вместе с дыханием.


Я дохну на тебя духом богатырским.
(Рыбн. 51)


Я ведь дуну-то своим духом в тебя да богатырским-то,
Ты прими от меня да себе силушки.
(Марк. 61).


Это дыхание иногда изображается как пар: «Пар пойдет» (Аст. 5).
В других случаях Илья должен перенять силу иным способом: надо утереть свое лицо потом умирающего. «Утрись ты этим потом, и примешь силу мою» (Сок. 269). Другие певцы говорят, что этого поту надо лизнуть (Гильф. 265). В одном случае говорится, что из него пойдет сила, и в ней надо искупаться. В других вариантах говорится, что из него пойдет пена; стремление к утроению приводит к тому, что пойдут три разные пены, пена трех разных цветов. Одну из них — последнюю, надо лизнуть: «А пойдет бела (пена), возьми ее на персту и съешь небольно много; тогда силы в тебе прибудет» (Онч. 61).
Оба представления — представления о том, что можно перенять силу от живого или умирающего через его дыхание или от умершего путем приобщения к его останкам — имеют глубокую доисторическую давность. Наш интерес к ним определяется, однако, не этим, а способом их художественного использования и некоторыми деталями. Если бы Святогор просто и безоговорочно передал свою силу Илье, это означало бы, что Илья — простой преемник и продолжатель Святогора. Но дело происходит не так, и в этом основной смысл былины. Умирает и уходит в безвозвратное прошлое старый герой, но он передает свою силу новому герою, герою новой исторической эпохи. Илья Муромец — не продолжатель Святогора. Есть очень интересный и не случайный вариант, в котором Илья отказывается от силы Святогора:


У меня головушка есть с проседью,
Мне твоей-то силушки не надобно,
А мне своей-то силушки достаточно.
Если силушки у меня да прибавится,
Меня не будет носить да мать сыра земля.
(Пар. и Сойм. 4)


В этом замечательном варианте ясно высказана мысль, которая в других вариантах как бы зашифрована. Святогор предупреждает Илью, чтобы он только один или два раза лизнул пены или принял бы только один вздох, не принимал бы третьего вздоха и т. д., иначе он погибнет, или сила его будет столь непомерна, что земля его не будет носить, то есть он уподобится Святогору. Иногда Илья знает это и без предупреждения Святогора: «Будет с меня силы, братец, не то земля на себе носить не станет» (Рыбн. 51). Таких примеров можно привести много. Святогор передает Илье всегда только часть своей силы. Это означает, что по существу сила Ильи качественно иная. В лице Ильи народился новый герой, которому нужна физическая сила не как таковая: она нужна ему для подвигов, которых неуклюжий Святогор совершить не может. Физическая сила соединяется с новыми идеалами и применяется для осуществления их. Смена героев выражает смену двух исторических эпох — в этом основной, глубочайший смысл былины. Святогор ушел в прошлое, теперь вступает в силу Илья.
Мы должны признать эту былину художественно весьма совершенной. Она сложилась позже, чем предыдущая былина. В той форме, в какой мы ее знаем, она смогла сложиться только тогда, когда уже сложился образ Ильи, а сложился этот образ, как мы увидим, позже, чем образы других героев. Но самый замысел, сюжет, должен был сложиться раньше, в эпоху, когда герои-исполины еще не были забыты, но когда они перестали удовлетворять новым идеалам, требовавшим новых героев.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:49


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:50


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:51


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:53


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 10:55



Кроме рассмотренных сюжетов, о Святогоре имеется еще ряд других, приуроченных к его имени и к имени Самсона в более позднее время и имеющих новеллистический, сказочный или фарсовый характер. Они восходят к иноземным и книжным источникам, известны лишь в небольшом количестве записей, не входят в основной состав русского героическою эпоса и здесь не могут быть рассмотрены (Илья Муромец у отца Святогора, женитьба Святогора, Святогор и его неверная жена, сюжет Самсона и Далилы и некоторые другие).
Литература о Святогоре небогата. Имеется лишь небольшое количество попутно высказанных мелких замечаний, носящих характер догадок. Наиболее обстоятельное и интересное исследование принадлежит И. Н. Жданову. Жданов разыскивает многочисленные параллели из области библейско-апокрифической литературы и сказки. Книжное происхождение некоторых из сюжетов о Святогоре не подлежит сомнению и доказано вполне убедительно. Былинный рассказ о потере силы, имеющийся в ветхом завете, восходит не к библии, а к палее. Рассказ о женитьбе Святогора имеет многочисленные сказочные соответствия и несомненно пришел в эпос из сказки. К такому же источнику восходит рассказ о неверной жене Святогора. (Он широко известен, например, по «1001 ночи».) 1 Менее убедительны доводы Жданова, когда для былины о Святогоре в гробу он приводит рассказ Плутарха о смерти Осириса и мусульманские и еврейские апокрифические сказания о смерти Аарона (Аарон и Моисей приходят в пещеру. Здесь Аарон находит гроб, он ему впору, Аарон в него ложится и умирает). Примеривание гроба нередко также встречается в сказках всех народов. Еще менее удовлетворительны доводы Жданова, когда сюжет о сумочке он сопоставляет с легендой о Христофоре. Христофор переносит через реку ребенка-Христа, не зная, кого он несет. Ребенок делается все тяжелее, под его тяжестью Христофор погружается в воду и таким образом принимает крещение от самого Христа (К литературной истории русской былевой поэзии, 1881. Соч., т. I, стр. 611—686). Впоследствии Жданов в другой работе расширил материал для изучения былины о неверной жене Святогора, но ни к каким выводам не пришел (Повесть о королевиче Валтасаре и былина о Самсоне-Святогоре, 1901. Соч., т. I, стр. 842—869). В настоящее время этот материал можно было бы очень значительно расширить. С. К. Шамбинаго сопоставил образ Святогора с образом эстонского Калевипоэга. Ряд частных совпадений (под Калевипоэгом гнется земля, он часто изображается спящим, он кладет человека себе в сумку и т. д.) приводит Шамбинаго к выводу, будто русский Святогор есть не кто иной, как перешедший в русский эпос и обрусевший Калевипоэг. Хотя некоторые точки соприкосновения несомненно имеются, вопрос должен быть разработан в ином направлении, чем это сделано у Шамбинаго (Старина о Святогоре и эстонская поэма о Калевипоэге. — «Журн. мин. нар. просв.», 1902, № 1). Точка зрения Шамбинаго неоднократно подвергалась критике.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:22

Алеша Попович.
Младший из знаменитой троицы былинных богатырей, сын ростовского попа Левонтия (редко – Федора). Известен как молодецкой удалью, находчивостью и богатырской храбростью, так и вспыльчивостью, хвастовством. Алеша весел, насмешлив и остер на язык. Врагов он часто побеждает не силой, а военной хитростью: притворяется глухим и заставляет противника подойти поближе, под каким-нибудь предлогом вынуждает врага обернуться и т.п. В ряде былин выступает как «женский пересмешник», неудачливый ловелас. Многие исследователи (О. Миллер, А. Веселовский и др.) полагают, что негативные черты прикрепились к этому образу с течением времени и не были присущи древнейшим былинам об Алеше. В. Пропп же не видит в его образе ничего отрицательного, считая Алешу одним из ярких выразителей исконно русского нрава, а хвастовство и задиристость – чертами, типичными для всякого молодого человека.

Основные былинные сюжеты, связанные с этим персонажем: борьба Алеши Поповича с Тугарином-Змеем, Алеша и Добрыня (Алеша сватается к жене Добрыни, сообщая ей лживую весть о гибели мужа), Алеша и сестра Петровичей или Збродовичей (богатырь опозорил девушку, за что она чуть не поплатилась жизнью). Борьба героя с Тугарином считается наиболее древним сюжетом. Мотив змееборства сближает Алешу с другим богатырем – Добрыней Никитичем, также сражавшимся со змеем (былина «Добрыня и змей»). Однако Тугарин, в отличие от Змея Горыныча имеет человеческий, а не животный облик. Если и говорится, что он летает, то речь всегда идет о бумажных крыльях – то есть о некоем механическом рукотворном чуде. Ряд исследователей видят в нем историческое лицо - половецкого хана Тугоркана (Тугархана). Таким образом, вероятно, что в былине отражены события времен князя Святополка Изяславовича: в 1094 году, дабы обезопасить свои области от половецких набегов, Святополк женился на дочери Тугоркана. После этого половецкая "родня" князя действительно могла пировать вместе с ним в Киеве, как это описывает былина о Тугарине. Но эта мера не помогла: половцы осадили Переяславль и стали подходить к самом стольному граду. В 1096 г. им было нанесено поражение,Тугоркан был убит. Наряду с такой исторической трактовкой былины необходимо отметить, что борьба с чудовищным змеем является одним из кочевых мотивов, встречается в эпосе различных народов и восходит к древнейшим мифологическим представлениям.

Традиционно считается, что историческим прототипом былинного Алеши Поповича мог быть известный по летописям ростовский боярин Александр (Олеша) Попович – знаменитый храбр (то есть воин), активно участвовавший в княжеских междоусобицах и погибший в 1223 году в битве на реке Калке, состоя на службе у киевского князя Мстислава Старого.

В.Я. Пропп об Алеше Поповиче...

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:25



Алеша Попович.
И, наконец, последний герой богатырской троицы — Алеша Попович — знаком нам главным образом, по своей победе над Тугариным. Очевидно, этот богатырь раньше пользовался большей популярностью, былины говорят об исключительной смелости Алеши, которую можно сравнить только с силой Святогора или вежеством Добрыни. Как в эпосе, так и в летописных сказаниях существовал тип Алеши — воина, «храбра»-дружинника, для которого смелость была главным профессиональным качеством. О замечательном ростовском «храбре» XIII в. Александре Поповиче многое можно узнать из летописи. В Тверской летописи XIV в. содержится предание о приезде Александра Поповича из Ростовской земли в Киев; существует рассказ Суздальской летописи об участии Александра Поповича в Калкском побоище, где он погиб с семьюдесятью другими богатырями. Но большинство летописных известий об Александре Поповиче, как это доказано исследованиями Н. И. Костомарова, Н. П. Дашкевича, М. Е. Халанского, Д. С. Лихачева, заимствованы летописью из народного эпоса. Очевидно, к XIII в. даже сложился культ этого богатыря, так как уже к этому периоду возникли предания о связи ряда урочищ Ростовской земли (курганы вдоль рек) с подвигами Алеши.
Но эпос, в соответствии с присущей ему циклизацией сюжетов вокруг Киева и Новгорода, сохранил лишь те былины, которые рассказывали о приезде Алеши в Киев и его киевских подвигах. Он выгоняет из Киева Тугарина, сопоставляемого обычно с Тугор-каном, половецким ханом, «причинившим немало зла русской земле в последней четверти XI столетия». Тугор-кан действительно жил при Владимире и был тестем киевского князя Святополка Изяславича — т. е. вполне мог оказаться на пиру у князя. Несмотря на родственные связи с русскими князьями, он осаждал и грабил русские города.72 В былине Алеша зло высмеивает именно ненасытность Тугарина:

Как у нашего у света у батишка,
У Левонтья попа да у Ростовского,
Была у него собачища жадная,
Еще жадная собака обжорчитая;
По подлавицам собака каталася (валялася),
Лебедино костьё грызла, подавилася;
Оттого этой собаке смерть случилася,
Ещё завтра-те по утру Тугарину то же будёт!

(ТМ, отд. 2, № 29)

В том, что Алеша Попович (по летописи — храбр XIII в.) бьется с Тугариным, насильничавшим в XI в., нет ничего удивительного: оказался же Ермак Тимофеевич героем Мамаева побоища! Та же «пластическая сила мифа» (А. Н. Веселовский) превратила Тугарина, как только он вышел с пира, в змея, сыплющего искрами, с бумажными крыльями. Метафора «враг — змей», свойственная не только фольклору, но и древнерусской литературе,73 реализуется былиной в зримом эпическом образе. Загадочным бумажным крыльям Тугарина находится параллель в исторических повестях о походе Олега на Царьград, согласно которым Олег «сотвори кони и люди бумажны, вооружены и позлащены, и пусти на воздух на град; видев же греци и убояшася».74
Прозвище Алеши — Попович — наталкивало многих позднейших сказителей на интерпретацию этого типа в комическом духе: Алеша Попович попадает впросак, посватавшись к чужой жене; на заставе, когда Илья выбирает, кого из богатырей послать за нахвальщиком, Алеша оказывается самой неподходящей кандидатурой:

Алеша Попович гордлив-спесив:
Не умеет с богатырем как съехаться,
Не умеет богатырю честь отдать.

(Кир., IV, с. 13)

Он не в меру болтлив и может похвастать на пиру любовной связью с девушкой, оправдываясь тем, что и другие богатыри имеют любовницами чужих жен (Марк., № 93, с. 478). На бой с Тугарином он поедет, предварительно договорившись со Спасителем, Богородицей и Миколой Можайским, «Штобы дали они, право, мокра дожжа, А смочили штобы крыльё как гумажноё, Штобы пал-то Тугарин на сыру землю» (Онч., № 64, с. 262).

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:28


Алеша Попович и Елена Петровична.
Как мы видели, в раннем русском эпосе есть много былин о сватовстве. Позже главным содержанием эпоса становится борьба за национальную независимость. Однако былины о сватовстве никогда не забывались полностью. В рассматриваемую нами эпоху сложились две новые былины, содержанием которых является борьба за жену. Это — былина об Алеше и Елене Петровичне (иначе называемая также былиной об Алеше и сестре Петровичей или Збродовичей) и былина о Хотене Блудовиче. От старых былин о сватовстве эти песни отличаются иным характером реалистичности, иной идейной направленностью. Борьба за невесту происходит в весьма реалистически изображенной бытовой обстановке и носит ярко выраженный характер борьбы социальной.
Былина об Алеше и сестре Петровичей пользуется более широким распространением, чем другие былины этой эпохи. Она известна в количестве 23 записей. Из этих записей 12 падают на район Пинеги, где эта былина была особенно популярна. Бросается в глаза полное отсутствие ее в Олонецком крае. Былина эта никогда не имела повсеместного распространения, но все же была распространена достаточно широко. Записи ее охватывают Беломорье, Мезень, Печору, центральные области (Москва, Орел), Белоруссию, Сибирь. Центрально-русские и белорусские варианты имеют не былинную форму, а балладную, о чем будет сказано ниже.
В фольклористике эта былина изучалась мало. Ею пользовались главным образом для того, чтобы на ее материале доказать, что Алеша — герой отрицательный, что образ его вырождается, что он отличается безнравственностью и лживостью, что он «неудачливый ловелас», «злостный наветчик женской чести» и пр. Все эти измышления могут быть опровергнуты подробным текстуальным изучением самой песни.
Былина об Алеше и Елене Петровичне известна в двух основных версиях. Одну, преобладающую, можно назвать собственно былинной версией, другую, относительно довольно редкую, можно назвать версией балладной. В чистой форме баллада встречается только в тех местах, где эпос не сохранился: в Москве, в Белоруссии, в районе города Орла. Мы рассмотрим прежде всего традицию былинную.
Былина об Алеше и Елене обычно начинается с пира у князя Владимира в Киеве. Приуроченность к Киеву довольно устойчива, хотя и не обязательна. Сюжет связан с Киевом как с большим городом, но не как с центром Руси. На этом пиру находятся два брата, названные двумя братьями Петровичами. Они наряду с Алешей — главные действующие лица былины, антагонисты Алеши. Между ними и Алешей разыгрывается основной конфликт.
Для анализа художественного замысла былины образ и роль братьев должны быть изучены столь же пристально, как и образ Алеши. Кто они — это в начале песни еще неясно. Настоящее лицо братьев выясняется постепенно. Пока известно только их отчество — Петровичи и прозванье — Збродовичи, которое подвержено большим колебаниям (Збродовичи, Сбродовичи, Збородовичи, Бродовичи, Бородовичи) и не поддается безупречной этимологизации.
На пиру обычно присутствуют князья, бояре, духовенство и купечество. Это как бы один лагерь. Другой — это киевские богатыри, крестьянство и городское «простонародье». В двух случаях, где пир происходит не при дворе Владимира, а в доме самих Петровичей, они купцы (Григ. I, 125, 173). В одном случае пир заменен «беседой» у дьякона (Кир. II, 66). В одном случае они названы братьями Долгополыми, Лукой и Матвеем Петровичами (Онч. 3). Имена эти перенесены из других былин, но перенесение стало возможным потому, что к Петровичам вполне подходит прозвание Долгополых. Таким образом, в тех случаях, когда вообще упоминается о социальной принадлежности братьев, они связаны либо с боярством, либо с купечеством, либо с духовенством.
Решительно все ученые, писавшие об этой былине, утверждали, что братья хвастают добродетелями, благонравием сестры. Посмотрим, так ли это в действительности.

Есть у нас, у братьев, родна сестра,
Свет Наталья Збродовична;
Сидит она в высоком тереме,
Сидит заперта двумя дверями,
Она замкнута тремя ключами;
Ей красно солнышко не огреет
И буйны ветры не обвеют,
Ясный сокол мимо терема не пролетит,
На добром коне мимо молодец не проедет.
(Кир. II, 67)

Такова одна из форм хвастовства братьев в этой былине, форма весьма типичная и распространенная. Легко заметить, что о качествах самой девушки, о ее нравственных достоинствах или недостатках ни словом не упомянуто. В данном сюжете братья хвастают не добродетелями своей сестры, а тем, что она хорошо заперта.
Лобода правильно заметил, что мотив девушки, содержащейся в тереме, общеэпический. Число приводимых им примеров можно было бы значительно увеличить. Но чего Лобода не заметил, это совершенно реалистический характер заточения девушки в русской былине. Описание душевного состояния или переживаний не в стиле эпоса. Поэтому о чувствах самой девушки никогда ничего не говорится. Народ в этом и не нуждается, так как чувства эти для него ясны: девушка изображается как страдалица; она в своем тереме жестоко томится.
Слова братьев «на добром коне мимо молодец не проедет» содержат открытую насмешку над богатырями. Эта противо-богатырская направленность их хвастовства бывает иногда выражена более резко.

Да сидит у мня сестрица родимая,
Как сидит она в высоком-то новом тереме.
Ай сидит она за многими за заморскими,
За заморскими сидит она за замочками,
Чтобы красно ей солнышко не запекло,
Чтобы буйные ветры да не завеяли,
Чтобы народ, люди добрые, не увидели,
Чтобы русские могучии ей богатыри,
Все дородны-то ей добры молодцы.
(Марк. 7)

Или:

А и добры молодцы-то они же не засмотрели,
А еще киевски богатыри не видывали.
(Крюк., I, 33; ср. Григ. I,
54, 81, 85, 118; Марк. 93)

Такова наиболее полная форма хвастовства, форма, которая часто подвергается сокращению. Певцы отбирают наиболее яркие, типичные и реалистические черты и отбрасывают сказочные. Так, оберегание девушки от солнечных лучей в отдельности не встречается и начинает из песни вообще выпадать. Зато прочно сохраняется заточение девушки под замком с ключами. В печорской былине она заперта

За семима-те стенами да городовыми,
За семима-ти дверьми да за железными,
За семима-те замками за немецкими.
(Онч. 3)

В белорусской песне:

Есть у нас сестрица
За тридевять замками,
За тремя сторожами.
(Шейн. Мат. I, № 526)

В современной записи от Марфы Крюковой девушка сидит

За дверьми за тяжелыми дубовыми,
А и за теми ли за караульщиками за строгими.
(Крюк. I, 33)

Наряду с упоминанием замков, стен, дубовых дверей, сторожей встречается упоминание о том, что Елену никто не видел.

Есть как у нас дома родна сестра,
Да родна сестра Олена Петровична,
Да никто то ей не знает, не ведает.
(Григ. I, 81)

Все эти случаи показывают, что сиденье девушки в хоромах отнюдь не добровольное. Она не затворница, которая избегает девичьих игр и хороводов. Такой она изображается не в былине, а в балладе, записанной в Москве:

У нас сестра хороша,
Голубушка пригожа;
На улицу не ходит,
В хороводы не играет,
В окошечко не смотрит,
Бела лица не кажет.
(Кир. II, 64, Москва)

Однако такое затворничество вовсе не представляется идеалом с точки зрения народа, слагающего хороводные и игровые песни. Оно идеал с точки зрения церкви, духовенства, монашества, запрещающего эти песни и игры. Таким образом, в лице Елены выводится не нравственный идеал девушки с точки зрения морали господствующего класса, а героиня-страдалица, внушающая слушателю сочувствие к ее печальной судьбе.
В некоторых случаях братья хвастают красотой своей сестры (Григ. I, 104) или ее умом.

У нас Оленушка есть умная,
У нас Петровна есть разумная.
(Григ. I, 72, 97, 100, 125, 173)

Впрочем, под словом «умная» не следует понимать ум в собственном смысле слова. «Умная» с точки зрения братьев означает «послушная», выражает покорность, безропотное подчинение воле братьев.
Картина хвастовства братьев, в каких бы разновидностях мы ее ни рассматривали, обнаруживает полное единство, постоянство и устойчивость. Хвастовство это рисует нам картину насильственного заключения девушки.
На этом пиру находится Алеша. Он слышит хвастовство братьев. Это хвастовство его задевает и возмущает, и Алеша со свойственной ему решительностью, горячностью, и насмешливостью сразу вступает в борьбу с братьями и становится на защиту девушки. Как богатырь, Алеша не может остаться равнодушным к словам братьев, содержащим насмешку над богатырями. В печорской былине после хвастовства братьев говорится:

А уцюло тут ведь ухо богатырское,
А завидело око да молодецкое.
(Онч. 3)

Это значит, что слова братьев задевают Алешу именно как богатыря. Эти слова ему «пришли за беду», «за великую обиду показалися». Богатырская честь требует, чтобы насмешка над богатырями не осталась не отсмеянной.
Но есть и другая причина, почему Алеша не может молчать. Несмотря ни на какие замки, на решетки и сторожей, Алеша уже давно знает Елену и видится с ней. Как ему удается обойти сторожей и проникать к ней — об этом песня умалчивает, но в этом народ несомненно усматривает своего рода молодечество. Елена — его будущая жена, но он не может идти прямым путем и просить ее руки, так как ее оберегают от богатырей и, по-видимому, в будущем назначают в жены кому-нибудь из здесь присутствующих сыновей князей, бояр или богатых купцов, более достойных претендентов на ее руку, чем поповский сын Алеша.
Теперь настал момент, чтобы вырвать ее из плена, на который ее обрекли братья, и взять ее за себя, не спрашивая их согласия, так как согласие никогда не будет дано. К этому моменту сущность конфликта, расстановка сил, характеры и стремления действующих лиц определились с полной ясностью; четко обозначились противоборствующие стороны. Один лагерь представлен братьями Петровичами, врагами Алеши. С их точки зрения Алеша — обманщик, соблазнитель и ловелас. Другой лагерь — это сама девушка и Алеша. С их точки зрения братья — злые мучители и изверги. На чьей стороне певцы, в этом не может быть никакого сомнения.
В Алеше просыпается богатырь.
В печорском варианте он выступает обвинителем братьев прямо перед лицом Владимира:

Тут ставает удалой да доброй молодец
Из того же из угла да из переднего,
Из того же из-за стола середнего,
Как со той же со лавки, да с дубовой доски,
Молодые Алешенька Попович млад;
Он выходит на середу кирпищат пол,
Становился ко князю да ко Владимиру.
(Онч. 3)

Не всегда выступление Алеши столь величественно, как в данном случае. Но этот случай с особой резкостью и художественной выразительностью подчеркивает сознание героем своей правоты и своего достоинства. Обычно Алеша прямо отрицает то, что говорят братья, явно над ними издеваясь и дразня их. Выражаясь довольно прозрачными эвфемизмами, он дает братьям понять, что Елена уже навсегда принадлежит ему. Необходимо подчеркнуть, что ни в одном из опубликованных вариантов Алеша не назван «бабьим пересмешником». Таким он назван в былине об Алеше и Добрыне; здесь же этот эпитет был бы совершенно неуместен. Алеша не насмешник над девушкой, а ее спаситель. Если же он насмешник, то не над Еленой, а над ее братьями.

Надсмеялся ты над моими братцами родимыми, —
(Григ. I, 104)

говорит ему Елена в конце былины с скрытым чувством удовлетворения.
Что он своей насмешкой попадает в цель, видно из того, что братья впадают в ярость. Теперь уже не об Алеше, а о братьях говорится:

Тут-то братьицам да за беду пришло,
За беду пришло да за великую.
(Григ. I, 54)

Однако братья никогда не обращают своего гнева против Алеши, никогда не вызывают его на бой, так как на борьбу с богатырем они не отваживаются. Весь свой гнев они обращают против беззащитной сестры. Иногда они тут же с пира отправляются, чтобы предать ее казни, но чаще они проверяют утверждение Алеши, причем он сам учит их, как это сделать: если вечером бросить в ее окно ком снега, она выйдет на крыльцо или позовет его из окна. Опыт этот всегда удается, и теперь братья готовят сестре жестокую расправу.
Форма расправы, которую готовят братья, разнообразна по своему характеру, но одинакова по своей сущности. Раскрывается истинное лицо братьев и вместе с ними всего того уклада жизни, который они собой представляют. Иногда они тут же подымаются в ее терем, выламывают двери, врываются к ней и за волосы тащат ее в поле, чтобы там отрубить ей голову (Кир. II, 67 и др.). Иногда они зовут палачей, заказывают им плаху или саблю, но рубить голову они собираются сами. Иногда сабля заказывается в кузнице. Палачей зовут иногда тут же, не уходя с пира:

Уж вы ой еси, да палачи!
Вы несите-тко да дубову плаху,
Несите-тко да саблю вострую;
Вы ведите Оленушку за белы руки,
Я при вас Оленушке снесу буйну голову.
(Григ. I, 72)

Нередко они заставляют нести плаху и саблю свою сестру (Григ. I, 100). Пока они едут за плахой, они закапывают Елену по пояс в землю (Григ. I, 118). В одном случае характер казни не совсем ясен:

Хотят нашу Олену призакинути камкой,
Ой, хотят нашу Олену призахлопнути доской;
На погосте-то поют, да тут Оленушку везут,
На погосте-то звонят, да тут Олену хоронят.
(Григ. I, 85)

По-видимому, дело сводится к тому, что Елену под церковный звон хотят похоронить живьем.
Сама Елена никогда не оправдывается. В некоторых случаях она напоминает братьям о том, что их жены им изменяют, и это, по-видимому, должно как-то оправдать поступок ее. Такое привнесение мы должны признать неудачным и несоответствующим содержанию былины, так как Елена вовсе не является изменницей (Марк, 7, 93; Крюк. I, 33). Оно имеется только в беломорской традиции.
Елена совершенно безропотно переносит все издевательства над ней. В некоторых случаях она только просит, чтобы ее на казнь вели мимо «народа», мимо «торгов» или «ярманки», чтобы народ ее видел и мог ее оплакать. Братья это выполняют. В одном случае она просит отложить казнь до воскресенья, когда народ пойдет в церковь. Народ по-разному реагирует на происходящее:

Богатый едет — прихохочется,
А ровный едет — прирассмехнется,
А бедный едет — весь приплачется.
(Григ. I, 100; ср. Григ. I,
81, 128, 173)

Богатые смеются над Еленой и торжествуют за братьев, бедные — плачут над Еленой и проклинают их. Но это же место показывает, что братья не учиняют личной расправы. Они учиняют регулярную казнь — на площади, с палачами, на виду у всего народа и под церковный звон. Это значит, что в былине братья Петровичи осуждены не как жестокие мучители индивидуального порядка, а что в их лице осужден тот общественный строй, который делает возможным эту казнь.
Но героическая песнь не может кончиться торжеством несправедливости и слезами без борьбы. Народ не только слезно плачет. В лице Алеши он посылает Елене своего спасителя, освободителя, героя.
В то время как братья готовятся умертвить свою сестру, совершенно неожиданно является Алеша во всем блеске своего богатырства.

Что из далеча, далеча, из чиста поля,
Из чиста поля да от синего моря
Бежит комонь, конь вороненький,
Конь вороненький, конь хорошенький.
На коне-то сидит да млад ясен сокол,
Ясен сокол да добрый молодец:
«Здравствуй, здорово, Олена Петровична!
Подай-ка ты белы руки ко мне,
Покажи-ко ты свое бело лицо».
Подала как Оленушка белы руки свои,
Показала Петровна бело лицо свое,
Столько видали Олену, как на добра коня садилась,
А не видали, в котору сторону махнули они.
(Григ. I, 81)

Часто былина кончается именно так: Алеша и Елена исчезают с глаз. Однако многие певцы считают необходимым подчеркнуть, что он увозит ее в церковь и венчается с ней.

Выскочил Алеша Попович млад:
«Вставай-ка ты, Олена, на резвы ноги,
Садись-ка ты, Олена, на добра коня;
Поедем-ка, Олена, ко божьей церкви.
Мы златым венцом, Олена, повенчаемся,
Златы перстнем, Олена, поменяемся».
(Григ. I, 85)

В этом случае Алеша увозит ее с могилы, в которой ее хотят похоронить заживо. В тех случаях, когда братья ее закопали по пояс, отправляясь за плахой, Алеша ее откапывает.
Если певцы заставляют Алешу вести Елену в церковь, этим подчеркивается законность его прав и его моральная правота в глазах исполнителей былин.
Подвиг Алеши характерен именно для молодого героя. Этот подвиг типичен для Алеши; ни Добрыне, ни Илье и никому из других богатырей он приписан быть не может. Алеша, совершающий воинские подвиги, и Алеша, добывающий себе невесту и жену, вырывающий ее из пасти не мифического чудовища, а из пасти не менее страшных человеческих чудовищ, есть один и тот же Алеша — герой русского эпоса.
От героической трактовки сюжета отличается спорадически встречающаяся балладная трактовка его.
Непонимание истинного смысла былины сказывается у некоторых певцов, когда они заставляют Алешу просить у братьев руки Елены (Кир. II, 67). У М. С. Крюковой это сватовство поддерживает Илья Муромец. Сам Владимир с Евпраксией приезжают сватами к братьям. Здесь сохранен и былинный стих и внешняя обстановка былин (Владимир, Илья Муромец, Киев), но былина потеряла свой героический смысл; такова, по-видимому, беломорская традиция этого сюжета (ср. Марк. 7). Полное перерождение в балладу мы имеем в единичных случаях, когда действие уже не приурочивается к Киеву и казнь действительно происходит (Кир. II, 64). Здесь Алеша даже присутствует при казни: голову бросают ему под ноги. Алеша ничего не предпринимает для спасения своей невесты. Песня записана в Москве и отражает мещанские вкусы. Мещанская идеология, психология и эстетика иногда проникают и в крестьянские массы, искажая исконную героическую былину. В белорусской песне девушка просит ее похоронить в поле у дороги, где Попович пасет коня. Увидя ее могилу, он тяжело вздохнет (Шейн, Мат. I, № 526). В одной пинежской песне братья везут сестру в церковь и выдают ее за другого, а «герой» слезно рыдает (Григ. I, 72). В этом случае герой назван не Алешей, а Данилой. В записи А. М. Астаховой казнь также совершается: братья разрывают сестру на части (Аст. 21). А. М. Астахова считает такой трагический конец исконным и древним. Это — несомненно заблуждение. Такой конец есть результат искажения и непонимания истинного смысла былины.
Литература, посвященная этой былине, очень скудна. Как мы уже видели при разборе былины об Алеше и Тугарине, буржуазные ученые исходили из предвзятой и ложной предпосылки, будто образ Алеши постепенно деградировал, снижался и что Алеша — отрицательный тип героя. Былина об Алеше и Елене Петровичне привлекалась в подтверждение теории «отрицательного» характера Алеши. В данной былине он будто бы соблазняет, обесчещивает девушку и смеется над ней, тогда как на самом деле, как видно из детального изучения былины, дело обстоит совершенно иначе. Орест Миллер пытается этой былиной иллюстрировать «непохвальный нрав» Алеши (Илья Муром., стр. 445—447). Н. Дашкевич пишет о нашей былине следующее: «В нелестной обрисовке предстает Алеша в былине о коротком знакомстве с сестрой Збродовичей, которые были опозорены признанием в том Алеши на одном пиру, когда похвастали благонравием своей сестры». Это все, что об этой былине говорил Дашкевич (К вопросу о происхождении русских былин. — «Киевск. унив. изв.», 1883). Специальный очерк посвятил нашей былине А. Н. Веселовский (Южнорусские былины, XI). Он сопоставил сюжет этой былины с сюжетом Цимбелина, и сопоставил неправильно, совершив довольно элементарную ошибку. Сказочные материалы, почти не привлеченные Веселовским, не оставляют никакого сомнения в том, что сюжеты эти различные, что между ними нет ничего общего. (См. Н. П. Андреев. Указатель сказочных сюжетов. Тип. 882.) Для Веселовского данная былина — поздняя, новеллистическая, и облик Алеши в ней не вяжется с его героическим обликом в других былинах. «Смелый, зарывчивый, дерзкий Алеша старых песен очутился в позднейшем развитии нашего эпоса «бабьим пересмешником», злостным наветчиком женской чести и неудачливым ловеласом. Как совершилось это вырождение — трудно сказать». Итак, данный сюжет, по мнению Веселовского, есть результат вырождения, но как, собственно, совершилось это вырождение, Веселовский сказать не может. Алеша данной былины «неудачливый ловелас». Лобода ограничился тем, что сопоставил один из мотивов этого сюжета, а именно мотив девушки, содержащейся взаперти в тереме, с аналогичным мотивом в былине о подсолнечном царстве. Он приводит несколько примеров этого мотива из западноевропейских материалов, не делая никаких выводов, а в остальном соглашается с Веселовским в оценке Алеши как ловеласа (А. М. Лобода. Русские былины о сватовстве, стр. 75—84). Наконец, М. Сперанский считает эту былину первоначально анонимной, впоследствии прикрепившейся к имени Алеши, как «бабьего прелестника» (Былины., М., 1916, т. I, стр. 98. — «Русская устная словесность». М., 1917, стр. 266).

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:32



Алеша и Тугарин.
Былина о бое Алеши с Тугариным тесно примыкает к былине о змееборстве Добрыни. Родство это настолько близкое, что одна не может быть понята без другой.
Как мы видели, бой Добрыни со змеем происходит дважды. Мы отметили тенденцию к разделению этой песни на две с одним боем в каждой из них. Один бой происходит вне Киева и киевской орбиты, — Добрыня выезжает из Рязани и наталкивается на змея, — второй бой происходит уже по повелению Владимира. Нечто подобное мы имеем и здесь: Алеша тоже борется со змеем два раза, и тоже в первый раз по дороге в Киев, после выезда из дому, во второй же раз уже в самом Киеве, выручая из беды Владимира. Но эти два боя, как правило, не совмещаются в одну песню. Соответственно и нет пощады врагу: он убивается с первой встречи, вторая встреча с ним делается невозможной. Два разных боя представляют собой две разные версии этой песни; в кратчайшем изложении они имеют следующий вид:
Первая версия. Алеша Попович с парубком Екимом выезжает из Ростова. У распутья трех дорог они избирают дорогу на Киев. По дороге они наезжают на змея Тугарина. Алеша поражает его в бою, а голову его привозит в Киев.
Вторая версия. Так же, как и в первой версии, Алеша с парубком выезжает из Ростова и у камня избирает дорогу на Киев. Он прибывает в Киев без всяких дорожных встреч и приключений. На пиру у Владимира он видит Тугарина, который там обжирается и держит себя вольно с княгиней. Алеша вызывает его на бой и убивает.
Применяя выводы из изучения былины о Добрыне и змее к былине об Алеше и Тугарине, мы должны поставить вопрос о том, не представляет ли собой первая версия древнейшую, докиевскую форму сюжета, а вторая — позднейшую, киевскую. Анализ былины должен будет либо подтвердить, либо опровергнуть такое предположение.
Уже беглый взгляд на материал показывает, что эти две версии взаимоисключаются. Тем не менее соединение их встречается, но оно лишено смысла. Так, у Кирши Данилова Алеша по дороге в Киев убивает Тугарина, а дальше оказывается, что Тугарин как ни в чем не бывало сидит в Киеве, и Алеша бьется с ним вторично. Певец, увлеченный своим пением (а детали в этой записи художественно очень ярки), забывает, что Тугарин уже убит. Здесь в одном тексте встретились две версии. С этим текстом иногда дословно совпадает запись, сделанная Марковым от Аграфены Матвеевны Крюковой (Марк. 47). Как показала А. М. Астахова, Крюкова знала тексты Кирши Данилова по перепечаткам в антологии А. В. Оксенова «Народная поэзия». Параллельное сличение текста А. М. Крюковой с текстом Кирши Данилова не оставляет никаких сомнений в том, к какому источнику восходит этот текст, хотя Крюкова внесла ряд изменений и отбросила всю вторую половину, как не вяжущуюся с первой.
К книжному же источнику восходят три записи былины о Тугарине в сборнике Астаховой, где также имеется соединение первой и второй версий. Несуразность избегнута тем, что здесь Алеша встречает в первый раз (по дороге в Киев) не Тугарина, а какого-нибудь другого врага (Неодолище); враг иногда изображается великаном и напоминает Святогора или сближается с Соловьем-разбойником. Эти записи говорят уже о вырождении сюжета: два из них переданы сказочной прозой, один — испорченным стихом. Версия о встрече Алеши с Тугариным — древняя, редкая и вырождающаяся.
Вторая версия представлена свыше 20 записями различного достоинства и характера. Эта версия известна во всех районах, где имеется эпос, кроме Беломорья, где известна только первая версия. Количество записей, падающих на каждый район, невелико. Интересно отметить, что относительно наибольшее количество записей падает на Сибирь (5 текстов). Кроме того, имеются сказки и отрывок старинной рукописной повести. Эти данные показывают, что былина идет на вымирание. Как мы увидим ниже, первая версия была вытеснена второй, киевской, а сама она была вытеснена былиной на аналогичный сюжет, а именно былиной об Илье Муромце и Идолище, которая никаких признаков увядания не обнаруживает. В Сибири былинное творчество было менее интенсивным, и потому там данная былина сохранилась лучше, тогда как былины об Илье и Идолище там нет.
Герой этой былины — Алеша Попович. Первую научную и в основном правильную попытку понять и определить этот образ сделал Белинский. Текст Кирши Данилова, единственный, бывший в руках Белинского, принадлежит по своей композиции к самым неудачным из всех записей этой былины. Как уже указывалось, здесь Тугарин убивается дважды. Этим объясняется, что Белинский не мог признать в этой песне (вернее — в данном варианте ее) мысли, хотя он признает в ней «поэзию», «смысл» и «значение». Алеша Попович, по определению Белинского, совершенно национальный русский герой, нисколько не похожий на западноевропейских рыцарей. «Тут не было рыцарского посвящения; не ударяли по плечу шпагою, не надевали серебряных шпор». Алеша бьется не за даму сердца, «не за красоту». По мнению Белинского, Алеша «богатырь более хитрый, чем храбрый». Как мы увидим, это мнение требует весьма существенных поправок. Ошибается Белинский также, считая Тугарина русским. Зато он прав, когда устанавливает, что Алеша «более находчивый, чем сильный». Белинский подчеркивает его хитрость в бою с Тугариным: он, например, прикидывается глухим, подзывает врага к себе и прочее. Но Белинский не делает из этого выводов, в какой бы то ни было степени опорочивающих моральный облик Алеши. Наоборот, Белинский подчеркивает непримиримость Алеши к врагам. «Тугарин предлагает ему побрататься, но не на таковского напал: Алеша не дастся в обман, по великодушию рыцарскому». Алеша уничтожает более сильного врага, побеждая его хитростью. Высокий моральный облик Алеши определяется также тем, что борьба, которую он ведет против Тугарина, по мнению Белинского, есть борьба против того «холодного цинического разврата», представителем которого является Тугарин.
Белинский был прав, когда исходил из рассмотрения облика самого героя. В настоящее время облик Алеши может быть обрисован более полно и более точно, чем это смог сделать Белинский при состоянии материалов того времени.
Из трех героев русского эпоса Алеша самый молодой. Он наделяется не только всеми достоинствами героя, но и некоторыми недостатками, свойственными молодости. Если, как мы еще увидим, Илья Муромец побеждает врагов своим спокойствием и опытностью, своей мудростью, выдержкой, неустрашимостью и решительностью зрелого человека, если Добрыня, как мы видели, всегда превосходит варвара-врага своей культурой, соединенной с сознанием силы и непобедимости русской культуры, которую он представляет, то Алеша никогда не взвешивает никаких препятствий и опасностей. По своей молодости он легкомыслен и смел до безрассудства, и именно поэтому он всегда побеждает: он берет быстротой своего натиска. Он не изображается обладающим большой физической силой. Наоборот, нередко подчеркивается его слабость, и есть даже такие песни, в которых он изображается хромым. Но этот недостаток ему нисколько не мешает. Он «напуском смел», и это обеспечивает ему успех. Добрыня, жалуясь матери на то, что его не признают богатырем, всегда говорит, что смелостью он хотел бы родиться в Алешу Поповича. Алеша никогда не теряет присутствия духа и нередко побеждает сильнейшего, но неуклюжего и тяжеловесного врага своей сметливостью и находчивостью. Народ в своем эпосе всегда высоко расценивает военную хитрость, приводящую к уничтожению врага. Со смелостью и находчивостью связано и другое качество Алеши. В противоположность суровому Илье и выдержанному Добрыне, Алеша изображается склонным к насмешке и шуткам. Он отличается остроумием и жизнерадостностью. Все это делает Алешу ярким выразителем русского национального характера. Суровый и могучий Илья, выдержанный и культурный Добрыня, веселый и находчивый Алеша выражают героические черты русского народа. В них народ изобразил самого себя. При всем их отличии они объединены одним чувством, одним стремлением: они не знают более высокого служения, чем служение своей родине; за нее они всегда готовы отдать свою жизнь.
Как мы видели, Белинский понимал национальный и героический характер образа Алеши так же, как его понимает и сам народ. В позднейшей фольклористике имелась другая точка зрения, которую необходимо опровергнуть и отвести. Пускается в ход огромный аппарат, чтобы доказать, что Алеша — тип отрицательного безнравственного, аморального эпического героя. Так, Майков пишет: «Между тем как былины в Илье и Добрыне изображают два вполне сочувственные народу лица, Алешу они противополагают этим богатырям, как воплощение нескольких свойств порочных». По мнению Майкова, эти свойства частично являются отличительными чертами поповского сословия, к которому принадлежит отец Алеши, частично свойственны ему лично. Майков знает и говорит и о некоторых положительных чертах Алеши, но в основном для него Алеша все же «воплощение порочных свойств»; он противопоставляется Илье и Добрыне. То, что в народном сознании все три героя составляют как бы одно целое, что они между собой крестовые братья, что они часто выступают вместе и друг друга выручают, для Майкова не имеет значения. Для него Алеша противопоставлен двум другим героям.
Каково на самом деле отношение героев друг к другу в народном представлении, видно, например, по таким более поздним былинам, как былина об Алеше и Добрыне в бою с татарином. Здесь рассказывается, что Алеша выручает Добрыню из беды и спасает его от смерти, Добрыня же обещает ему помнить эту услугу всю жизнь (Марк. 63). В другой былине Алеша один освобождает Киев от полчищ осадивших его татар. Алеша гордится тем, что слава о нем дойдет до Ильи Муромца. Владимир не оказывает Алеше достаточного почета, не сажает его с собой за стол, и Алеша возвращается обратно в Ростов. Слава об Алеше действительно доходит до Ильи вместе с известием об его оскорблении. Илья едет в Киев и заставляет Владимира вернуть Алешу и устроить в его честь пир. Владимир так и поступает, но Алеша отказывается от всяких наград (Тих. и Милл. 31). Так на деле в народном эпосе выглядит «противопоставление» Алеши другим героям. Если бы теория Майкова была правильна, подобные былины не могли бы вообще возникать. Другой ученый, Дашкевич, специально изучавший некоторые былины об Алеше, в конце своего труда дает ему следующую характеристику: он смел, но не удал, даже трус, он пустохваст, невоздержан в словах. «Хотя он богомолен, но не прочь соврать и любит нескромные речи». «В битве с противником Алеша не соблюдает должной чести; склонностью к любовным похождениям Алеша напоминает Чурилу, но лишен его изящества и утонченности; он нагл и получил название «бабьего пересмешника». Эта оценка как бы является выводом из всей работы и сообщается читателю в конце, как общий итог исследования. О положительных качествах Алеши здесь не говорится. Белинский, знавший всего только одну былину об Алеше и Тугарине, тем не менее понимал образ Алеши лучше, чем Дашкевич, знавший их много. Он видел, что в народном изображении и понимании насквозь здоровая натура Алеши в былине о Тугарине возмущена тем развратом, который он застает во дворце в лице Тугарина и княгини. И если в конце песни он ругает княгиню «нехорошими словами», то это происходит не из «любви к нескромным речам», как думает Дашкевич, а потому, что в народном сознании эти слова есть те самые, которые княгиня заслуживает. Алеша здесь выражает высокую и чистую народную мораль.
Дашкевич утверждает, что былинный Алеша не является созданием народной фантазии, а восходит к неоднократно упоминающемуся в летописях «храбру» (то есть витязю) Александру Поповичу. Дашкевич является одним из создателей концепции, согласно которой есть два Алеши: один — исторический, он же летописный, образ, не созданный народной фантазией; этот Алеша — подлинный герой и храбрец. Другой Алеша — это Алеша былинный, эпический, — жалкая, полукомическая фигура, обрисованная выше. Второй произошел от первого. Эпический Алеша будто бы представляет собой «сниженного» Алешу из летописи. Эта примитивная и, как мы увидим, в корне неправильная теория нашла свое развитие в трудах Всеволода Миллера, который также убежден, что эпический Алеша восходит к летописному. Но в установлении процесса «снижения» и «вырождения» Алеши Миллер идет дальше Дашкевича. Миллер уже не может отрицать героических качеств Алеши, но он ими не интересуется, их не изучает, относит их к далекому прошлому. Зато с величайшей тщательностью и добросовестностью он выписывает из разных былин все места, в которых хоть что-нибудь дурное говорится об Алеше. Эти «места», вырванные из контекста, оторванные от смысла и идеи песен, изучаются весьма тщательно, и из их рассмотрения и сопоставления делается вывод, что образ Алеши в эпосе вырождается. «Мне кажется, — пишет Всев. Миллер, — что из подобных мест может быть сделан тот вывод, что в известном периоде нашего эпоса у некоторых слагателей былин появилось стремление унизить Алешу Поповича, вероятно, — в связи с его предполагаемым происхождением». Таким образом, Всев. Миллер утверждает уже двойное снижение: эпический Алеша снижен по сравнению с летописным, более поздний эпический, «новеллистический» Алеша снижен по сравнению с Алешей древне-эпическим.
Эта теория держалась вплоть до советского времени и неоднократно повторялась. Между тем аргументы, которыми пытаются обосновать такой взгляд на Алешу, рассыпаются в прах при первом критическом прикосновении к ним. Так, в былинах действительно имеет место насмешка над поповским происхождением Алеши, такие «места» есть. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что эти насмешки имеют место в былине о бое Ильи с сыном. В этой былине мимо заставы проезжает нахвальщик. По самому замыслу былины в бой с этим нахвальщиком может и должен вступить только Илья. Поэтому, если другие герои пытаются сразиться с ним, они терпят неудачу, или их даже не допускают до боя с различными нелестными шуточными прибаутками для отдельных героев, В этих случаях Алеше достается за его поповское происхождение, другим героям за другие при этом случае припоминаемые недостатки. Но это не значит, что Алеша, как сын попа, в глазах народа — отрицательный герой.
Алеша действительно обманывает в бою поганое Идолище или Тугарина. Но это не значит, что он трус и обманщик. Он побеждает более сильного противника превосходством своего ума. Всякий другой на месте Алеши погиб бы сам и погубил бы дело защиты, Алеша же благодаря своей сметливости всегда одерживает верх.
В песне о сорока каликах Алеша, в некоторых вариантах, по приказанию Евпраксии вкладывает в суму паломника Касьяна Михайловича серебряную чару, что приводит к ложному обвинению Касьяна в воровстве. Однако ученые, ссылавшиеся на этот эпизод, забывают, что песня эта — не былина, а духовный стих на библейскую тему и что в духовных стихах герои, совершающие воинские подвиги, унижаются за счет героев, совершающих подвиги аскетизма. Герой этого стиха не храбрый, веселый и жизнерадостный Алеша, а аскет и чудотворец Касьян. Подобные песни ничего общего не имеют с героическим эпосом. В них светские герои подвергаются нарочитому унижению.
Такого рода утверждения держались в науке десятилетиями и создавали превратное представление о русском эпосе и его героях. В особенности часто повторялось утверждение, будто Алеша в народном изображении — соблазнитель женщин. Как с этим обстоит на самом деле, мы увидим ниже, при рассмотрении былин о неудачной женитьбе Алеши и былины об Алеше и Елене Петровичне.
Утверждение, будто Алеша эпический есть сколок с Алеши летописного, было документально опровергнуто в докторской диссертации проф. Д. С. Лихачева, посвященной русским летописям. Д. С. Лихачев, тщательно сопоставив летописи в их хронологической последовательности, показал, что первое упоминание об Александре Поповиче, якобы погибшем при Калке, появляется в так называемом Владимирском Полихроне в 1423 году. Д. С. Лихачев проследил также, как это упоминание затем обошло другие летописи. Проникновение образа Алеши в летопись XV века не случайно. Д. С. Лихачев вскрыл исторические причины процесса проникновения в летопись эпических героев. Процесс этот связан с растущим значением Москвы как государственного центра и ростом национального самосознания. Все это полностью опровергает домыслы ученых, создавших и принимавших теорию летописного происхождения образа Алеши и его «снижения» в народной среде. Дело обстоит как раз наоборот. Образ Алеши был воспринят летописью именно за его героичность и за соответствие народным идеалам и стремлениям.
В былине о бое Алеши с Тугариным его героические качества проявляются чрезвычайно ярко. Две версии ее целесообразно рассмотреть отдельно.
Начало в обеих версиях одинаково. Алеша отправляется из дому. В этой связи певцы иногда сообщают некоторые данные о его происхождении. Алеша родом из Ростова, причем отцом его является поп, иногда названный по имени. Алеша — сын соборного попа Леонтия или Феодора.
Если предположение о княжеском происхождении Добрыни не подтверждается материалами, то поповское происхождение Алеши в русском эпосе не подлежит никакому сомнению. Он всегда сын попа, и чаще всего попа ростовского собора. В этом происхождении народ не видит ничего зазорного. Сюжет змееборства древнее христианства. Победитель змея мог стать сыном попа только вскоре после появления христианства. Как ростовский герой, Алеша стал сыном попа Леонтия, то есть «известного святителя Леонтия, которого мощи, почивающие в ростовском Успенском соборе, были открыты при Андрее Боголюбском в 1164 году. Имя Феодора, носимое в некоторых вариантах отцом Алеши, принадлежит другому ростовскому святому, первому епископу Ростова Феодору, которого мощи лежат в том же соборе». Это не значит, что Алеша Попович есть историческое лицо, сын исторического попа. Но эти данные показывают, что Алеша изображается как сын святого в эпоху, когда христианство еще было явлением прогрессивного порядка по отношению к недавнему язычеству.
Отъезд Алеши происходит без всякого внешнего повода или причины. Он берет с собой парубка Екима, своего слугу и товарища. Из упоминания о том, что они не находят ни зверей, ни птиц, можно заключить, что они выехали на охоту. Но это только внешний повод выезда. Внутренний смысл отправки обнаруживается лишь тогда, когда они наезжают на камень с надписью, указывающей три дороги, чаще всего на Муром, Чернигов и Киев. О значении этого камня говорилось выше (см. стр. 65). Выбирая дорогу на Киев, Алеша навсегда определяет свой жизненный путь и свое служение. Он будет служить Киеву и Владимиру, Руси, а не удельным князьям.
Тем не менее свой первый подвиг в данной версии он совершает еще до прибытия в Киев и не по поручению Владимира. Можно вообще заметить, что в русском эпосе враги мифического характера уничтожаются героем, выехавшим не из Киева, а из родного дома. Так, выезжая из дому, Добрыня побивает змея, Алеша — Тугарина, Илья Муромец — Соловья-разбойника. Наоборот, враги, носящие исторические очертания, уничтожаются героем, выехавшим из Киева или во всяком случав состоящим на службе у Владимира. Это подтверждает предположение, что борьба с мифологическими чудовищами была известна русскому эпосу еще до создания былин киевского цикла, а затем былины о борьбе с такими чудовищами были притянуты этим циклом, вошли в него, но были подвергнуты обработке. Былины же о борьбе с врагами историческими должны рассматриваться как новообразования в полном смысле слова.
В некоторых записях (К. Д. 20; Марк. 47; Пар. и Сойм. 5) Алеша с Екимом встречают по дороге калику, который сообщает им, что он видел Тугарина, и описывает его. Тугарин здесь не изображается врагом ни Киева, ни Владимира. Только в былине Пашковой (Пар. и Сойм. 5), которая занимает промежуточное положение между двумя версиями, калика предупреждает, что войско Тугарина окружило Киев, — явное перенесение из былин о нашествии татар, так как ни в одной другой записи Тугарин не изображается с войском. Фигура калики также перенесена из другой былины, а именно из былины об Идолище и Илье, что будет видно при рассмотрении этой былины.
Алеша обычно ночует в шатре. Заметим, что остановку он всегда делает на реке: на Сафат-реке, Офрак (Евфрат?)-реке, Пучай реке и т. д. Как и бой Добрыни, этот бой происходит на берегу реки.
Певцы не забывают упомянуть, что Алеша, выходя из шатра, умывается ключевой водой и утирается чистым полотенцем. В одном случае говорится: «Прошла та ночь осенняя» (К. Д. 20). Это замечательное по своей поэтичности и краткости упоминание предоставляет воображению слушателей дорисовать холодное осеннее утро и пейзаж речного берега.
Еким помогает Алеше седлать лошадей, и они едут навстречу Тугарину. Наехав на него, Алеша немедленно бросается в бой. Образ Тугарина для нас чрезвычайно интересен и показателен для того процесса развития, который совершается с эпосом. Хотя мы имеем не более пяти самостоятельных текстов данной версии, образ Тугарина настолько разнообразен и противоречив, что эта неустойчивость не может быть случайностью. В то время как облик змея в былине о змееборстве Добрыни при всех вариациях весьма устойчив и определен, в этой былине видно, что змей начинает терять свои змеиные очертания и приобретает очертания человеческие: но этот процесс не дошел до конца, и Тугарин приобретает смешанные человеческие и звериные черты.
С одной стороны, Тугарин представляется как змей. Он именуется «Змеище Тугарище» или «Тугарин Змеевич». В одном варианте из пяти это имя соответствует облику. Он летает под облаками:


Высоко летит Тугарин близ под облаки.
(Гильф. 99)


Но крылья его уже не настоящие, а бумажные, то есть искусственные, приставные. Вера в летающие существа, подобные змеям, уже утрачена, и способность летать рассматривается как хитрая механика.
В четырех других вариантах Тугарин представлен человеком, а именно огненным всадником. Огонь, который обычно извергает змей, здесь извергает конь. В описании его использован образ огненного коня русских сказок, с той разницей, что огненный конь сказок — друг героя, этот же конь — чудовище.


Из хайлища пламень пышет,
Из ушей дым столбом стоит.
(К. Д. 20)


Тугарин безобразен. Он огромен и отвратителен. У Кирши Данилова находим:


В вышину ли он, Тугарин, трех сажен,
Промеж плечей косая сажень,
Промежу глаз калена стрела.
(Там же)


У Аграфены Матвеевны Крюковой:
Он ведь, змеище-то Тугарище,
Три сажени-то больших печатныих,
Как переносье-то его будто палка дровокольняя.
(Марк. 47)


Эти случаи показывают, что в русском эпосе гипербола применяется для насмешливого описания врага. У Марфы Крюковой образ Тугарина уже полностью очеловечен. Он заимствован из былины о бое Ильи с сыном и соответствует Сокольнику этой былины. Здесь Тугарин грозит Киеву и Владимиру. В некоторых вариантах Тугарин одет необычайно роскошно: его платье расценивается в сто тысяч. У Кирши Данилова Алеша после победы привозит это платье в чемодане в Киев. Убор же коня таков, что ему вообще цены нет. Все это показывает, что мифический образ змея начал блекнуть и уступать место врагам с человеческим обликом.
Примечательно, что Тугарин описан только как случайно встреченный в дороге враг вообще, а не как враг Киева и Владимира. В варианте Крюковой он, правда, грозит Киеву, но это, совершенно очевидно, перенесено из былин о нападении на Киев татар. Такое привнесение, хотя оно и сделано позднее, тем самым вскрывает недостаток этой древнейшей формы былины. Герой здесь борется с врагом, случайно им встреченным, без всякого повода и причины. Подобная форма враждебной встречи весьма обычна в догосударственном эпосе, но почти совершенно забыта в эпосе русском. В этом же причина, почему данный сюжет в данной форме почти забыт и почему он принял другую форму, отлился в другую версию, вытеснившую данную версию.
Можно бы предположить, что черты Тугарина как врага Киева здесь просто отпали. Но это противоречит всему ходу развития эпоса; они не отпали, а еще не развились. Тугарин данной версии — враг-змей, и только. В другой версии этой былины Тугарин уже очерчен как поработитель Киева, а Алеша — как освободитель. Таким образом, здесь наблюдается тот же процесс, что и в былине о Добрыне: совершив подвиг змееборства вне круга киевского эпоса, Алеша, с вступлением эпоса в стадию киевского цикла, совершает его уже по-новому, что ведет к созданию другой версии.
Соответственно неопределенной и двойственной форме облика Тугарина и бой имеет многообразную форму. У Иевлева, в песне которого Тугарин летает под облаками, Алеша молит бога, чтобы дождь смочил крылья Тугарина; по молитве Алеши так оно и происходит.


Наставала тученька-то темная
С частыим дождичком да с молнией,
Омочило у Тугарина бумажные крыльица,
Опустился тут Тугарин на сыру землю.
(Гильф. 99)


Картина молнии и дождя, низводимых на крылья Тугарина, напоминает появление змея в туче и молнии былины о Добрыне-змееборце.
Тугарин уже не воплощение силы стихии, а беспомощное существо с бумажными крыльями. Стихией дождя и молнии распоряжается Алеша, и они обращаются против Тугарина. Возможно, что дождь первоначально должен был угасить огонь, обезвредить огненные крылья (так — в другой версии, в вариантах Григ. III, 334; Тих. и Милл. 29). Однако в большинстве случаев обеих версий фигурируют не огненные, а бумажные крылья.
Тугарин уже не только змей, но и человек. Вопреки формальной логике, но в полном соответствии с законами развития эпоса, Тугарин, спустившись на землю, вдруг оказывается уже не змеем, а всадником, вооруженным кинжалом и мечом. Между ним и Алешей завязывается перебранка, которая переходит в бой. Бой всегда очень короток. Алеша прикидывается тугоухим и зовет Тугарина поближе якобы для того, чтобы лучше расслышать его ругательства, а когда Тугарин приближается, он наносит ему булавой такой удар по голове, что голова отваливается. Это напоминает Добрыню, отшибающего змею хоботы. Так бой изображен у Иевлева (Гильф. 99). У Кирши Данилова и Аграфены Крюковой Тугарин от удара не погибает. Он падает на землю и просит о пощаде. Он, как и змей в былине о змееборстве Добрыни, предлагает братание.


Не ты ли Алеша Попович млад?
Токо ты Алеша Попович млад,
Сем побратуемся с тобой.
(К. Д. 20)


В противоположность Добрыне, Алеша никогда не поддается на «лясы» змея.


Втапоры Алеша врагу не веровал,
Отрезал ему голову прочь.
(Там же)


У Аграфены Крюковой Алеша на просьбу Тугарина пощадить его отвечает:


Не спущу-то я тебя на свет живого тут!
Отрубил он, взял, отсек да буйну голову.
(Марк. 47)

У Иевлева он берет с собой в Киев голову Тугарина, у Марфы Крюковой, которая описывает бой очень подробно и гиперболично (трясется земля и пр.), он берет с собой сердце Тугарина, предварительно выполоскав его хорошенько в Пучай-реке.
На этом былина по существу окончена. В трех вариантах содержится еще один заключительный эпизод, который, собственно, является излишним и нарушает цельность композиции этой в остальном чрезвычайно цельной и стройной былины. Алеша надевает на себя цветное стотысячное платье Тугарина и, красуясь в нем, возвращается к Екиму. Но эта шутка дорого обходится Алеше: Еким принимает его за Тугарина и наносит ему дубиной страшный удар по голове или даже отрубает ему голову. По кресту он узнает, Алешу и приводит его в себя питьем заморским или оживляет его живой водой, кстати оказавшейся у калики. Этот эпизод, задерживающий развитие хода действия, хорошо характеризует нрав Алеши. После этого недоразумения Алеша с Екимом едут в Киев.
Характерно, что, прибыв в Киев, Алеша никогда, ни в одном случае не хвастает своим подвигом и даже не упоминает о нем. У Кирши Данилова он принят Владимиром ласково. Владимир предлагает ему избрать на пиру любое место, но не за подвиг, о котором Алеша умалчивает, а за то, что он сын ростовского соборного попа.

По отчеству садися в большое место, в передний уголок.
(К. Д. 20)

Но Алеша садится не на «большое место», а на «палатный брус», показывая этим, что он пренебрегает почестями Владимира. У Иевлева он вообще не идет к Владимиру, а пугает головой Тугарина баб-портомойниц, которые на реке стирают белье, сопровождая свою шутку острыми, но безобидными словами и высказывая этим веселость своего нрава.
Так кончается эта песня. Особый интерес ее состоит в героическом облике Алеши. Но самое действие не может удовлетворить слушателя полностью, и этим можно объяснить слабую распространенность этой версии. Встреча с Тугариным в данной версии, представляет собой интересное приключение, и только. Эта встреча не стоит в связи с тем решением, которое Алеша принимает у камня: своим подвигом он не служит Киеву. Мы понимаем теперь, почему народ выработал другую версию, с теми же действующими лицами, но более совершенную по форме и более глубокую по своей идейной направленности.
В этой повой версии начало обычно совпадает с началом первой версии. Алеша выезжает из дому со своим слугой Екимом. Но, в отличие от первой версии, Алеша беспрепятственно и без всяких дорожных встреч и приключений прибывает в Киев и сразу попадает на пир к Владимиру. Реже былина прямо начинается с пира, на котором находится и Алеша, причем певцы не сообщают, как он сюда попал. Такую форму начала мы должны признать не совсем удачной. Чтобы художественный замысел этой былины осуществился полностью, Алеша должен именно прибыть в Киев. Чтобы понять дальнейшее, мы должны ясно представить себе, с какими чувствами, стремлениями и целями Алеша и Еким прибыли в Киев. Они хотят служить Владимиру и Киеву. Как Владимир их примет? Что они увидят в Киеве, там, куда обращены взоры всего народа?
Алеша и Еким видят блестящую картину, но картина эта им все же не совсем по сердцу и, по-видимому, не вполне соответствует их ожиданиям. Владимир окружен князьями и боярами — эти сидят около Владимира; но есть еще какие-то другие люди, которые скромно сидят где-то позади, на скамьях, брусах или на печи. Это обстоятельство является для Алеши несколько неожиданным, и разные певцы заставляют Алешу действовать по-разному, В одних случаях Алеша в сознании своего достоинства и богатырства требует себе почетного места. В печорской былине Владимир вообще не хочет принять гостей:

У мня нету вам места нонь порозного,
Кабы все у меня места право заняты.

Однако зоркий взгляд Алеши высматривает, что порожние места есть: одно против Владимира, другое около него, а третье на печке. Со словами «бог с вами», то есть с выражением, которым спроваживают назойливых просителей, Владимир указывает героям место на печке (Онч. 64). Но этот случай более редок. Чаще Владимир просто предлагает им выбрать любое место и даже указывает им место около себя. В таких случаях герои никогда не следуют приглашению Владимира и не садятся на передние места, а садятся на печь или какой-нибудь брус, откуда и наблюдают происходящее.

Не сяду я в место подле тебя,
Не сяду я в место супротив тебя,
Да сяду я в место нуды сам хочу,
Да сяду на печку на муравлену,
Под красно хорошо под трубно окно.
(Онч. 85)

Уже здесь сказано то, что в других былинах будет развито подробнее: что окружение Владимира неоднородно и частично враждебно богатырям. Но в данной былине это обстоятельство еще не играет решающей роли.
Что же готовит героям Киев, куда так влекло их? Зрелище, которое они видят, поражает их своей необычайностью и чудовищностью. Раскрываются двери, и на золотой доске, которую несут 12 или даже 60 богатырей, вносят кого-то или что-то, что пока еще нельзя разглядеть. Иногда Алеша спрашивает кого-нибудь из своих соседей, кто это, и узнает, что «пришло к нам зверище Тугарище» (Григ. I, 50). Появление этого чудовища здесь никого не удивляет, кроме Алеши с Екимом: к нему здесь давно привыкли. Не всегда Тугарина вносят: иногда он входит сам, никому не кланяясь, не закрывая за собой дверей, и сразу же садится «в оголов стола», между Владимиром и Евпраксией. Все ему кланяются, Владимир идет ему навстречу, ему постилают ковры и скатерти и его принимают с величайшим почетом. Он так толст, что едва ходит. «Да лазат то цюдо поганое» (Онч. 85). Дважды он назван «гагара безногая» (Рыбн. 27; Пар. и Сойм. 5). В некоторых вариантах Тугарин появляется и иначе. Он с шумом въезжает во двор на коне или с вихрем, стуком и громом влетает в палату, то есть представляется либо всадником, либо летучим существом. После того как Тугарин сел между Владимиром и Евпраксией, начинается пир.
То, что Алеша видит дальше, может быть еще более удивительно, чем появление Тугарина: Тугарин в присутствии гостей и самого Владимира держит себя с Евпраксией настолько вольно, что истинная природа их отношений не оставляет никаких сомнений. Певцы повествуют об этом весьма лаконично и выразительно. К этому на пиру, по-видимому, также все уже привыкли, и никого это не удивляет и не возмущает: наоборот, сама Евпраксия проявляет знаки явной благосклонности и расположения к Тугарину.
Таково начало пира. Вновь открываются двери, и на блюдах вносят обычную на пирах роскошную еду; фантазия русских крестьян в отношении роскошной еды настолько мало искушена, что дальше лебедей, огромных ковриг хлеба, стоялых медов и заморских вин, также приносимых в огромных количествах, дело не идет. Еда иногда суммарно называется «сахарною», так как сахар в крестьянском быту был пределом роскоши. Продолжение пира соответствует началу. Тугарин хватает сразу по целому лебедю или по целой ковриге и укладывает их за щеку. К этому он вполне приспособлен, так как он огромен и голова у него с пивной котел.
Все это, сидя на печи, наблюдают Алеша с Екимом. До сих пор Алеша держал себя «прилично», то есть так, как все, не подавая о себе никаких знаков. Но долго он терпеть не может. «Алеша на запечке не утерпел» (Онч. 85). Когда Тугарин, обжираясь, отправляет в рот целого лебедя, Алеша, обращаясь к Екиму, но говоря достаточно громко, чтобы это слышали все, напоминает Екиму о своем родном Ростове и о поповском дворе, где была собака, которая рылась в помоях и подавилась лебяжьей костью. Он выражает опасение, что то же произойдет с Тугариным. Замечания, делаемые Алешей с печи, представляют собой один из наиболее популярных элементов песни и очень любимы исполнителями. Имеется большое количество вариаций, но при всем их разнообразии замечания Алеши всегда носят вызывающий и остроумный характер, Алеша шутит также над непомерным питьем Тугарина. Достаточно громко, чтобы Тугарин мог его хорошо слышать, Алеша напоминает Екиму о корове, которая опилась бардой и лопнула. В некоторых случаях шутки Алеши сопровождаются угрозами. О корове, которая опилась, он говорит:

Взял за хвост, под гору махнул;
От меня Тугарину то же будет.
(К. Д. 20)

Соответственно говорится, что с коровы он содрал шкуру и т. д. или выбросил ее тушу.
Тугарин не сразу понимает, какая опасность над ним нависла и что с появлением Алеши ему пришел конец. Он спрашивает Владимира:

Да что у тя на запечье за смерд сидит,
За смерд-от сидит да за засельщина?
(Онч. 85)

Что у те, князь, за пещным столом,
Что за сверчок пищит?
(Тих. и Милл. 28)

на что Владимир уклончиво отвечает:
А маленьки ребятишки промеж себя говорят,
Сами бабки делят.
(Там же)

Все это характеризует стиль былины. Ее стиль — не патетически-героический, а весьма веселый и реалистический, отчего, однако, героическое содержание не только не страдает, а приобретает характер еще большей художественной и жизненной правдивости.
Тугарин думает тут же наказать и заставить молчать неудобного «засельщину». Он бросает в него вилкой со стола, или ножом, или кинжалом. Этот удар мог бы быть смертельным, но Алеша, а в некоторых случаях в еще большей степени Еким, обладает драгоценным и весьма полезным качеством: увертливостью и ловкостью. Еким на лету ловит нож и начинает его разглядывать. Нож оказывается неплохим, иногда даже драгоценным, и Еким благодарит за него Тугарина. Нож имеет серебряную рукоятку, и Еким возвещает, что эту рукоятку он пропьет. Если нож плохой, все же «годится тот нож матушке хоть квашня скрести» (Григ. I, 212).
Слушатель видит, как назревает конфликт и бой. Что Еким и Алеша совершенно единодушны в своем решении, видно по тому, что Еким спрашивает Алешу, сам ли он отдарит Тугарина или он велит это сделать ему, Екиму. Но Алеша сдерживает Екима: можно в палате Владимира шутить, но здесь нельзя проливать кровь.

Сам я не брошу и тебе не велю,
Нечего кровавить палату белокаменну.
(Тих. и Милл. 28)

А не честь-хвала мне молодецкая
Мне скровавити палаты княженецкие.
(Пар. и Сойм. 5)

Бой назначается на следующий день. Иногда, впрочем, до следующего дня не ждут, а тут же выбегают на улицу или на чисто поле.
Бой в основном происходит в тех же формах, что и в первой версии. Тугарин взлетает под облака на бумажных приставных крыльях, Алеша низводит дождь, Тугарин падает, и Алеша рубит ему голову. В тех случаях, когда Тугарин изображен всадником, Алеша иногда применяет хитрость: под каким-нибудь предлогом (будто у Тугарина за спиной целое войско и др.) он заставляет его оглянуться и в этот момент наносит ему смертельный удар. Это — военная хитрость, прием борьбы слабого с более сильным, умного с недалеким. Именно на этом основано мнение, будто Алеша «в битве с противником не соблюдает должной чести» (Дашкевич). Всев. Миллер указал, что подобный же эпизод имеется в сербской «Александрии». Этим приемом Александр Македонский сражает царя Пора. Но говоря об Александре Македонском, буржуазные ученые не делают вывода о нечестном бое. Такой вывод делается только для русского Алеши Поповича. Алеша применяет и другие хитрости: он, например, прячется за коня или под коня и наносит смертельный удар из-за гривы коня.
Голову Тугарина он насаживает на копье, привозит ее в город и бросает во дворе. И здесь Алеша не хвастает, а опять шутит: он предлагает Владимиру сделать из головы Тугарина какую-нибудь посудину.

Ты ой еси, Владимир стольно-киевский!
Буди нет у тя нынь пивна котла,
Да вот те Тугаринова буйна голова;
Буди нет у тя дак пивных больших чаш,
Дак вот те Тугариновы ясны очи;
Буди нет у тя да больших блюдищов,
Дак вот Тугариновы больши ушища.
(Онч. 85)

Певцы не всегда сообщают, рад ли Владимир своему избавлению. В некоторых вариантах Владимир целует Алешу, принимает его на службу и теперь предлагает ему лучшее место на пиру, от которого Алеша всегда отказывается. Евпраксия, наоборот, в тех случаях, когда о ней по ходу действия вообще упоминается (что бывает далеко не часто), всегда укоряет Алешу:

Деревенщина ты, засельщина,
Разлучил меня с другом милым,
С молодым Змеем Тугаретиным.
(К. Д. 20)

На что Алеша, нисколько не стесняясь, называет ее теми словами, каких она заслуживает.
Так кончается эта замечательно яркая и красочная былина. Ее общий исторический смысл, ее идейная направленность раскрываются при рассмотрении содержания. Но может быть поставлен вопрос и об отражении в ней также более конкретных исторических событий или отношений.
Правда, мы не можем вслед за Всев. Миллером утверждать, что в лице Владимира выведен Святополк Изяславович, а в бое Алеши с Тугариным — победа русских над половцами в 1096 году. Однако, отвергая точку зрения формального, механического соответствия между фабулой былины и историческими событиями, мы не можем отрицать, что в имени Тугарина сохранился отзвук половецкого имени Тугор-кана. В таком случае былина должна отражать отношение народа к тому, что совершалось при половцах. При рассмотрении былины легко заметить, что она направлена не только против Тугарина, но и против Владимира. Если в былине действительно сохранено имя половецкого хана, то народный гнев направлен против той политики сближения с ним, которую вели князья. Как мы знаем, Святополк был женат на дочери Тугор-кана, и удельные князья пользовались его услугами и услугами половецких войск в своих междуусобных войнах. Такое отношение к врагу воспринимается народом как позор, и такой позор Алеша застает в Киеве. Позор состоит в том, что враг принят с почестями, чувствует себя хозяином, а русский великий князь перед ним пресмыкается и раболепствует.
Если не историчен факт битвы, как он изображается в былине, то вполне исторично двойственное отношение русских князей к исконному врагу, с которым они вступают в соглашение и перед которым они унижаются, вместо того чтобы ею уничтожить. Именно на это и направлен народный гнев. Народ заставляет своего героя, смелого, бесстрашного и решительного Алешу, одним ударом покончить с таким позором, отрубить голову чудовищному Тугарину и бросить эту голову под ноги Владимиру.
Свое осуждение народ выражает теми художественными средствами, которые тогда были в его распоряжении. Он имел и хранил в своей памяти песни о борьбе с чудовищами. Эти чудовища теперь приобретают историческое имя и человеческие очертания, оставаясь в то же время чудовищами. Мифология сменяется историей, на смену фантастике начинает приходить действительность.
Остается еще вопрос о поведении Евпраксии. Оно явно не восходит ни к какой политической истории, и представители так называемой исторической школы никак не могли его объяснить. Всев. Миллер объявляет весь эпизод с Евпраксией «позднейшим наслоением», а таковые, по мнению Миллера, всегда означают ухудшение и искажение. На самом же деле это не позднейшее наслоение, а, наоборот, древнейший, еще не вполне изжитый реликт. Из всех опубликованных записей этой былины насильничание Тугарина над Евпраксией имеется в семи случаях. В остальных его нет, мы смело можем сказать — уже нет. Фигура змея в фольклоре представляет собой с древнейших времен похитителя женщин и насильника над ними. С перенесением сюжета в условия киевского эпоса он становится соблазнителем жены Владимира, и это сделано осмысленно, так как подчеркивает и усиливает унижение Владимира, от которого его спасает Алеша.
Мы видим, таким образом, что в этой былине прекрасно отражено движение и развитие эпоса. Одни элементы исчезают, другие развиваются и нарастают. На данной ступени своего развития этот сюжет остановился. На его базе была создана новая былина, а именно былина о встрече и бое Ильи Муромца с поганым Идолищем. К этой былине теперь и надо обратиться.

Литература, посвященная этой былине, отражает общее состояние русской дореволюционной фольклористики. Облик героического Алеши остался невыясненным. Ф. И. Буслаев обо всей этой былине находит сказать только то, что Алеша убивает Тугарина нечестно, врасплох (Народная поэзия, стр. 173). Буквально то же утверждает Орест Миллер. Правда, он понимает, что в этой былине Алеша «один относится чисто презрительно к темной силе и, наконец, избавляет Владимира от двойного позора: поступиться княжеством и поступиться женой». В остальном же он порицает Алешу за убийство врага «из-за угла». Он видит в Алеше двойственную природу, «мифическую двоякость нрава», подобно тому как бывают свет и тьма (Илья Муром., стр. 439—445). Н. Дашкевич пишет буквально следующее: «Судя по незначительному количеству былин о змееборстве Алеши, можно думать, что на Алешу был просто перенесен подвиг Добрыни». Стоит хоть немного вдуматься в предпосылки и выводы такого утверждения (так как былина записана мало, в ней повторен подвиг Добрыни), чтобы убедиться в ошибочности такого силлогизма (К вопросу о происхождении русских былин. Былина о Алеше Поповиче и о том, как перевелись богатыри на святой Руси. — «Киевские университетские известия», 1883, № 5, стр. 237). А. Н. Веселовский утверждал, что первый бой Алеши восходит к бою Ильи с сыном, а второй — к бою Ильи с Идолищем. По мнению Веселовского, мы имеем простую замену имен. Обе былины — бой Ильи с Идолищем и бой Алеши с Тугариным — будто бы представляют собой результат переработки более древнего сказания, отраженного в «Сказании о киевских богатырях» (Южнорусские былины, X). На самом же деле сказание — более поздний чисто литературный памятник. Несостоятельность мнения Веселовского настолько очевидна, что оно не было принято даже непосредственными последователями Веселовского. Между былинами и «сказанием» нет ничего общего, кроме имен и некоторых деталей, заимствованных сказанием из былин, а не наоборот. В советской науке было доказано, что «сказание» само восходит к былине. (См. А. В. Позднеев, Сказание о хождении киевских богатырей в Царьград, в сборнике статей «Старинная русская повесть», 1941, стр. 135—197.) Рыстенко резко критикует всех своих предщественников, особенно Веселовского; собственная же точка зрения Рыстенко сводится к тому, что «Тугарин» не представляет собой исторического имени, а выводится из древнерусского «туга», что означает «беда». Тугарин — «враг вообще», который «лишь потом, под влиянием змееборства Добрыни... принял черты змеиные». В этом утверждении сказался ученик Веселовского: эпос будто бы превращает историю в мифологию (А. В. Рыстенко. Легенда о св. Георгии, стр. 386—407). Всев. Миллер пытался возвести события и действующих лиц данной былины к историческим событиям и лицам (Очерки, II, стр. 87—168). По его мнению, имя Тугарина восходит к имени исторического половецкого хана Тугоркана. Такую этимологию надо признать весьма вероятной. Но когда Всев. Миллер утверждает, что исторический Тугоркан превращен народом в змея, то это явно расходится с действительностью. Эпос никогда не мифологизирует историю. В своем развитии эпос, наоборот, преодолевает и отбрасывает пережитки мифологии. Всев. Миллер утверждает, что бой Алеши с Тугариным отражает поражение половцев, нанесенное им русскими в 1096 году. С этим также нельзя согласиться. Киевский князь Святополк Изяславович, после заключения мира с Тугорканом в 1094 году, с целью обезопасить свои области от дальнейших половецких набегов, женился на дочери Тугоркана. Но эта мера не помогла. Русские князья пользовались услугами половцев для своих междуусобных войн. Мы не будем излагать всех частностей этой борьбы. Упомянем только, что Тугоркан в 1096 году осадил Переяславль, где тогда княжил Владимир Мономах. Половцы стали подниматься по Днепру и подходили к Киеву. Они уже разоряли окрестные киевские монастыри и опустошили Печерскую обитель. Тогда Святополк объединился с Мономахом, и половцы под Переяславлем были разбиты наголову и бежали. При этом Тугоркан был убит. Святополк приказал похоронить Тугоркана «акы тьстя своего и врага» (Лаврентьевская летопись) близ Киева. Это событие, по мнению Всев. Миллера, и составляет предмет былины. Мы не будем приводить всех тех натяжек, при помощи которых Всев. Миллер превращает змееборство Алеши в историческую битву. Святополк будто бы заменен Владимиром, хотя Владимир в былине не сражается, Переяславль заменен Киевом, Тугоркан заменен змеем и т. д. Таким приемом можно, конечно, доказать все, что угодно. Тем не менее былина не случайно сохранила имя Тугоркана. Она отражает не отдельные события, а обстановку того времени, что видно из анализа песни.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:36



Былина третья, о том, как Алёша заступился за молодую боярыню Елену Петровну.
У Владимира-князя был почестной пир.
Все на пиру наедались,
Все на честном напивались,
Все на пиру порасхвастались.

Иной хвастает золотой казной,
Иной хвастает молодой женой,
Иной хвастает конём объезженным,
Иной хвастает быком откормленным.

Сидят только два брата Петра Петровича,
Не едят они, не пьют, ничем не хвастают.
Говорят им друзья-товарищи:
— Уж вы гой еси, два брата-брательника!
Отчего не едите, не пьёте, ничем не хвастаете?

Отвечают братья Петровичи:
— А чем же мы будем хвастать-то?
Нет у нас золотой казны,
Нет у нас молодой жены,
Нет коня объезженного,
Нет быка откормленного.
Есть у нас только сестрица-красавица,
Молодая Елена Петровна-свет.

— Сидит Еленушка в высоком тереме,
За дверями дубовыми, за резными окошками.
Не печёт на неё красно солнышко,
Не мочат её часты дождички,
Ушлый люд её не оговаривает.
Никто её не видел в рубашечке,
В одной рубашечке без пояса,
В одних чулочках без чёботов.

Услыхал те речи Алёша Леонтьевич,
Подскочил со скамьи да говорил таково слово:
—Уж вы гой еси, два брательника!
Вы не хвастайте сестрицей Еленушкой.
Видел я её в одной рубашечке,
В рубашечке видел без пояса,
В чулочках видел без чёботов.

— Вы пойдите к своему высокому терему,
Не в урочный час, поздно вечером,
Скатайте вы комок снегу белого,
Да киньте в окошко еленино.
Увидите, что тут сделается.

Братья Петровичи призадумались,
Дождались они вечернего часа позднего,
Пошли они к своему двору, к окошку высокому,
Скатали комок снегу белого,
Кинули в сестрино окошечко.

Открывалось окошечко скоренько,
Выглядывала молода Елена Петровна,
В одной рубашечке без пояса,
С волосами неприбранными,
Звала милого друга Алёшу Поповича.

Рассердились тут братья Петровичи,
Наказать хотят Елену Петровну-свет,
Рубить хотят ей буйну голову.
Тут Елена Петровна взмолилася:
— Ай же братья мои любезные!
Не рубите мне буйну голову,
Дайте мне час времени
Сходить в церковь Божию,
Последний раз Господу помолиться,
С подружками милыми проститься.

Давали братья Елене час времени,
Сходить в церковь Божию,
Богу Господу помолиться,
С подружками милыми проститься.

Пошла Елена Петровна в церковку:
Стоит она, Богу молится,
С подружками прощается,
Слезами она умывается,
Горем-печалью утирается.

Подскочил к ней Алёша Попович,
Говорил таковы слова:
— Елена Петровна-свет, любезная!
Ты просись у братьев в широко чисто поле,
Чтоб там рубили тебе буйну голову.

Пришла Елена Петровна домой,
Просила братьев в чисто поле ехати,
В чистом поле рубить буйну голову.
Братья на то согласилися,
Повезли Елену несчастную в поле чистое,
Хотят рубить ей буйну голову,
Да забыли они привезти плаху липовую.

Привязали они Елену к сырому дубу крякновистому,
Да поехали за плахой липовой.

Тут подъезжает Алёша Леонтьевич,
Рубит саблей ремни он шёлковые,
Отвязывает Елену от сыра дуба,
Сажает к себе на добра коня,
Да везёт он её в Киев-град

Как приехали они в славный Киев-град,
Заходили они в церковь соборную,
Принимали золотые венцы,
Золотыми перстнями менялися,
Супругами законными называлися.


ОРИГИНАЛ БЫЛИНЫ "АЛЕША ПОПОВИЧ И СЕСТРА БРАТЬЕВ ПЕТРОВИЧЕЙ"

А во стольном во городе во Киеве,
Вот у ласкова князя да у Владимира,
Туг и было пированье‑столованье,
Тут про русских могучих про богатырей,
Вот про думных‑то бояр да толстобрюхиих,
Вот про дальних‑то купцей‑гостей торговыих,
Да про злых‑де поляниц да преудалыих,
Да про всех‑де хрестьян да православныих,
Да про честных‑де жен да про купеческих.
Кабы день‑от у нас идет нынче ко вечеру,
Кабы солнышко катится ко западу,
А столы‑те стоят у нас полустолом,
Да и пир‑от идет у нас полупиром;
Кабы вси ле на пиру да напивалися,
Кабы вси‑то на честном да пьяны‑веселы,
Да и вси ле на пиру нынь прирасхвастались,
Кабы вси‑то‑де тут да приразляпались;
Как иной‑от‑де хвастат своей силою,
А иной‑от‑де хвастат своей сметкою,
А иной‑от‑де хвастат золотой казной,
А иной‑от‑де хвастат чистым серебром,
А иной от‑де хвастат скатным жемчугом,
И иной‑от‑де домом, высоким теремом,
А иной‑от‑де хвастат нынь добрым конем,
Уж как умной‑от хвастат старой матерью,
Как глупой‑от хвастат молодой женой.
Кабы князь‑от стал по полу похаживать,
Кабы с ножки на ножку переступывать,
А сапог о сапог сам поколачиват,
А гвоздёк о гвоздёк да сам пощалкиват,
А белыми‑ти руками да сам размахиват,
А злачными‑то перстнеми да принабрякиват,
А буйной головой да сам прикачиват,
А желтыми‑то кудрями да принатряхиват,
А ясными‑то очами да приразглядыват,
Тихо‑смирную речь сам выговариват;
Кабы вси‑ту‑де тут нонь приумолкнули,
Кабы вси‑ту‑де тут нонь приудрогнули:
«Ох вы ой есь, два брата родимые,
Вы Лука‑де, Матвей, дети Петровичи!
Уж вы что сидите будто не веселы?
Повеся вы держите да буйны головы,
Потупя вы держите да очи ясные,
Потупя вы держите да в мать сыру землю.
Разве пир‑от ле для вас да всё нечестен был:
Да подносчички для вас были невежливы,
А невежливы были, да не очестливы?
Уж как винны‑то стаканы да не доходили,
Али пивны‑то чары да не доносили?
Золота ле казна у вас потратилась?
Али добры‑ти кони да приуезжены?»
Говорят два брата, два родимые:
«Ох ты ой еси, солнышко Владимир‑князь!
А пир‑от для нас право честен был,
А подносчички для нас да были вежливы,
Уж как вежливы были и очестливы,
Кабы винны стаканы да нам доносили,
Кабы пивные‑ти чары да к нам доходили,
Золотая казна у нас да не потратилась,
Как и добрых нам коней не заездити,
Как скачен нам жемчуг да все не выслуга,
Кабы чистое серебро – не похвальба,
Кабы есть у нас дума да в ретивом сердце:
Кабы есть у нас сестра да всё родимая,
Кабы та же Анастасья да дочь Петровична,
А никто про нее не знат, право, не ведает,
За семима‑те стенами да городовыми,
За семима‑ти дверьми да за железными,
За семима‑те замками да за немецкими».
А учуло тут ведь ухо да богатырское,
А завидело око да молодецкое,
Тут ставает удалый да добрый молодец
Из того же из угла да из переднего,
Из того же порядку да богатырского,
Из‑за того же из‑за стола середнего,
Как со той же со лавки, да с дубовой доски,
Молодые Алешенька Попович млад;
Он выходит на середу кирпищат пол,
Становился ко князю да ко Владимиру:
«Ох ты ой еси, солнышко Владимир‑князь!
Ты позволь‑ко, позволь мне слово вымолвить,
Не позволишь ле за слово ты сказнить меня,
Ты казнить, засудить, да голову сложить,
Голову‑де сложить, да ты под меч склонить».
Говорит‑то‑де тут нынче Владимир‑князь:
«Говори ты, Алеша, да не упадывай,
Не единого ты слова да не уранивай».
Говорит тут Алешенька Попович млад:
«Ох вы ой есь, два брата, два родимые!
Вы Лука‑де, Матвей, дети Петровичи!
Уж я знаю про вашу сестру родимую, ‑
А видал я, видал да на руки сыпал,
На руки я сыпал, уста целовывал».
Говорят‑то два брата, два родимые:
«Не пустым ли ты, Алеша, да похваляешься?»
Говорит тут Алешенька Попович млад:
«Ох вы ой еси, два брата, два родимые!
Вы бежите‑ко нынь да вон на улицу,
Вы бежите‑ко скоре да ко свою двору,
Ко свою вы двору, к высоку терему,
Закатайте вы ком да снегу белого,
Уж вы бросьте‑ткось в окошечко косящато,
Припадите вы ухом да ко окошечку, ‑
Уж как чё ваша сестра тут говорить станет».
А на то‑де ребята не ослушались,
Побежали они да вон на улицу,
Прибежали они да ко свою двору,
Закатали они ком да снегу белого,
Они бросили Настасье да во окошечко,
Как припали они ухом да ко окошечку,
Говорит тут Настасья да дочь Петровична:
«Ох ты ой еси, Алешенька Попович млад!
Уж ты что рано идешь да с весела пиру?
Разве пир‑от ле для те право не честен был?
Разве подносчички тебе были не вежливы?
А невежливы были да не очестливы?»
Кабы тут‑де ребятам за беду стало,
За великую досаду показалося,
А хочут они вести ее во чисто поле.
Кабы тут‑де Алешеньке за беду стало,
За великую досаду показалося.
«Ох ты ой еси, солнышко Владимир‑князь!
Ты позволь мне, позволь сходить посвататься,
Ты позволь мне позвать да стара казака,
Ты позволь мне – Добрынюшку Никитича,
А ребята‑ти ведь роду‑ту ведь вольного,
Уж как вольного роду‑то, смиренного».
Уж позволил им солнышко Владимир‑князь,
Побежали тут ребята скоро‑наскоро,
Они честным порядком да стали свататься.
Подошли тут и русски да три богатыря,
А заходят во гридню да во столовую,
Они Богу‑то молятся по‑ученому,
Они крест‑от кладут да по‑писаному.
Как молитву говорят полну Исусову,
Кабы кланяются да на вси стороны,
А Луки да Матвею на особицу:
«Мы пришли нынь, ребята, к вам посвататься,
Кабы с честным порядком, с весела пиру,
А не можно ле как да дело сделати?
А не можно ле отдать сестра родимая?»
Говорит тут стар казак Илья Муромец:
«Не про нас была пословица положена,
А и нам, молодцам, да пригодилася:
Кабы в первой вины да, быват, Бог простит,
А в другой‑то вины да можно вам простить,
А третья‑то вина не надлежит еще».
Подавал тут он ведь чару зелена вина,
Не великую, не малу – полтора ведра,
Да припалнивал меду тут да сладкого,
На закуску калач да бел крупищатый;
Подавают они чару да обема рукми,
Поближешенько они к има да придвигаются,
Понижешенько они им да поклоняются,
А берут‑то‑де чару единой рукой,
А как пьют‑ту‑де чару к едину духу,
Кабы сами они за чарой выговаривают:
«А оммыло‑де наше да ретиво сердцё,
Звеселило у нас да буйну голову».
Веселым‑де пирком да они свадебкой
Как повыдали сестру свою родимую
За того же Алешеньку Поповича.


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:43

Алеша Попович и Добрыня Никитич.




Добрынюшка‑тот матушке говаривал,
Да Никитинич‑от матушке наказывал:
«Ты, свет, государыня да родна матушка,
Честна вдова Офимья Александровна!
Ты зачем меня, Добрынюшку, несчастного спородила?
Породила, государыня бы родна матушка,
Ты бы беленьким горючим меня камешком,
Завернула, государыня да родна матушка,
В тонкольняный было белый во рукавчичек,
Да вздынула, государыня да родна матушка,
Ты на высоку на гору сорочинскую
И спустила, государыня да родна матушка,
Меня в Черное бы море, во турецкое, ‑
Я бы век бы там, Добрыня, во мори лежал,
Я отныне бы лежал да я бы до веку,
Я не ездил бы, Добрыня, по чисту полю.
Я не убивал, Добрыня, неповинных душ,
Не пролил бы крови я напрасная,
Не слезил, Добрыня, отцов, матерей,
Не вдовил бы я, Добрынюшка, молодых жен,
Не спущал бы сиротать да малых детушек».
Ответ держит государыня да родна матушка,
Та честна вдова Офимья Александровна:
«Я бы рада бы тя, дитятко, спородити:
Я талантом‑участью в Илью Муромца,
Я бы силой в Святогора да Богатыря,
Я бы смелостью во смелого Алешу во Поповича,
Я походкою тебя щапливою
Во того Чурилу во Пленковича,
Я бы вежеством в Добрыню во Никитича,
Только тыи статьи есть, а других Бог не дал,
Других Бог статьей не дал да не пожаловал».
Скоро‑наскоро, Добрыня, он коня седлал,
Садился он скоро на добра коня,
Как он потнички да клал да на потнички,
А на потнички клал войлочки,
Клал на войлочки черкасское седелышко,
Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,
Он тринадцатый‑от клал да ради крепости,
Чтобы добрый конь‑от с‑под седла не выскочил,
Добра молодца в чистом поле не вырушил.
Подпруги были шелковые,
А спеньки у подпруг все булатные,
Пряжи у седла да красна золота.
Тот да шелк не рвется, да булат не трется,
Красно золото не ржавеет.
Молодец‑то на кони сидит, да сам не стареет.
Провожала‑то Добрыню родна матушка.
Простилася и воротилася,
Домой пошла, сама заплакала.
А у тыя было у стремины у правыя,
Провожала‑то Добрыню любима семья,
Молода Настасья дочь Никулична,
Она была взята из земли Политовския,
Сама говорит да таково слово:
«Ты, душка, Добрынюшка Никитинич!
Ты когда, Добрынюшка, домой будешь?
Когда ожидать Добрыню из чиста поля?»
Ответ держит Добрынюшка Никитинич:
«Когда меня ты стала спрашивать,
Так теперича тебе я стану сказывать:
Ожидай меня, Добрынюшку, по три года.
Если в три года не буду, жди по друго три,
А как сполнится то время шесть годов,
Как не буду я, Добрыня, из чиста поля,
Поминай меня, Добрынюшку, убитого.
А тебе‑ка‑ва, Настасья, воля вольная:
Хоть вдовой живи да хоть замуж поди,
Хоть ты за князя поди, хоть за боярина,
А хоть за русского могучего богатыря,
Столько не ходи за моего за брата за названого,
Ты за смелого Алешу за Поповича».
Его государыня‑то родна матушка,
Она учала как по полати‑то похаживать,
Она учала как голосом поваживать,
И сама говорит да таково слово:
«Единое ж было да солнце красное,
Нонь тепере за темны леса да закатилося,
Стольки оставлялся млад светел месяц.
Как единое ж было да чадо милое,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Он во далече, далече, во чистом поле,
Судит ли Бог на веку хоть раз видать?»
Еще стольки оставлялась любима семья,
Молода Настасья дочь Никулична,
На роздей тоски великоя кручинушки.
Стали сожидать Добрыню из чиста поля по три года,
А и по три года, еще по три дня,
Сполнилось времени цело три года.
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Стали сожидать Добрыню по другое три,
Тут как день за днем да будто дождь дожжит,
А неделя за неделей как трава растет,
Год тот за годом да как река бежит.
Прошло тому времени другое три,
Да как сполнилось времени да целых шесть годов,
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Как во тую пору, да во то время
Приезжал Алеша из чиста поля.
Привозил им весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича,
Он убит лежит да на чистом поле:
Буйна голова да испроломана,
Могучи плеча да испрострелены.
Головой лежит да в част ракитов куст.
Как тогда‑то государыня да родна матушка
Слезила‑то свои да очи ясные,
Скорбила‑то свое да лицо белое
По своем рожоноем по дитятке,
А по молодом Добрыне по Никитичу.
Тут стал солнышко Владимир‑то похаживать,
Да Настасью‑то Никуличну посватывать,
Посватывать да подговаривать;
«Что как тебе жить да молодой вдовой,
А и молодый век да свой коротати,
Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,
Хоть за русского могучего богатыря,
Хоть за смелого Алешу за Поповича».
Говорит Настасья дочь Никулична:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Я исполнила заповедь ту мужнюю –
Я ждала Добрыню цело шесть годов,
Я исполню заповедь да свою женскую;
Я прожду Добрынюшку друго шесть лет.
Как исполнится времени двенадцать лет,
Да успею я в те поры замуж пойти».
Опять день за днем да будто дождь дожжит,
А неделя за неделей как трава растет,
Год тот за годом да как река бежит.
А прошло тому времени двенадцать лет,
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Тут стал солнышко Владимир тут похаживать,
Он Настасьи‑той Никуличной посватывать,
Посватывать да подговаривать:
«Ты эй, молода Настасья дочь Никулична!
Как тебе жить да молодой вдовой,
А молодый век да свой коротати.
Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,
Хоть за русского могучего богатыря,
А хоть за смелого Алешу да Поповича».
Не пошла замуж ни за князя, ни за боярина,
Ни за русского могучего богатыря,
А пошла замуж за смелого Алешу за Поповича.
Пир идет у них по третий день,
А сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешей по злату венцу.
В тую ль было пору, а в то время,
А Добрыня‑то случился у Царя‑града,
У Добрыни конь да подтыкается.
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«Ах ты, волчья сыть да ты медвежья шерсть!
Ты чего сегодня подтыкаешься?»
Испровещится как ему добрый конь,
Ему голосом да человеческим:
«Ах ты эй, хозяин мой любимыя!
Над собой невзгодушки не ведаешь:
А твоя Настасья‑королевична,
Королевична – она замуж пошла
За смелого Алешу за Поповича.
Как пир идет у них по третий день,
Сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешей по злату венцу».
Тут молодой Добрыня сын Никитинич,
Он бьет бурка промежду уши,
Промежду уши да промежду ноги,
Что стал его бурушка поскакивать,
С горы на горы да с холма на холму,
Он реки и озера перескакивал,
Где широкие раздолья – между ног пущал.
Буде во граде во Киеве,
Как не ясный сокол в перелёт летел,
Добрый молодец да в перегон гонит,
Не воротми ехал он – через стену,
Через тую стену городовую,
Мимо тую башню наугольную,
Ко тому придворью ко вдовиному;
Он на двор заехал безобсылочно,
А в палаты идет да бездокладочно,
Он не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников;
Всех он взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты во вдовиные,
Крест кладет да по‑писаному,
Он поклон ведет да по‑ученому,
На все три, четыре да на стороны,
А честной вдове Офимье Александровне да в особину:
«Здравствуешь, честная вдова, Офимья Александровна!»
Как вслед идут придверники да приворотники,
Вслед идут, всё жалобу творят:
Сами говорят да таково слово:
«Ах ты эй, Офимья Александровна!
Как этот‑то удалый добрый молодец,
Он наехал с поля да скорым гонцом,
Да на двор заехал безобсылочно,
В палаты‑ты идет да бездокладочно,
Нас не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Да всех взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты во вдовиные».
Говорит Офимья Александровна:
«Ты эй, удалый добрый молодец!
Ты зачем же ехал на сиротский двор да безобсылочно,
А в палаты ты идешь да бездокладочно,
Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивашь придверников,
Всех ты взашей прочь отталкиваешь?
Кабы было живо мое чадо милое,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Отрубил бы он тебе‑ка буйну голову
За твои поступки неумильные».
Говорил удалый добрый молодец:
«Я вчера с Добрыней поразъехался,
А Добрыня поехал ко Царю‑граду,
Я поехал да ко Киеву».
Говорит честна вдова Офимья Александровна:
«Во тую ли было пору, во перво шесть лет
Приезжал Алеша из чиста поля,
Привозил нам весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича,
Он убит лежит да во чистом поле:
Буйна голова его испроломлена,
Могучи плеча да испрострелены,
Головой лежит да в част ракитов куст.
Я жалешенько тогда ведь по нем плакала,
Я слезила‑то свои да очи ясные,
Я скорбила‑то свое да лицо белое
По своем роженоем по дитятке,
Я по молодом Добрыне по Никитичу».
Говорил удалый добрый молодец:
«Что наказывал мне братец‑от названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Спросить про него, про любиму семью,
А про молоду Настасью про Никуличну».
Говорит Офимья Александровна:
«А Добрынина любима семья замуж пошла
За смелого Алешу за Поповича.
Пир идет у них по третий день,
А сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешкой по злату венцу».
Говорил удалой добрый молодец:
«А наказывал мне братец‑от названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич:
Если случит Бог быть на пору тебе во Киеве,
То возьми мое платье скоморошское,
Да возьми мои гуселышки яровчаты
В новой горенке да все на стопочке».
Как бежала тут Офимья Александровна,
Подавала ему платье скоморошское,
Да гуселышки ему яровчаты.
Накрутился молодец как скоморошиной,
Да пошел он на хорош почестный пир.
Идет, как он да на княженецкий двор,
Не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Да всех взашей прочь отталкивал,
Смело проходил во палаты княженецкие;
Тут он крест кладёт да по‑писаному,
А поклон ведет да по‑ученому,
На все три, четыре да на стороны,
Солнышку Владимиру да в особину:
«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевский
С молодой княгиней со Апраксией!»
Вслед идут придверники да приворотники,
Вслед идут, все жалобу творят,
Сами говорят да таково слово:
«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевской!
Как этая удала скоморошина
Наехал из чиста поля скорым гонцом,
А теперича идет да скоморошиной,
Нас не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей он нас не спрашивал, придверников,
Да всех нас взашей прочь отталкивал.
Смело проходил в палаты княженецкие».
Говорил Владимир стольный киевский:
«Ах ты эй, удала скоморошина!
Зачем идешь на княженецкий двор да безобсылочно,
А и в палаты идешь бездокладочно,
Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивашь придверников,
А всех ты взашей прочь отталкивал?»
Скоморошина к речам да не вчуется,
Скоморошина к речам не примется,
Говорит удала скоморошина:
«Солнышко Владимир стольный киевский!
Скажи, где есть наше место скоморошское?»
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Что ваше место скоморошское
А на той на печке на муравленой,
На муравленой на печке да на запечке».
Он вскочил скоро на место на показано,
На тую на печку на муравлену.
Он натягивал тетивочки шелковые,
Тыи струночки да золоченые,
Он учал по стрункам похаживать,
Да он учал голосом поваживать
Играет‑то он ведь во Киеве,
А на выигрыш берет во Цари‑граде.
Он повыиграл во ограде во Киеве,
Он во Киеве да всех поимянно,
Он от старого да всех до малого.
Тут все на пиру игры заслушались,
И все на пиру призамолкнулись,
Самы говорят да таково слово:
«Солнышко Владимир стольнокиевский!
Не быть этой удалой скоморошине,
А какому ни быть надо русскому,
Быть удалому да добру молодцу».
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Ах ты эй, удала скоморошина!
За твою игру да за веселую,
Опущайся‑ко из печи из‑запечка,
А садись‑ко с нами да за дубов стол,
А за дубов стол да хлеба кушати.
Теперь дам я ти три места три любимыих:
Перво место сядь подли меня,
Друго место сопротив меня,
Третье место куда сам захошь,
Куда сам захошь, ещё пожалуешь».
Опущалась скоморошина из печи из муравленой,
Да не села скоморошина подле князя,
Да не села скоморошина да сопротив князя,
А садилась на скамеечку Сопротив княгини‑то обручныя,
Против молодой Настасьи да Никуличны.
Говорит удала скоморошина:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Бласлови‑ко налить чару зелена вина,
Поднести‑то эту чару кому я знаю,
Кому я знаю, еще пожалую».
Говорил Владимир стольнокиевский:
«Ай ты эй, удала скоморошина!
Была дана ти поволька да великая,
Что захочешь, так ты то делай,
Что ты вздумаешь, да ещё и то твори».
Как тая удала скоморошина Наливала чару зелена вина,
Да опустит в чару свой злачен перстень,
Да подносит‑то княгине поручёныя,
Сам говорил да таково слово:
«Ты эй, молода Настасья, дочь Никулична!
Прими‑ко сию чару единой рукой,
Да ты выпей‑ко всю чару единым духом.
Как ты пьешь до дна, так ты ведашь добра,
А не пьешь до дна, так не видашь добра».
Она приняла чару единой рукой,
Да и выпила всю чару единым духом,
Да обсмотрит в чаре свой злачен перстень,
А которыим с Добрыней обручалася,
Сама говорит таково слово: «Вы эй же, вы, князи, да вы, бояра,
Вы все же, князи вы и дворяна!
Ведь не тот мой муж, да кой подли меня,
А тот мой муж, кой супротив меня:
Сидит мой муж да на скамеечке,
Он подносит мне‑то чару зелена вина».
Сама выскочит из стола да из‑за дубова,
Да и упала Добрыне во резвы ноги,
Сама говорит да таково слово:
«Ты эй, молодой Добрыня сын Никитинич!
Ты прости, прости, Добрынюшка Никитинич,
Что не по‑твоему наказу да я сделала,
Я за смелого Алешеньку замуж пошла,
У нас волос долог, да ум короток,
Нас куда ведут, да мы туда идём,
Нас куда везут, да мы туда едем».
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«Не дивую разуму я женскому:
Муж‑от в лес, жена и замуж пойдет,
У них волос долог, да ум короток.
А дивую я солнышку Владимиру
Со своей княгиней со Апраксией,
Что солнышко Владимир тот сватом был,
А княгиня‑то Апраксия да была свахою,
Они у жива мужа жону да просватали».
Тут солнышку Владимиру к стыду пришло,
Он повесил свою буйну голову,
Утопил ясны очи во сыру землю.
Говорит Алешенька Левонтьевич:
«Ты прости, прости, братец мои названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич!
Ты в той вине прости меня во глупости,
Что я посидел подли твоей любимой семьи,
Подле молодой Настасии да Никуличной».
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«А в той вины, братец, тебя Бог простит,
Что ты посидел подли моей да любимой семьи,
Подле молодой Настасии Никуличны.
А в другой вине, братец, тебя не прощу,
Когда приезжал из чиста поля во перво шесть лет,
Привозил ты весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича;
Убит лежит да на чистом поле.
А тогда‑то государыня да моя родна матушка,
А жалешенько она да по мне плакала,
Слезила‑то она свои да очи ясные,
А скорбила‑то свое да лицо белое, ‑
Так во этой вине, братец, тебя не прощу».
Как ухватит он Алешу за желты кудри,
Да он выдернет Алешку через дубов стол,
Как он бросит Алешку о кирпичен мост,
Да повыдернет шалыгу подорожную,
Да он учал шалыгищем охаживать,
Что в хлопанье‑то охканья не слышно ведь;
Да только‑то Алешенька и женат бывал,
Ну столько‑то Алешенька с женой сыпал.
Всяк‑то, братцы, на веку ведь женится,
И всякому женитьба удавается,
А не дай Бог женитьбы той Алешиной.
Тут он взял свою да любиму семью,
Молоду Настасью да Никуличну,
И пошел к государыне да и родной матушке,
Да он здыял доброе здоровьице.
Тут век про Добрыню старину скажут,
А синему морю на тишину,
А всем добрым людям на послушанье.

Былина вторая, о том, как Добрыня уехал на три года, а Владимир уговорил Алёшу Поповича жениться на его жене.
Из-за высоких Святых гор, из далёких болот северных вытекает матушка Непра-река. Бежит в неё ручейков сорок сороков, бежит речек чёт да нечет — широка река течёт под Киевом, а ещё того шире под заставой богатырскою. Бурливая пробегает порогами, тиха-спокойна к Лукоморью идёт. Впадает она в море синее, море-то синее — в Океан-море, а Океан-море — кругом всей земли.
Это была лишь присказка, а теперь вот пойдёт и сказочка.

Во стольном во граде во Киеве, у ласкова князя Владимира заведён был пир на весь мир, на всех князей да бояр, на всех могучих русских богатырей. Стал тут Владимир между столами похаживать, кудрями жёлтыми потряхивать, стал службу накидывать на удалых добрых молодцев. На всех богатырей он накинул службы лёгкие, одному молодому Добрыне Никитичу задал службу нелёгкую — ехать ему за тридевять земель в Золотую Орду, в землю татарскую, брать с татар дани-выходы за прошлые годы, за нынешние, за двенадцать лет с половиною.
От того заданья Добрыня печалится, приходит домой к родной матушке, жалуется:
— Ай же ты, родная моя матушка, честна вдова Омельфа Тимофеевна! И зачем же ты меня, несчастного, на свет родила? Родила бы ты меня лучше белым горючим камешком, встала бы на Лукоморье зелёное, бросила бы меня в Океан-море глубокое, лежал бы там камешек без движеньица. А ещё родила бы ты меня деревцем на Скат-горе, на Заставе богатырской, не для красы-басы, а ради поездок богатырских. Собирались бы под тем деревцем могучие богатыри, стояло бы то дерево век за веком, не двигалось. А ещё родила бы ты меня вольным селезнем на Непре-реке. Живёт утка-селезень на Непре век за веком, не кончается.
Отвечала ему родная матушка:
— Ай же ты, родной мой сыночек Добрынюшка! Если б знала я горе твоё печальное, родила бы я тебя силою в Самсона Самойловича, а мудростью в старого казака Илью Муромца, хитростью-то в молодого Алёшу Поповича, богатством в галицкого Дюка Степановича, а щапливостью в Чурилу Плёнковича, красотою в Иосифа Прекрасного, а кудрями жёлтыми в князя Владимира. А вот, как Бог дал, так и родила тебя, несчастного.
Говорил ей тогда Добрыня Никитинец:
— Задал мне Владимир службу нелёгкую: ехать за тридевять земель в Золотую Орду, в землю татарскую, брать с татар дани-выходы за прошлые годы, за нынешние, за двенадцать лет с половиною. Дай ты мне прощенье-благословенье родительское в чисто поле отправиться.
Дала ему Омельфа Тимофеевна прощенье родительское, стал Добрыня собираться в дорогу дальнюю. Надевал он цветное платье красное, надевал он доспехи кольчужные, сапожки надевал зелён сафьян, удалую шапку мурманку. Брал он меч-кладенец да саблю острую, вязал на бедро палицу булатную. Клал тугой лук в налучники, в колчан клал стрелы калёные.
Выходил Добрыня на широкий двор, в стойла лошадиные, выбирал из всех коней Бурушка косматого, своего коня богатырского. Говорил он Бурке таковы слова:
— Ай же ты, мой добрый конь, ретивый Бурушка косматый! Ты служи мне в бою верой-правдою, а в свободное время — утехою.
На коня клал Добрыня потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки — сёдлышко черкасское. Затягивал седло двенадцатью подпругами шёлковыми, тринадцатую подпругу продольную клал для крепости.
А родная его матушка побежала во высокий терем, к молодой жене Настасье Микуличне. Говорила она её таковы слова:
— Ай же ты, моя любезная невестушка! Что же ты сидишь в высоком тереме, невзгоды над собой не ведаешь? Закатывается наше солнышко за тёмные леса, за высокие горы — уезжает Добрыня в чисто поле, в землю татарскую. Поди-ка ты скорее на широкий двор, подойди-ка ты к правому стремени булатному, спроси ты его необидчиво, куда он путь держит, да когда нам его назад ждать.
Молодая Настасья Микулична скорёшенько бежала на широкий двор, выбегала в тоненькой рубашечке без пояса, в одних чулочках без чёботов, подходила она к стремени ко правому, говорила таковы слова:
— Свет ты, моя любимая державушка, дорогой Добрыня Никитинец! Далеко ли едешь, да куда путь держишь? Скоро ли тебя ждать велишь, скоро ли в окошко выглядывать?
Отвечал ей Добрыня Никитич:
— Ай же ты дорогая супружница, молодая Настасья Микулична! Раз уж стала ты у меня выспрашивать, отвечу тебе я по совести. Еду я за тридевять земель в землю татарскую. Ты целый год меня жди, и ещё год прожди. А как третий год прождёшь, если я не вернусь, значит меня и в живых нет. Хошь вдовой живи, хошь замуж иди. Хоть за князя, хоть за боярина, а лучше за могучего русского богатыря. Не иди только за бабьего насмешника Алёшу Поповича, за брата моего крёстного.
Видели Добрыню на коня сядучи, да не видели едучи. Не воротами поехал — скакнул его конь через городовую стену. Только пыль в степи заклубилася.

Не две уточки серые сплывалися, не две лебёдушки белые слеталися — садились свекровушка с невестушкой вместе, плачут-обливаются, Добрынюшку из чиста поля дожидаются. День за днём — как дождь идёт, неделя за неделей, как трава растёт, год за годом — как река бежит, прошло времечка ровно три года.
Приходил тут к Настасье бабий насмешник Алёша Леонтьевич, говорил таковы слова:
— Ай же ты, молодая Настасья Микулична! Был я давеча в чистом поле, видел Добрынюшку убитого. Головой-то он лежит во ракитов куст, ногами лежит в Пучай-реку. Ясны очи вороны повыклевали, сквозь тело белое трава проросла. Зачем тебе одной жить, в окошко глядеть? Выходи за меня замуж, за Алёшу Поповича.
Отвечала ему Настасья Микулична:
— Ай же ты, бабий насмешник Алёша Попович! Верю: жив еще Добрынюшка, не пропала ещё любимая головушка. Исполнила я мужскую заповедь, три года ждала, теперь кладу заповедь женскую. Прожду я ещё три года мужа любимого.
Отстал от Настасьи Алёша Попович, стала она дальше ждать-горевать. День за днём — как дождь идёт, неделя за неделей, как трава растёт, год за годом — как река бежит, прошло ещё три года.
Приходил тут Алёша Попович к князю Владимиру, говорил таковы слова:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Добрыня уж три года в чистом поле убитый лежит, а жена его три года вдовой живёт. Пойди, государь, за меня посватайся, послужу тебе верой-правдою.
Приходил князь Владимир к Настасье Микуличне во высок терем, говорил таковы слова:
— Ай же ты, молодая Настасья Микулична! Погибла богатырская головушка, не вернулся Добрыня из чиста полюшка. Лежит он головой во ракитов куст, ногами в Пучай-реку, ясны очи вороны повыклевали, растёт трава сквозь тело белое. Зачем тебе вдовой сидеть? Выходи за Алёшу Поповича.
Отвечала ему Настасья Микулична:
— Ай же ты, ласковый князь стольно-киевский! Прошёл мужской срок три года, да прошёл и женский срок три года. Выйду я замуж хоть за князя, хоть за боярина, хоть за могучего русского богатыря, да не выйду только за насмешника Алёшу Поповича.
Осерчал тут князь Владимир, говорил таковы слова:
— Ай же ты, Настасья Микулична! Коли сама не поёдешь, так мы силой возьмём, а коли силой не пойдёшь — постригу тебя в монахини. Будешь в келье со старицами дни доживать.
Не хочется Настасье стариться со старицами, плачет она, горюет, а делать нечего — надо идти за Алёшу Поповича. Согласилась Настасья на уговоры княжеские, сама себя и просватала.
Сегодня по рукам ударили, а уж назавтра и пир заправили. Собирались все князья, да бояре, все могучие русские богатыри на весёлый пир. Гости пьют-наедаются, друг перед другом хвалятся. Один хвалится силой удалой, другой —золотой казной, а Алёша-жених — невестой молодой. Только невеста Настасья Микулична на том пиру сидит невесела, не ест, не пьет, плачет о любимом Добрынюшке.

А Добрыня в ту пору жив-здоров по чисту полю поезживает, врагов-татар высматривает. Ездил Добрыня за тридевять земель в Золотую Орду, в землю татарскую — золотой казны не достал, так хоть буйну голову на плечах удержал. Охраняет Добрыня землю Русскую от злых татаровей, от супостатов окаянных оборону держит.
Притомился Добрыня, сошёл с добра коня, присел под сырым дубом крякновистым. Прилетали тут на сырой дуб голубок с голубкою, стали они целоваться-миловаться, друг с другом разговаривать:
— Добрый молодец под сырым дубом отдыхает, а жена-то его в Киеве пропадает. Отдали её замуж за бабьего насмешника, за братца крестового.
Добрыне те речи не понравились, садился он на добра коня скорёшенько, скакал к стольному городу Киеву. Приезжал Добрыня к своей матушке, честной вдове Омельфе Тимофеевне. Стучит-гремит Добрыня в ворота широкие, в окошки резные. Выглянула в окно его родная матушка, не узнала Добрыню, говорит слова сердитые:
— Эй вы, голи кабацкие! Отойдите от резных окошечек, над старухой несчастной не насмехайтеся. Был бы жив мой Добрынюшка, не дал бы надо мной насмехаться.
Отвечает ей Добрыня Никитич:
— Ай же ты, родная моя матушка! Не узнаёшь своего Добрынюшку?
Говорит ему родная матушка:
— У Добрыни лицо-то было беленько, а у тебя-то черно-заветрено. У Добрыни платье было цветное, сапожки были зелён сафьян, доспехи были богатырские. А на тебе рваньё-тряпьё подорожное.
Отвечает ей Добрыня Никитич:
— На ветру в чистом поле лицо моё заветрилось. Доспехи о сабли татарские изломалися, сапожки о стремена поистёрлися, платье цветное за долгие годы истрепалося.
Говорит ему родная матушка:
— У Добрыни было на левом боку пятно-заметочка.
Скидывал Добрыня рваньё-тряпьё подорожное, показывал на левом боку пятно-заметочку.
Тут старуха своей старости не услышала, отворяла ворота широкие, бежала на людную улицу, брала Добрыню за белы руки, целовала в уста сахарные, называла сыном любезным, приводила в палаты белокаменные.
Заходил Добрыня в светлы горницы, молился образам Спаса и Богородицы, спрашивал у своей родимой матушки:
— Где же моя молодая жена Настасья Микулична? Почему не встречает меня из чиста поля?
Отвечает ему матушка с горечью:
— Молодую жену твою Настасью Микуличну князь Владимир сосватал за Алёшу Поповича. Не своей волей за него пошла, пригрозил ей Владимир силою.
Осерчал тут Добрыня Никитич, говорил таковы слова:
— Ай же ты, дорогая моя матушка! Ты неси мне платье скоморошное, неси мне гусли яровчатые.
Оделся Добрыня в скоморошье платье, взял звонкие гусли яровчатые, пошёл Добрыня на свадьбу Алёшину.
Приходил он в палаты княжеские, крест он клал по-писанному, поклоны вёл по-учёному, кланялся князю с княгинею, да ещё жениху с невестою. Говорил Добрыня таковы слова:
— Ай же ты, гой еси, князь Владимир! Ай же молодая княгиня Апраксия! Нет ли на пиру местечка для скомороха весёлого? Не сыграть ли вам в гусли яровчатые?
Отвечал ему князь Владимир:
— Ай же ты гость-скоморох! Все места-то у нас засажены, осталось только на печке муравленой.
Садился Добрыня на печку, стал он гусли налаживать. Струнку к струнке натягивает, пальцами тонкими подёргивает. Завёл он танцы из Царя-града, песни запел из Ерусалима, припевочки из-за синя моря.
Тут гости все заслушались, уши развесили. Князю такая игра понравилась, говорил он Добрыне таковы слова:
— Ай же ты, весёлый скоморошина! Ты садись на первое место, возле меня, а не хошь — садись на второе место, напротив меня. А не хошь — садись на третье место, какое сам выберешь.
Слезал Добрыня с печки муравленой, не садился он возле князя, не садился напротив, а садился, где ему понравилось — напротив невесты Настасьи Микуличны. Говорил он таковы слова:
— Ай же ты, солнышко Владимир-князь! Позволь-ка мне налить чару зелена вина, да чару не малую — полтора ведра.
Отвечал ему Владимир:
— Ай же ты, весёлый скоморошина! За твою игру за удалую пей ты без меры зелено вино.
Берёт Добрыня чару немалую, наливает в чару зелена вина, да кладёт туда перстень чиста золота. Не тем перстень дорог, что из золота, а тем дорог, что обручены тем перстнем были Добрыня с Настасьюшкой. Подаёт Добрыня чару Настасье Микуличне, говорит таковы слова:
— Ай же ты, молодая Настасья Микулична! Пей до дна — увидишь добра. А не выпьешь до дна — не увидишь добра.
Настасья Микулична не замешкалась, брала она чару одной рукой, выпивала чару одним духом. Выпила Настасья чару до дна, золотое колечко на дне оставалося, к устам сахарным колечко подкатилося. Как узнала Настасья своё кольцо обручальное, говорила она таковы слова:
— Не тот мне муж, кто рядом сидит, а тот мне муж, кто напротив стоит. Это не весёл скоморох, а могучий богатырь Добрыня Никитинец.
Скакала она через столы дубовые, падала Добрыне на груди белые, целовала уста сахарные. А Добрыня говорил князю Владимиру:
— Не дивлюсь я на женщину: она душа подневольная, а дивлюсь я на князя киевского. Ежели женщина добром не идёт, он её силой берёт. А ещё дивлюсь я на братца крестового, на Алёшу Поповича. Не видел он мужа убитого, а молодую жену уж вдовою назвал. Мало девок Алёше в Киеве, на чужую жену позарился.
Взял тут Добрыня Алёшу за кудри жёлтые, поднял под расписной потолок, хотел кинуть на кирпичный пол, разбить его в крохи поганые. Взмолилась тут за Алёшу княгиня Апраксия:
— Ай же ты, Добрыня Никитович! Ты оставь нам Алёшу хоть для памяти.
Поостыл Добрыня Никитович, закинул Алёшу под лавочку. Сам берёт он за белы ручки молодую жену Настасью Микуличну, да ведёт её в свои палаты белокаменные. Стали они с тех пор жить-поживать, да любовь наживать.


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:47

Былина, о том, как Алёша Попович победил Тугарина Змеевича.


Едут по чисту полю два удалых добра молодца. Едут конь о конь, седло в седло, меж собой разговаривают:
— Куда нам с тобой, братец, податься-то? Не поехать ли нам в Суздаль-град?
— Да в Суздале, говорят, питья больно много, а мы с тобой, брат, упьянчивы. Пропьёмся-загуляемся, пойдёт о нас слава недобрая.
— Не поехать ли нам в Чернигов-град?
— Да в Чернигове, говорят, больно девки хороши, а мы с тобой, брат, на женский пол падкие. Прельстимся мы красными девушками, загуляемся, пойдёт о нас слава недобрая.
— Поедем-ка лучше в стольный Киев-град, к ласковому князю Владимиру. В Киеве дружина удалая богатырская, в Киеве оборона земли Русской. Пойдёт о нас честь-хвала богатырская.
Приезжают добры молодцы к городу Киеву, к светлому князю Владимиру, заезжают на широкий двор княжеский. Коней привязывают к столбикам точёным, к колечкам золочёным, идут на крыльцо высокое, заходят в гридню белую, в столовую, во горенку. Крест молодцы кладут по-учёному, поклоны ведут по-писаному, всем князьям-боярам, князю Владимиру с княгиней в особинку:
— Здравствуй, ласковый князь стольно-киевский! Здравствуй, княгиня-мать Апраксия!
Говорит им Владимир-князь:
— Здравствуйте, удалы добры молодцы! Вы какой земли, какого города? Какого отца, какой матушки? Как вас, молодцев, по имени звать?
Отвечает князю один добрый молодец:
— Меня зовут Алёшей Поповичем, сын я попа Леонтия Ростовского. А это мой слуга-парубок, Еким Иванович.
Говорил ему Владимир-князь:
— Ай же ты, Алёша Попович млад! Давно о тебе вести слышатся, да не привелось с тобой свидеться. Выбирай себе место за столами дубовыми: первое место возле меня, второе место супротив меня, а третье место — куда сам хошь.
Отвечал ему Алёша Попович:
— Спасибо тебе, Владимир-князь. Не сяду я подле тебя, не сяду супротив тебя, а сяду я на то место, куда сам хочу — на печку муравленую, за печной столб.
Прошло тут время короткое, отворяется тут дверь на пяту, входит в палату чудо поганое — собака Тугарин Змеевич. Богу собака не молится, князю с княгиней не кланяется, князьям да боярам челом не бьёт. Вышиной поганый трёх саженей, шириной — два обхвата, промеж глаз у него стрела ляжет.
Садится собака за столы дубовые, по правую руку князя Владимира, по левую руку княгини Апраксии. Княгиня Апраксия хлеба кушала, лебедь белую рушала, на Тугарина Змеевича засмотрелась, порезала себе ручку белую.
Алёша тут за печкой не утерпел, говорил таковы слова:
— Ой же ты, князь Владимир стольно-киевский! Или ты с княгиней не в любви живёшь? Сидит между вами чудо поганое собака Тугарин Змеевич!
Принесли тут на столы лебедь белую. Вынимал Тугарин свой булатный нож, поддевал им лебедь белую, кидал себе целиком в гортань. Со щеки на щеку её переваливает, лебяжьи кости вон выплёвывет.
Не утерпел Алёша, из-за печки говорил:
— У моего свет-батюшки, у попа Леонтия Ростовского, было старое собачище дворовое. Под столом собачище валялося, лебяжьей костью подавилося. Собаке Тугарину не миновать того, лежать ему в далёком чистом поле.
Принесли тут на столы меда стоялые, да чары зелена вина. Схватил Тугарин чару одной рукой, опрокинул в пасть одним духом. Алёшенька Попович за печкой не вытерпел, говорил таковы слова:
— У моего свет-батюшки, у попа Леонтия Ростовского, была дурная корова обжорливая. По дворам корова шлялася, помоями опивалася. Собаке Тугарину не миновать того, лежать ему в далёком чистом поле.
Говорит тут Тугарин Владимиру:
— Что это, князь, за смерд у тебя за печкой сидит? Что за мужичина-деревенщина?
Отвечает ему Владимир:
— Это не смред, это могучий русский богатырь Алёша Попович с Екимом-парубком.
Вынимал тут Тугарин свой булатный нож, кидал его в Алёшеньку Поповича. А Алёша подхватчив был, подхватил на лету булатный нож. Спрашивает у Екима-парубка:
— А что, Еким, не кинуть ли мне тем ножом в Тугарина?
Отвечает ему Еким-парубок:
— Не марай ты столы дубовые да палаты белокаменные кровью поганою. Ты выйди лучше с ним в чисто поле силой померяться.
Тугарин на те слова разобиделся, выходил из-за столов дубовых да из палаты вон, садился на добра коня. А тугаринов конь не простой был, были у того коня крылья бумажные. Взвился Тугарин на бумажных крыльях под облака, по синему небу полётывает, честной народ попугивает.
Вскочила княгиня Апраксия на резвы ноги, стала Алёше пенять:
— Мужичина ты, деревенщина! Обидел, не дал посидеть другу милому!
Выходил тут Алёша на широкий двор, молился Христу Спасителю да Святой Божьей Матери:
— Господи, пошли тучу с дождём на Тугарина поганого!
Алёшины молитвы доходчивы, послал Бог тучу среди ясного неба. Пошёл дождь-град, намочил Тугаринову коню крылья бумажные, упал Тугарин на сыру землю.
Алёшенька наряжается наскоро, садится на добра коня, берёт сабельку острую, скачет к Тугарину Змеевичу. Стали они биться-ратиться, да Алёша вёрток был, соскочил он с добра коня, подвернулся под коня Тугаринова, под гриву лошадиную. Смотрит Тугарин по чисту полю, ищет, где Алёша растоптан лежит, а Алёша тут из-под гривы выскакивает, выхватывает сабельку острую, рубит Тугарину буйну голову. Покатилась голова с плеч как пуговица, свалилось тело на сыру землю.
Садился Алёша опять на добра коня, наколол Тугаринову голову на копье, да поехал в стольный Киев-град. Глядит княгиня Апраксия в резное окошечко, говорит таковы слова:
— Видно молодца по поездочке. Едет милый друг Тугарин Змеевич, везёт на копье алёшину голову.
Отвечает ей Владимир-князь:
— Ты не ври, княгиня-мать, не обманывай! Едет то могучий русский богатырь Алёша Попович млад, везёт поганую Тугаринову голову.
Кинул Алёша Тугаринову голову в окно стекольчатое, говорил таковы слова:
— Ты бери, княгиня, Алёшину голову, то тебе Тугарин из чиста поля прислал.
Говорил ему Владимир-князь:
— Гой еси, Алёшенька Леонтьевич! Нынче сослужил ты мне службу великую. Живи-ка ты теперь в Киеве, служи-ка мне, князю Владимиру. Буду тебя чествовать-жаловать.
Алёша Владимира не ослушался, стал служить ему верой-правдою. То старина, то и деяние, на том былина заканчивается.


Алеша Попович и Тугарин Змеевич. ОРИГИНАЛ.

Из далече‑далече, из чиста поля
Тут едут удалы два молодца,
Едут конь‑о‑конь да седло‑о‑седло,
Узду‑о‑узду да тосмяную,
Да сами меж собой разговаривают:
«Куды нам ведь, братцы, уж как ехать будет?
Нам ехать – не ехать нам в Суздаль град?
Да в Суздале‑граде питья много,
Да будет добрым молодцам испропитися, ‑
Пройдет про нас славушка недобрая.
Да ехать – не ехать в Чернигов‑град?
В Чернигове граде девки хороши,
С хорошими девками спознаться будет,
Пройдёт про нас славушка недобрая.
Нам ехать – не ехать во Киев‑град?
Да Киеву‑городу на оборону,
Да нам, добрым молодцам, на выхвальбу».
Приезжают ко городу ко Киеву,
Ко тому же ко князю ко Владимиру,
Ко той же ко гриденке ко светлоей.
Ставают молодцы да со добрых коней,
Да мецют коней своих невязаных,
Никому‑то коней да неприказанных,
Никому‑то до коней да, право, дела нет.
Да лазят во гриденку во светлую,
Да крест‑от кладут‑де по‑писаному,
Поклон‑от ведут да по‑ученому,
Молитву творят да все Исусову.
Они бьют челом на вси четыре стороны,
А князю с княгиней на особинку:
«Ты здравствуй, Владимир стольнокиевской!
Ты здравствуй, княгина мать Апраксия!»
Говорит‑то Владимир стольнокиевской:
«Вы здравствуй, удалы добры молодцы!
Вы какой же земли, какого города?
Какого отца да какой матушки?
Как вас молодцов да именём зовут?»
Говорит тут удалой доброй молодец:
«Меня зовую Олёшей нынь Поповицём,
Попа бы Левонтья сын Ростовского,
Да другой‑от Еким – Олёшин паробок».
Говорит тут Владимир стольнокиевской:
«Давно про тя весточка прохаживала,
Случилося Олёшу в очи видети.
Да перво те место да подле меня,
Друго тебе место – супротив меня,
Третье тебе место – куды сам ты хошь».
Говорит‑то Олёшенька Поповиць‑от:
«Не седу я в место подле тебя,
Не седу я в место супротив тебя,
Да седу я в место куды сам хоцю,
Да седу на пецьку на муравленку,
Под красно хорошо под трубно окно».
Немножно поры де миновалося
Да на пяту гриня отпиралася,
Да лазат‑то чудо поганоё,
Собака Тугарин был Змеевич‑от.
Да Богу собака не молится,
Да князю с княгиней не кланятся,
Князьям и боярам он челом не бьет.
Вышина у собаки ведь уж трех сажон,
Ширина у собаки ведь двух охват,
Промеж ему глаза да калена стрела,
Промеж ему ушей да пядь бумажная.
Садился собака он за дубов стол,
По праву руку князя он Владимира,
По леву руку княгины он Апраксии.
Олёшка на запечье не утерпел:
«Ты ой есь, Владымир стольнокиевской!
Али ты с княгиной не в любе живешь?
Промежу вами чудо сидит поганое,
Собака Тугарин‑от Змеевич‑от».
Принесли‑то на стол да как белу лебедь,
Вынимал‑то собака свой булатен нож,
Поддел‑то собака он белу лебедь,
Он кинул, собака, ей себе в гортань,
Со щеки‑то на щеку перемётыват,
Лебяжье костьё да вон выплюиват.
Олёша на запечье не утерпел:
«У моего у света у батюшка,
У попа у Левонтья Ростовского
Было старо собачишшо дворовоё,
По подстолью собака волочилася,
Лебяжею костью задавилася,
Собаке Тугарину не минуть того, ‑
Лежать ему во далече в чистом поле».
Принесли‑то на стол да пирог столовой.
Вымал‑то собака свой булатен нож,
Поддел‑то пирог да на булатен нож,
Он кинул, собака, себе в гортань.
Олёша на запечье не утерпел:
«У моего у света у батюшка,
У попа у Левонтья Ростовского
Было старо коровишшо дворовое,
По двору‑то корова волочилася,
Дробиной корова задавилася,
Собаке Тугарину не минуть того, ‑
Лежать ему во далечем чистом поле».
Говорит‑то собака нынь Тугарин‑от:
«Да што у тя на запечье за смерд сидит,
За смерд‑от сидит да за засельщина?»
Говорит‑то Владымир стольнокиевской:
«Не смерд‑от сидит да не засельщина,
Сидит руськой могучей да богатырь
А по имени Олёшенька Попович‑от».
Вымал‑то собака свой булатен нож,
Да кинул собака нож на запечьё,
Да кинул в Олёшеньку Поповиця.
У Олёши Екимушко подхватчив был,
Подхватил он ведь ножицёк за черешок;
У ножа были припои нынь серебряны,
По весу‑то припои были двенадцать пуд.
Да сами они‑де похваляются:
«Здесь у нас дело заезжее,
А хлебы у нас здеся завозныя,
На вине‑то пропьём, хоть на калаче проедим».
Пошел‑то собака из застолья вон,
Да сам говорил‑де таковы речи:
«Ты будь‑ко, Олёша, со мной на полё».
Говорит‑то Олёша Поповиць‑от:
«Да я с тобой, с собакой, хоть топере готов».
Говорит‑то Екимушко да паробок:
«Ты ой есь, Олёшенька названой брат!
Да сам ли пойдешь али меня пошлешь?»
Говорит‑то Олёша нынь Поповиць‑от:
«Да сам я пойду да не тебя пошлю».
Пошел Олёша пеш дорогою,
В руки взял шалыгу подорожную
Да этой шалыгой подпирается.
Он смотрел собаку во чистом поле –
Летает собака по поднебесью,
Да крыльё у коня ноньце бумажноё,
Он в та поры Олёша сын Поповиць‑от,
Он молится Спасу Вседержителю,
Чудной Мати Божьей Богородици:
«Уж ты ой еси, Спас да Вседержитель наш!
Чудная есть Мать да Богородиця! Пошли,
Господь, с неба крупна дождя, Подмочи,
Господь, крыльё бумажноё, Опусти,
Господь, Тугарина на сыру землю».
Олёшина мольба Богу доходна была,
Послал Господь с неба крупна дождя,
Подмочилось у Тугарина крылье бумажное,
Опустил Господь собаку на сыру землю.
Да едёт Тугарин по чисту полю,
Кричит он, зычит да во всю голову:
«Да хошь ли, Олёша, я конем стопчу?
Да хошь ли, Олёша, я копьем сколю?
Да хошь ли, Олёша, я живком сглону?»
На то де Олёшенька ведь вёрток был –
Подвернулся под гриву лошадиную.
Да смотрит собака по чисту полю:
«Да где же Олёша нынь стоптан лежит?»
Да в та поры Олёшенька Поповиць‑от
Выскакивал из‑под гривы лошадиноей,
Он машет шалыгой подорожною
По Тугариновой де по буйной головы.
Покатилась голова да [с] плеч как пуговиця,
Свалилось трупьё да на сыру землю.
Да в та поры Олёша сын Поповиць‑от
Имает Тугаринова добра коня,
Левой‑то рукой да он коня держит,
Правой‑то рукой да он трупьё секет.
Россек‑то трупьё да по мелку частью,
Розметал‑то трупьё да по чисту полю,
Поддел‑то Тугаринову буйну голову,
Поддел‑то Олёша на востро копье,
Повез‑то ко князю ко Владымиру.
Привез‑то ко гриденке ко светлоей,
Да сам говорил де таковы речи:
«Ты ой есь, Владимир стольнокиевской!
Буде нет у тя нынь пивна котла, ‑
Да вот те Тугаринова буйна голова;
Буде нет у тя дак пивных больших чаш, ‑
Дак вот те Тугариновы ясны оци;
Буде нет у тя да больших блюдишшов, ‑
Дак вот те Тугариновы больши ушишша».

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:50



Добрыня в отъезде и неудавшаяся женитьба Алеши.
С именем Добрыни связан также другой сюжет, а именно рассказ о его отъезде и неудавшейся женитьбе Алеши. Это, пожалуй, самая распространенная из всех русских былин. Она была записана свыше 160 раз. Это не значит, что данная былина — лучшая из всех. Но это значит, что по своему характеру и по своим достоинствам она отвечает самым широким народным вкусам.
Сюжет этой песни, а именно возвращение мужа ко дню новой свадьбы своей жены, — весьма древен и известен очень многим народам. Этот сюжет лежит в основе «Одиссеи». Он известен и многим народам СССР. Русские читатели хорошо знают, например, азербайджанскую сказку об Ашик-Керибе в изложении Лермонтова. В Европе этот сюжет знают славянские, германские и романские народы. У русских он известен не только в форме песни; в несколько иной версии он был записан как сказка.2 Хотя имеется огромная посвященная этой песне литература, те социальные и семейные отношения, которые дали начало этому сюжету, еще не определены с такой степенью убедительности, чтобы могли считаться общепризнанными. Только широкое исследование с этой точки зрения сможет определить те конкретные условия, в силу которых данный сюжет возник у различных народов на определенной ступени их общественного развития. Русский материал и в данном случае — наиболее полный и художественно наиболее значительный. Былина об отъезде Добрыни должна рассматриваться как типично русская былина, по содержанию своему находящаяся на грани со сказкой.
Начинается эта былина с отъезда Добрыни. Цель его поездки изображается очень различно, и не в ней здесь дело. Он, например, едет в поле искать себе супротивника, или Владимир посылает его с каким-нибудь не очень определенно высказанным поручением, вроде «побить силушки двенадцать орд» или «получить с царя Дона выходы за 12 лет» и т. д. Добрыня в подобных случаях жалуется матери, хотя жалобы эти здесь и менее уместны, чем в былине о Добрыне-змееборце, для которой они исконны. Но есть и более интересные и определенные поручения: Добрыня едет, например, на заставу беречь Киев. В таких случаях жалоб, конечно, нет и быть не может. Очень часто певцы вообще ничего не сообщают о том, куда и с какой целью Добрыня едет. Не эта поездка составляет предмет песни, и певца будут занимать не приключения Добрыни, а приключения его оставшейся жены. Добрыня сперва очень нежно прощается с матерью и затем гораздо более холодно с женой. Часто жена первая выбегает к нему прощаться. Для Добрыни на первом месте стоит мать, а не жена. Он завещает жене ждать его трижды по три года (или 6, 12 и т. д. лет), после чего она вольна выходить за другого. Он дает ей полную свободу выходить за кого она захочет, с одним только исключением: она не должна выходить за Алешу Поповича. Причины, почему дается такой запрет, бывают различны. Преобладают две: Алеша — крестовый брат Добрыни, а «крестовый брат пуще родного». Другая причина состоит в том, что Алеша — «бабий пересмешник».
Этим эпитетом буржуазная наука пользовалась, чтобы изобразить весь облик народного героя как тип героя отрицательного и безнравственного. Под «бабьим пересмешником» она понимала прельстителя и соблазнителя женщин, для которого не существует женской чести. Между тем эти слова говорят совсем не о том. Под «бабьим пересмешником» понимается, что Алеша не склонен относиться к женщинам серьезно. Он — вообще шутник, весельчак и балагур; свою склонность к шуткам и подтруниванию он особенно часто проявляет при женщинах. Достаточно вспомнить, как, например, в былине о его бое с Тугариным он головой Тугарина пугает баб-портомойниц на Днепре. Но это не означает, что Алеша как тип, как герой — отрицательная фигура, даже в его отношении к женщинам, что станет яснее, когда будет рассмотрена вся песня о его неудачной женитьбе.
Можно полагать, что исконная и более древняя причина запрета выходить за Алешу состоит в том, что Алеша — «крестовый» брат, побратим Добрыни. Жена побратима священна и недоступна для другого побратима, и этот запрет простирается за пределы смерти. Об этом у Добрыни и Алеши «положена заповедь», и об этом Добрыня и сообщает жене. Эта более древняя причина запрета была заменена другой, более соответствующей характеру Алеши. Алеша и Добрыня в этой песне противопоставлены не только как соперники, но и как типы, как характеры, что придает песне особую жизненность и правдивость. Выдержанный, хорошо воспитанный, умеющий держать себя Добрыня и несдержанный, живой и непосредственный Алеша — прямые противоположности. Поэтому Добрыня иногда недолюбливает Алешу.
Конфликт в этой былине приобретает особый интерес и остроту потому, что он назревает между двумя русскими героями, причем оба они — настоящие, подлинные герои, соратники по подвигам, братья по общему для них великому делу, делу защиты родины. По существу такие герои не могут стать антагонистами в полном смысле этого слова, не могут стать врагами. Отсюда вытекает невозможность кровавого исхода этого конфликта. В русском эпосе этот конфликт — и это специфическая русская особенность трактовки этого сюжета — всегда в конечном итоге принимает шуточный характер и исход, соответственно образу Алеши — главного действующего здесь лица.
Белинский прекрасно понимал, что, при всех приписываемых народом недостатках Алеши, он все же настоящий герой, ровня Добрыне, и что между ними не может произойти кровавое столкновение. «А впрочем, они братья названые и взаимно уважают друг друга в качестве сильных, могучих богатырей. Оба этих характера — два разные типа народной фантазии, представители разных сторон народного сознания».
Мы привыкли, что героем песни является тот, кто в начале ее отправляется в путь. Здесь дело происходит иначе. Уезжая, Добрыня исчезает для слушателей, и судьба его остается неизвестной. Былина следит не за уехавшим Добрыней, а за оставшейся женой его. Она является одним из главных действующих лиц этой былины, что делает песню особенно популярной в женской среде.
Эпос еще не достиг такой степени художественного развития, чтобы певцы смогли справиться с задачей изображения событий, которые происходят на двух театрах действия одновременно. В старинном фольклоре всегда имеется только один театр действия. Это связано с тем, что еще не выработалась способность понимать время и пространство обобщенно. Эпос знает только эмпирическое время и эмпирическое пространство, то есть время
и пространство, в данный момент окружающие героя. Никакого же другого времени и пространства для других возможных героев, которые действовали бы одновременно с главным героем, но в других местах, еще не существует. По этой же причине время и пространство, то есть совершающиеся в них события, не знают перерывов. В силу этого былина не может сообщать о том, что происходит с Добрыней, если повествование идет о его жене. Но этот закон у лучших певцов уже начинает преодолеваться. Так, у Трофима Григорьевича Рябинина слушатель узнаёт как о приключениях Добрыни, так и о приключениях его жены. Рябинин заполнил пустующий театр действия тем, что вставил в эту былину другую, а именно былину о Добрыне и Василии Казимировиче. Такое соединение вышло художественно удачным и убедительным. Некоторые попытки в этом направлении есть и у других певцов.
Кто жена Добрыни, об этом певцы ничего не сообщают. Иногда эта былина присоединена к былине о женитьбе Добрыни, составляя ее продолжение. В таком случае его жена — богатырка, поленица, которую он победил в бою. Но с вступлением в брак она теряет свою богатырскую силу и становится обыкновенной женщиной. Можно предполагать, что былина о женитьбе Добрыни и песня о неудачной женитьбе Алеши первоначально были совершенно самостоятельными, не связанными одно с другим художественными произведениями. Сюжет песни об Алеше и Добрыне чрезвычайно древен и был известен задолго до того, как сложились фигуры Алеши и Добрыни. Их имена были приурочены к этому сюжету, как сюжет боя отца с сыном был приурочен к имени и образу Ильи.
Жена Добрыни всегда верна своему мужу. Это уже не Марья-лебедь Лиходеевна, это русская женщина в ее правдивости и простоте. Но назначенный срок подходит к концу, и являются женихи, вернее — один жених, а именно тот самый Алеша, от которого предостерегал жену Добрыня.
Здесь необходимо обратить внимание на одну деталь, чрезвычайно важную для понимания всей песни. Алеша никогда не делает ни малейших попыток соблазнить жену Добрыни в течение тех лет, которые Добрыня себе выговорил. Он появляется на горизонте только тогда, когда срок истек, то есть когда рука Настасьи Никитишны свободна, и появляется не как обманщик, а как жених, действующий совершенно открыто. Народ всегда настойчиво подчеркивает, что срок уже миновал, и даже миновал с избытком. Так, в онежской былине читаем:


Я исполнила заповедь мужнюю,
Я ждала Добрыню цело шесть годов:
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Я исполню заповедь свою женскую,
Я прожду Добрынюшку друго шесть годов:
Так сполнится времени двенадцать лет,
Да успею я и в ту пору замуж пойти.
(Рыбн. 26)


Не всегда Настасья удваивает срок ожидания. Если Добрыня требовал 9 лет, она ждет 12 (Григ. I, 19). Чаще всего события начинаются через год после окончания срока: если дано было 12 лет, проходит 13, после 15-летнего срока проходит еще один, 16-й год (Григ. III, 1, 49). Во всяком случае подчеркивается: «Прошло ей, Никулишне, все сполна 12 лет» (К. Д. 21). Вопрос о сроке отнюдь не мелкий и не случайный, и певцы, которые с такой настойчивостью сообщают об истечении срока, это прекрасно ощущают. Вопрос этот имеет первостепенное значение для понимания характера сюжета и действующих лиц. Если Алеша выступает до окончания положенного срока, он действует как соблазнитель и бесчестный нарушитель супружеской верности. Такие случаи встречаются, хотя и крайне редко (Григ. III, 57: дано 15 лет, проходит 10). Жена, нарушающая срок, в таких случаях также предстает в нелестном свете. Но, как уже указано, такие случаи встречаются весьма редко и представляют собой искажение основного замысла.
Жена Добрыни — верная супруга. Уже после того, как истек срок, она отвергает сватовство Алеши, так как она не уверена в смерти мужа. Для нее не срок важен: для нее важно, что, несмотря на срок, муж все еще может оказаться живым и вернуться к ней. Она, например, соглашается на замужество только после того, как по мужу будет отслужена панихида.
Алеша считает, что теперь, когда истекли все сроки, он имеет право на то, чтобы домогаться ее руки. Как мы увидим, также считает и сам Добрыня, что будет видно в конце песни, и народ, сложивший эту песню. За то, что Алеша домогался руки Настасьи, его никто не укоряет.
Но за Алешей Поповичем имеется вина другая, и эта вина ему не прощается. Видя упорство, с каким Настасья отказывает ему, понимая, что Настасью нельзя будет склонить на брак, пока Добрыня еще может оказаться живым, он пускается на хитрость. Мы уже знаем, что Алеша вообще хитроват и сметлив и что эта хитрость весьма помогает ему в борьбе с врагами. Но когда Алеша пускается на хитрость, чтобы отвоевать жену, то народ, правда, не вменяет это ему в смертный грех, но все же заставляет Алешу довольно чувствительно поплатиться за такую попытку и попасть в неловкое и позорное положение. Хитрость эта состоит в том, что Алеша пускает (или иногда поддерживает) слух, будто Добрыня убит. Он приезжает с поля и сообщает, будто бы видел его мертвым.


А припустил таку славушку нехорошую,
Что Добрыню видел, под кустиком убит лежит.
(Григ. III, 1)


Описание трупа обычно дается довольно подробно: Добрыня будто бы лежит под кустом, вороны расклевали его тело, сквозь труп проросла трава и лазоревые цветы. Такое описание явно рассчитано на то, чтобы разжалобить Настасью и чтобы придать этому известию правдоподобие. В одном случае он даже привозит с собой голову и выдает ее за голову Добрыни (Григ. III, 57).
Сюжет неудавшейся женитьбы Алеши не относится и внутренне не может относиться к киевскому циклу. Содержание его составляет не охрана или защита границ или интересов киевского государства. Но певцы чрезвычайно искусно вовлекают в интригу фигуру Владимира. Такое вовлечение — несомненно более позднее привнесение, когда образ Владимира уже подвергся окончательному народному осуждению. Художественно оно чрезвычайно удачно. В тех случаях, когда привлекается в повествование Владимир, он становится носителем зла. Владимир — великий любитель подобных дел. Он берется за устройство этой свадьбы и засылает к Настасье или ее матери сватов.


И прошло времени шесть годов,
И стал солнышко Владимир-князь подхаживать,
Посватывать и подговаривать
Молодой Настасье Никулишной
За смелого за Алешу за Поповича.
(Рыбн. 41)


В этом случае, однако, она сдается только через шесть лет после срока. Владимир насильно заставляет Настасью согласиться на брак. Он действует не только уговорами, но и угрозами. Он грозит отдать ее в портомойницы или, еще хуже, изгнать ее из Киева:


Если не пойдешь замуж за Алешеньку Поповича,
Так не столько во городе во Киеве,
Не будет тебе места и за Киевом.
(Рыбн. icon_cool.gif


Эта неопределенная угроза, однако, конкретно страшна, и Настасья это понимает. При таких условиях Настасье приходится сдаваться, и происходит венчание и свадебный пир. Впрочем, надо отметить, что степень добровольности или вынужденности согласия у разных певцов бывает различна. В то время как одни изображают Настасью как жертву насилия со стороны Владимира, другие подчеркивают, что она сама нарушила слово,
выходя именно за Алешу, за которого Добрыня не давал ей воли выходить.
К моменту свадебного пира возвращается Добрыня. О происшедшем он или ничего не знает и попадает домой в этот день случайно, или он узнает об этом от своего вещего коня или от вещей птицы и т. д. и спешит домой.
Мать часто не сразу узнает его. Он обычно требует себе одежды калики или скомороха и идет на половину своей жены, либо во дворец Владимира, где происходит свадебный пир. Появление на свадебном пиру скомороха никого не удивляет, и ему указывают соответственное его положению не очень почетное место на печке, куда Добрыня и садится. Добрыня просит разрешения поиграть. Выше, при разборе былины о Садко, можно было отметить, что игра Садко отражает высокую древнерусскую музыкальную культуру народа. То же можно сказать о игре Добрыни. Хотя он одет скоморохом, но играет не как скоморох, а совсем по-иному. Певцы передают то глубокое впечатление, которое производят игра и пение Добрыни:


Натягивал тетивочки шелковые
На тые струночки золоченые,
Учал по струночкам похаживать,
Учал он голосом поваживать...
Ан от старого все до малого
Тут все на пиру призамолкнули,
Сами говорят таково слово:
Что не быть это удалой скоморошине,
А тому ли надо быть русскому,
Быть удалому доброму молодцу.
(Рыбн. 26)


Слушающие отвечают на игру не только глубоким молчанием, но и слезами. Иногда плачет Евпраксия, жена Владимира, иногда мать Добрыни, иногда его жена Настасья Никулишна. Присутствующие здесь скоморохи и гусляры-профессионалы вынуждены признать, что он играет лучше их всех и что такой игры они никогда не слышали.


На пиру игроки все приумолкнули,
Все скоморохи приослухались.
Эдакой игры на свете не слыхано,
На белоем не видано.
(Рыбн. icon_cool.gif


В некоторых случаях мать, в других жена или кто-нибудь из гостей вспоминает Добрыню: такие же у него были гусли, и так же он играл.
Так подготовляется узнавание Добрыни. Игра восхищает даже Владимира, который меньше всех способен плакать от музыки. Теперь он предлагает ему место на пиру по выбору, и Добрыня садится против молодой. Он просит милости: разрешить ему поднести ей чару вина и поздравить ее. Иногда, наоборот, он принимает чару из ее рук и выпивает до дна. В обоих случаях, поднося своей жене чару или возвращая ее, он бросает на дно кольцо. Так он дает себя узнать своей жене. Она первая его узнает. Следует сцена, чрезвычайно выразительная по своей реалистичности и характерная для стиля всей этой былины: Настасья перепрыгивает через стол и бросается прямо в объятия своего мужа. Сдержанный Добрыня несколько озадачен такой непосредственностью своей жены; он говорит:


А и ты, душка Настасья Никулишна!
Прямо не скачи, не бесчести стол;
Будет пора, кругом обойдешь.
(К. Д. 21)


Но этот непосредственный ее жест выражает самые глубокие, самые сокровенные чувства: она любит и признает только своего мужа, Добрыню, у нее никогда нет ни малейших колебаний или сомнений. И значит, настоящей вины, которая хоть отдаленно напоминала бы неверность или измену, за ней нет. Ее муж считался умершим, она вынуждена была выйти за другого. Она вышла за Алешу не потому, что этого хотела, а потому, что ее к этому принудили. Тем не менее она все же чувствует себя виноватой. В чем, собственно, состоит ее вина, об этом никогда ничего не говорится. Настасья ее не определяет, но чувствует. Поэтому она бросается своему мужу в ноги.


Ты прости-тко, прости бабу глупую,
Твою женку прости неразумную!
(Кир. II, 11)


Добрыня всегда ее прощает и принимает. Он подымает ее со словами:


Живи-тко, живи по-прежнему.


Так певцы вместе с Добрыней произносят суд над его женой и оправдывают ее. Теперь предстоит суд над Алешей. Добрыня никогда не обвиняет его в том, что он сватался; в этом он прощает его сразу. Вина его в другом: в том, что он принес ложное известие о смерти Добрыни, что он действовал обманом. Хотя об этом нигде не говорится, но надо предполагать, что без такой хитрости Алеша никогда не добился бы согласия Настасьи. Не в том беда, что он сватался, а в том, что для достижения своей цели он прибегал к не совсем безупречным средствам. Другие певцы устами Добрыни ставят Алеше в вину то, что он заставил плакать Добрынину мать.


Я за это тебя да я тебя прощу,
Что ты взял мою да молоду жену,
А за другое дело да тебя нельзя простить:
Уж ты ездил, Алеша, во чистом поле,
А увидел меня, видно, да видно мертвого,
А привез ты славушку вот нехорошую
Ко моей ты родимой да родной матушке,
Оскорбил ты матушку мою несчастную.
(Григ. III, 1)


В тех случаях, когда Добрыня укоряет Алешу именно за это, он не склонен его щадить: он «стукает» его о кирпищат пол и ударяет его шалыгой. Алеша должен терпеть: он не делает ни малейших попыток к сопротивлению, так как моральное превосходство Добрыни и сознание своей вины парализуют его. В этих случаях посредником иногда выступает Илья Муромец. Он удерживает Добрыню от слишком яростных нападений на Алешу и призывает к примирению:


Помиритесь-ка, братьица крестовые.
(Марк. 6)


Но Добрыня и сам не слишком трагически относится к происшедшему. В тех случаях, когда нет ложного известия о смерти, так опечалившего его мать, он наказывает Алешу тем, что перед лицом всех гостей издевается над ним, — подчеркивает то неловкое положение, в которое Алеша поставил себя своей брачной затеей. Добрыня ему низко кланяется и поздравляет его.


Поздравлять стал Алешеньку со свадебкой,
И кланяется Алешеньке Поповичу,
Да и сам из речей да выговаривает:
Ты здорово женился, Алешенька, да тебе не с кем спать.
(Григ. III, 49)


Такое ядовитое поздравление, может быть, еще хуже, чем поучение шалыгой. Но Алеша его заслужил.
Но есть в былине еще и третье лицо, над которым произносится суд, и это третье лицо — Владимир. Тут невозможно никакое прощение и неуместны шутки.
Говорил Добрыня сын Никитинич:


Что не дивую я разуму-то женскому,
Что волос долог, да ум короток:
Их куда ведут, они туда идут,
Их куда везут, они туда едут.
А дивую я солнышку Владимиру
Со молодой княгиней со Апраксией;
Солнышко Владимир тот тут сватом был,
А княгиня Апраксия свахою,
Они у живого мужа жену просватали!
(Рыбн. 26)


Владимир изображается непосредственным виновником всего происшедшего. Если положение женщин в древней Руси было такое что они «идут, куда их ведут», то Владимир ни от кого не зависит и злоупотребляет своей властью в целях нечистой интриги.
Но данный сюжет в русской народной поэзии никогда трагически не трактуется. Песня пронизана жизнерадостностью и моральным здоровьем. Занимательность основного повествования и его быстрое развитие, разнообразие характеров и их столкновений, соединение моментов суровых и величественных с трогательными и комическими, благополучный конец, при котором правда торжествует, а зло носит не настолько резкий характер, чтобы затрагивать основные нравственные устои и требовать сурового наказания, и может быть наказано сравнительно легко путем насмешки, — все это объясняет, почему эта былина так широко распространена и так любима народом, хотя другие былины и превосходят ее глубиной и значительностью замысла.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 11:55


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 12:20



Булат Еремеевич.


Булат Еремеевич
У князя у Сергея
Было пированьице, пир,
На князей, на дворян,
На русских защитников – богатырей
И на всю поляницу русскую.
Красное солнышко на дне,
Да и пир идет на веселе;
Все на пиру пьяны да веселы,
За тым за столом за дубовым
Сидит богатырь Булат Еремеевич,
Князюшка Сергей Киевский
По столовой похаживает,
Золотыми бубенчиками трясет,
И говорит таковы слова:
«Ай же ты, Булат Еремеевич!
Что же ты не ешь, не пьешь и не кушаешь,
Али не нравится тебе чего ,
Или место было не по отчине? »
Воспроговорит Булат Еремеевич.
«Князюшка Сергей Киевский,
Место было по отчине,
Да и есть и пить не хочется,
Может сделать для вас добро дельяце ?»
Вот Князюшка Милостливый ответил.
«Давай Булатушка, убей-ка татар поганьих ,
Да и привези мне лебедь белую,
А тебя озолочу да осеребрю »
Тогда Булат Еремеевич,
Скоро встает на резвы ноги,
Выходит из столовья,
Седлает он своего добра коня,
Взимает палицу сорокапудовую,
Взимает для пути, для дороженьки
Одно свое ножище кинжалище.
Садился Булат на добра коня,
Да и поедет ко синему морю татар убивать,
Приехал богатырюшка ко синему морю,
Видит стайку татарскую,
Да и поскакал тараном,
Всю стайку поганью убил,
Три татара бежали ко берегу,
Да и в воду бросалися,
Но у Булатушки ножище-кинжалище,
Махнет Булатушка – улица,
Отмахнет назад – промежуточек,
И вперед просунет – переулочек.
Убил он всех татар поганыих.
Садился Булат на добра коня,
Пришел он в место священное,
Сидит там лебедь белыя,
Да и спрашивает он,
«Ты красна лебедь белая,
Да выслушай богатыря то русского,
Я Князюшке Киевскому дельяце выполнить обещал,
Я тебя красна лебедь белую привезти должен,
Да и будешь ты в княжеском дворце жить,
Да согласна ли ты красна лебедь белая ? »
Отвечает лебедь богатырю,
«Да убил ли татар поганьих при синем море,
Не ел ,не пил ,не хвастал ли на пире княжеском ? »
Булат Еремеевич ответил,
«Убил я татар да поганьих,
Да не ел, не пил и хвастал я на пиру »
Лебедь белая согласилась ,
Поехал богатырь на Киев,
Коня к столбу к точеному привязал,
Да и пошел в столовью, да на пир,
Князюшка Сергей Киевский
По столовой похаживает,
Подходит богатырь к князю,
Да и князь его спрашивает,
«Привез ли ты мне лебедь белую,
Белу лебедь живьем в руках,
Не ранену лебедку, не кровавлену?»
Говорит Булат Еремеевич,
«Князушка Сергей Киевский,
Принес я вам красну лебедь белую,
Да и покушать захотелось мне,
Ненадо меня озолачивать да осеребрять,
Я ведь защитник земли русской ! »
И князь рад подарку был,
Да и Булат впору наелся, напился,
Да и нахвастался.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 12:22


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 12:24



Бутман Колыбанович

Как про бедного сказать да про белого,
Про удалого сказать дородна молодца.
Он и ходит‑де, удалый добрый молодец,
На цареве‑то ходит большом кабаке,
На кружале он ходит государевом;
Он и пьет много, детина, зелена вина,
Он не чарою пьет, сам не стаканами,
Он откатыват бочки‑сороковочки;
Во хмелю‑то сам детина выпивается,
Из речей‑то Бутман‑сын вышибается:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Пригожались у царя люди придворные,
Как придворные люди – губернаторы,
Губернаторы, люди толстобрюхие;
Они скоро пошли, царю доносили:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со ярости Петр сын Алексеевич!
У тя ходит на цареве большом кабаке,
На кружале‑то ходит государевом
Молодой сын Бутман да Колыбанович;
Он и пьет много, детина, зелено вино,
Он не чарою пьет да не стаканами,
Он откатыват бочки‑сороковочки;
Во хмелю‑ту детина выпивается,
Из речей‑то Бутман‑сын похваляется:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Как горяча его кровь да разгорелася,
Могучи его плеча да расходилися,
Не увидел бы надежа свету белого,
Он послал бы трех слуг да немилостливых,
Немилостивых слуг да нежалостливых:
«Как сковать его, связать да так ко мне тащить».
Как пошли они, палачи все буятные,
Подошли они, Бутману низко кланялись:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Ты пойдем ко царю да на почестен пир,
Пировать‑столовать да яства кушати». ‑
«Вы постойте‑ка, ребята, поманитесь же,
Уж я выпью же чару зелена вина,
Я не малую чару – полтора ведра».
Уж берет‑то он чару единой рукой,
Выпиват он чару единым духом.
Не окатила эта чара ретиво сердцо,
Не взвеселила эта чара буйну голову:
«Мы теперича пойдем да на почестен пир».
Подошли они ко гриням богатырскиим,
Как во те же палаты белы каменны,
Он ставал перед царя да на резвы ноги,
Как на те же коленки богатырские:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со яростью Петр Алексеевич!
Ты зачто меня зовешь да зачто требуешь?
Уже что же я тебе нонче наделал так?
Уже что я тебе да напрокучил так?»
Говорит‑то надежа православный царь:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Уж ты ходишь на царевом большом кабаке,
На кружале ты ходишь государевом,
Уж ты пьешь же, Бутман, да зелено вино,
Во хмелю ты, детина, выпиваешься,
Во речах ты, детина, шибоват живешь:
«Уж я силушкою буду царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Засажу я тебя в стены каменны,
Я замкну тебя в замки окованы,
Я ссеку‑де, срублю у тебя буйну голову».
Говорит же Бутман сын Колыбанович!
«Ты попомни‑ка, надежа, сам подумай‑ка,
Когда был ты, надежа, во чужой земле,
Уж ты был во земле да во поганой же,
Как во той во орде да во проклятой же,
Тебя кто же оттуль тогда повыкупил,
Тебя кто же оттуль тогда повыручил,
Тебя кто же оттуль тогда на свет спустил?»
«Не пустым ты, детина, похваляешься!
Уж я много тебе дам да золотой казны,
Города тебе дам да с пригородками,
Я села тебе дам да со деревнями». ‑
«Мне не надо твоя да золота казна,
Мне не надо города с пригородками,
Мне больши твои села со деревнями,
Только дай мне‑ка пить вина безденежно,
Как безденежно вина да бескопеечно».
Царь писал ярлыки да скоры грамоты,
Рассылал ярлыки на четыре стороны,
Чтобы пить ему вино безденежно,
Как безденежно, Бутману, бескопеечно.
Тут зашел‑то Бутман да во новый кабак,
Он и взял‑де он бочку под праву руку,
Он топнул‑де в пол да как правой ногой,
Как рассыпалась печь, печь кирпичная,
Как пошел‑де Бутман вон на улицу:
«Уж вы ой еси, голи все кабацкие!
У кого у вас болят нынь буйны головы,
Выходите за мной да вон на улицу!»

Источник: Печорские былины. Записал Н. [Е.] Ончуков. СПб., 1904. №14.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 12:30



Василий Игнатьевич и Батыга.

Как из далеча было из чиста поля,
Из‑под белые березки кудревастыи,
Из‑под того ли с‑под кустичка ракитова,
А и выходила‑то турица златорогая,
И выходила то турица со турятами,
А и расходилися туры да во чистом поли,
Во чистом поле туры да со турицею.
А и случилося турам да мимо Киев‑град идти,
А и видели над Киевом чудным‑чудно,
Видели над Киевом дивным‑дивно:
По той по стене по городовыи
Ходит девица‑душа красная,
А на руках носит книгу Леванидову,
А не только читае, да вдвои плаче.
А тому чуду туры удивилися,
В чистое поле возвратилися,
Сошлися, со турицей поздоровкалися:
«А ты здравствуешь, турица, наша матушка!» –
«Ай здравствуйте, туры да малы детушки!
А где вы, туры, были, что вы видели?» –
«Ай же ты, турица, наша матушка!
А и были мы, туры, да во чистом поли,
А лучилося нам, турам, да мимо Киев‑град идти,
А и видели над Киевом чудным‑чудно,
А и видели над Киевом дивным‑дивно:
А по той стене по городовыи
Ходит‑то девица‑душа красная,
А на руках носит книгу Леванидову,
А не столько читае, да вдвои плаче».
Говорит‑то ведь турица, родна матушка:
«Ай же вы, туры да малы детушки!
А и не девица плаче, – да стена плаче,
А и стена та плаче городовая,
А она ведает незгодушку над Киевом,
А и она ведает незгодушку великую».
А из‑под той ли страны да с‑под восточныя
А наезжал ли Батыга сын Сергеевич,
А он с сыном со Батыгой со Батыговичем,
А он с зятем Тараканчиком Корабликовым,
А он со черным дьячком да со выдумщичком.
А и у Батыги‑то силы сорок тысячей,
А у сына у Батыгина силы сорок тысячей,
А у зятя Тараканчика силы сорок тысячей,
А у черного дьячка, дьячка‑выдумщичка,
А той ли той да силы счету нет,
А той ли той да силы да ведь смету нет:
Соколу будет лететь да на меженный долгий день,
А малою‑то птичике не облететь.
Становилась тая сила во чистом поли.
А по греху ли то тогда да учинилося,
А и богатырей во Киеве не лучилося:
Святополк‑богатырь на Святыих на горах,
А и молодой Добрыня во чистом поли,
А Алешка Попович в богомольной стороны,
А Самсон да Илья у синя моря.
А случилася во Киеве голь кабацкая,
А по имени Василий сын Игнатьевич.
А двенадцать годов по кабакам он гулял,
Пропил, промотал все житье‑бытье свое,
А и пропил Василий коня доброго,
А с той ли‑то уздицей тесмяною,
С тем седлом да со черкасскиим,
А триста он стрелочек в залог отдал.
А со похмелья у Василья головка болит,
С перепою у Василья ретиво сердцо щемит,
И нечим у Василья опохмелиться.
А берет‑то Василий да свой тугой лук,
Этот тугой лук, Васильюшко, разрывчатый,
Налагает ведь он стрелочку каленую,
А и выходит‑то Василий вон из Киева;
А стрелил‑то Василий да по тем шатрам,
А и по тем шатрам Василий по полотняным,
А и убил‑то Василий три головушки,
Три головушки Василий, три хорошеньких:
А убил сына Батыгу Батыговича,
А убил зятя Тараканчика Корабликова,
А убил черного дьячка, дьячка‑выдумщичка.
И это скоро‑то Василий поворот держал
А и во стольный во славный во Киев‑град,
А это тут Батыга сын Сергеевич,
А посылает‑то Батыга да скорых послов,
Скорых послов Батыга виноватого искать.
А и приходили‑то солдаты каравульные,
Находили‑то Василья в кабаки на печи,
Проводили‑то Василья ко Батыге на лицо.
А и Василий‑от Батыге извиняется,
Низко Василий поклоняется:
«Ай прости меня, Батыга, во такой большой вины!
А убил я три головки хорошеньких,
Хорошеньких головки, что ни лучшеньких:
Убил сына Батыгу Батыговича,
Убил зятя Тараканчика Корабликова,
Убил черного дьячка, дьячка‑выдумщичка.
А со похмелья у меня теперь головка болит,
А с перепою у меня да ретиво сердцо щемит,
А опохмель‑ка меня да чарой винною,
А выкупи‑ка мне да коня доброго ‑
С той ли‑то уздицей тесмяною,
А с тем седлом да со черкасскиим,
A триста еще стрелочек каленыих;
Еще дай ка мне‑ка силы сорок тысячей,
Пособлю взять‑пленить да теперь Киев‑град.
А знаю я воротца незаперты,
А незаперты воротца, незаложеные
А во славный во стольный во Киев‑трад».
А на те лясы Батыга приукинулся,
А выкупил ему да коня доброго,
А с той ли‑то уздицей тесмяною,
А с тем седлом да со черкасскиим,
А триста‑то стрелочек каленыих.
А наливает ему чару зелена вина,
А наливает‑то другую пива пьяного,
А наливает‑то он третью меду сладкого;
А слил‑то эти чары в едино место, ‑
Стала мерой эта чара полтора ведра,
Стала весом эта чара полтора пуда.
А принимал Василий единою рукой,
Выпивает‑то Василий на единый дух,
А крутешенько Василий поворачивалсе,
Веселешенько Василий поговариваё:
«Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,
Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,
Я могу теперь, Батыга, вострой сабелькой махать».
И дал ему силы сорок тысящей.
А выезжал Василий во чисто поле,
А за ты‑эты за лесушки за темные,
А за ты‑эты за горы за высокие,
А это начал он по силушке поезживати,
И это начал ведь он силушку порубливати,
И он прибил, прирубил до единой головы.
Скоро тут Василий поворот держал.
А приезжает тут Василий ко Батыге на лицо,
А и с добра коня Васильюшка спущается,
А низко Василий поклоняется,
Сам же он Батыге извиняется:
«Ай, прости‑ко ты, Батыга, во такой большой вины!
Потерял я ведь силы сорок тысящей.
А со похмелья у меня теперь головка болит,
С перепою у меня да ретиво сердцо щемит,
Помутились у меня да очи ясные,
А подрожало у меня да ретиво сердцо.
А опохмель‑ка ты меня да чарой винною,
А дай‑ка ты силы сорок тысящей,
Пособлю взять‑пленить да я Киев‑град».
А на ты лясы Батыга приукинулся,
Наливает ведь он чару зелена вина,
Наливает он другую пива пьяного,
Наливает ведь он третью меду сладкого;
Слил эти чары в едино место, ‑
Стала мерой эта чара полтора ведра,
Стала весом эта чара полтора пуда.
А принимал Василий единою рукой,
А выпивал Василий на единый дух,
А и крутешенько Василий поворачивалсе,
Веселешенько Василий поговаривае:
«Ай же ты, Батыга сын Сергиевич!
Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,
Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,
Я могу теперь, Батыга, острой сабелькой махать».
А дал ему силы сорок тысящей.
А садился Василий на добра коня,
А выезжал Василий во чисто поле,
А за ты‑эты за лесушки за темные,
А за ты‑эты за горы за высокие,
И это начал он по силушке поезживати,
И это начал ведь он силушки порубливати,
И он прибил, прирубил до единой головы.
А разгорелось у Василья ретиво сердцо,
А и размахалась у Василья ручка правая,
А и приезжает‑то Василий ко Батыге на лицо,
И это начал он по силушке поезживати,
И это начал ведь он силушку порубливати,
А он прибил, прирубил до единой головы.
А и тот ли Батыга на уход пошел,
А и бежит‑то Батыга, запинается,
Запинается Батыга, заклинается:
«Не дай Боже, не дай Бог да не дай детям моим,
Не дай дитям моим да моим внучатам
А во Киеве бывать да ведь Киева видать!»
Ай чистые поля были ко Опскову,
А широки раздольица ко Киеву,
А высокие‑ты горы Сорочинские,
А церковно‑то строенье в каменной Москвы,
Колокольный‑от звон да в Нове‑городе.
А и тертые калачики валдайские,
А и щапливы щеголихи в Ярославе‑городи,
А дешёвы поцелуи в Белозерской стороне,
А сладки напитки во Питере.
А мхи‑ты, болота ко синю морю,
А щельё‑каменьё ко сиверику,
А широки подолы пудожаночки,
А и дублёны сарафаны по Онеге по реки,
Толстобрюхие бабенки лешмозёрочки,
А и пучеглазые бабенки пошозёрочки.
А Дунай, Дунай, Дунай,
Да боле петь вперед не знай.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 12:32



ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ВАСИЛИЙ ИГНАТЬЕВИЧ И БАТЫГА"

Былина вторая, о том, как пьяница Василий Игнатьевич хитростью победил татар.
В славном городе Киеве выходили из-под городской стены два тура круторогие, а навстречу турам выходила туриха, их мать родная. Говорила им туриха таковы слова:
— Ай же вы, малые туры, неразумные! Где вы, туры, были, что видели?
Отвечали ей туры малые:
— Ай же ты, родная матушка, видели мы чудо чудное, диво дивное! Ходила по стене красна девица, не столько ходила, сколько плакала. Плакала она, горевала зычным голосом.
Говорила им тут турья матушка:
— Глупые вы туры, неразумные! Это плакала не красна девица, это плакала стена городовая, слышала она победу над Киевом.
На другой день приехал к Киеву неверный царь, злой татарин Батыга со своим сыном Батыговичем, да с любимым зятем, да с хитрым мурзой зловыдумчивым. У Батыги силы сорок тысячей, у сына Батыговича сорок тысячей, у любимого зятя сорок тысячей, да у хитрого мурзы сорок тысячей. Обступили они Киев со всех четырёх сторон, посылает Батыга в Киев гонца.
Приходит гонец в славный Киев, к ласковому князю Владимиру, Богу не молиться, князю с княгиней не кланяется, садится на ременчат стул, говорит таково слово:
— Ты пожалуй нам, Владимир, поединщика, будет биться он с богатырями татарскими. А если не пришлёте к нам поединщика, побьём-разорим весь Киев, не оставим ни человека на семена.
Схватился тут Владимир за буйну голову, говорил он княгине таковы слова:
— По грехам моим беда пришла неминучая. Не осталось у меня в Киеве богатырей, некого послать поединщиком. Все богатыри-то от меня на Заставу ушли, некому выступить за стольный Киев-град, некому защитить меня с княгинюшкой. Один остался у меня горький пьяница Василий Игнатьевич, лежит в кабаке с похмельица.
А Василий Игнатьевич как услышал про татарское нашествие, выходил он из кабака княжеского, поднимался на стену городовую, на башню угловую. Взял Васька тугой лук, наложил стрелку калёную, натянул тетивочку шёлковую, пустил стрелу в шатры батыговы. Как пустил он стрелку калёную, так и убил за раз три головушки. Три головушки убил татарские самолучшие, одну — сына Батыговича, другую — зятя любимого, третью — хитрого мурзу зловыдумчивого.
Увидел тут Батыга, что пущена из Киева стрела калёная, да убила три головушки самолучшие. Зовёт Батыга татарина побольше всех, богатыря потолще всех, отправляет его к Владимиру найти виноватого, да привезти в его шатёр татарский.
Как поехал татарин в Киев-град, церквам Божьим он не кланяется, с князем да княгинею не здоровается, велит найти ему в Киеве виноватого, который пустил стрелку калёную.
Пошёл тут Владимир в кабак, нашёл он Ваську пьяного, говорит ему таковы слова:
— Ай же ты, пьяница-богатырь Василий Игнатьевич! Пошутил ты немалую шуточку, убил у Батыги три любимые головушки. Поезжай-ка ты в татарский стан, татарину поклонись, перед татарином повинись.
Отвечает ему Васька-пьяница:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Не могу я встать, не могу головы поднять. Болит голова, шумит голова, с похмелья не держат меня ножки резвые, с похмелья дрожат ручки белые. Ты вели налить зелена вина мне чарочку на опохмелочку, да не малую чару — полтора вёдрышка.
Налил Владимир Ваське чару в полтора ведра, брал её Василий одной рукой, опрокидывал одним махом. Протрезвилось тут у Васьки в головушке, встал он на ножки резвые, стал по кабаку похаживать, кудрями жёлтыми потряхивать. Говорит он Владимиру таковы слова:
— Вот теперь управлюсь я с добрым конём да с саблей острою.
Приходил Василий в терем княжеский, говорил толстому татарину:
— Что это за невежа расселся тут неотёсанный? Спасову образу не молится, князю с княгиней не кланяется!
Пошёл Василий на конюшню княжескую, выбирал себе доброго коня, собирался-снаряжался, выезжал в татарский стан. Как приехал Васька к Батыге, говорит ему таковы слова:
— Ты прости меня, Батыга! Прости мою большую вину. Я тебе верой-правдой отслужу. Помогу я тебе взять наш Киев-град, знаю, где ворота худо заперты, знаю, где щёлочки не заложены. Ты дай-ка мне силы сорок тысячей, поеду я Киев брать.
Батыга на те слова понадеялся, Ваське-пьянице доверился, дал ему силы сорок тысячей. Повёл Васька силу в чисто поле за горы высокие, стал он её бить-топтать, да всю силу и прибил. Возвращается он к Батыге, говорит ему таковы слова:
— Ты прости меня Батыга за вину мою большую. Попал я на заставу русскую, прибили русские богатыри всю твою силушку, один я остался. Ты дай мне ещё сорок тысячей, поеду я Киев брать.
Батыга на те слова понадеялся, Ваське-пьянице доверился, дал ему силы сорок тысячей. Повёл Васька силу в чисто поле да за горы высокие, стал он её бить-топтать, да всю силу и прибил. Возвращается он к Батыге, прощенья уже не просит, извинения не требует, берёт он палицу булатную и давай татарам бошки крошить. Куда ручкой махнёт — там улица, куда ножкой толкнёт — переулочек. Не столько сам бил, сколько конём топтал.
Увидел тут Батыга, что беда ему пришла последняя, говорит таково слово:
— Неужели таковы люди в Киеве, что один молодец всех татар прибил?
Собрал поскорей он своих оставшихся татаринов, садились они на коней, поскакали в землю татарскую. Клал Батыга заповедь великую:
— Не бывать на Руси больше ни мне, ни детям, ни внукам. Оставайся все на Руси по-прежнему.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:25



Василий Буслаев -- русский, новгородский богатырь, который ведет себя «неправильно», то есть поступает вопреки принятому порядку, нормам, нарушает запреты, не верит в предсказания и — в конце концов — гибнет. Василий Буслаев — единственный в своем роде герой, хотя кое в чем он похож на других богатырей Древней Руси. Он обладает истинно богатырской силой, которая дана ему от рождения, досталась от отца. Но силу эту Василий употребляет по-своему — совсем не так, как Илья Муромец или Вольга. Василий вырастает в Великом Новгороде

Будет Василий семи годов,
Стал он по городу похаживать,
На княженеу,кий двор он загуливать,
Стал шутить-от, пошучивать,
Шутить-от шуточки недобрые
Со боярскими детьми, со княженецкими:
Которого дернет за руку — рука прочь,
Которого за ногу — нога прочь,
Двух-трех вместе столкнет —
без души лежат.
В семилетнем богатыре пробуждается качество, которое потом станет одним из главных, — озорство. А в семнадцать лет он постигает «воинские науки и рыцарские». Ощутив «в себе силушку великую», он изготовляет специальные палицу, копье, лук и саблю. Он устраивает пир и из приглашенных выбирает дружину под стать себе. Каждому желающему попасть к нему он предлагает испытание: поднять одной рукой чару с вином в полтора ведра, а затем выпить «единым вздохом». Прошедших это испытание Василий подвергает еще одному — бьет каждого по голове дубиной — «черняным вязом». Находятся такие, кто выдерживает его удары.

Как ударит Потанюшку черняным вязом,
Черняным вязом да в буйну голову:
Идет-то Потанюшка — не трёхнется,
Не трёхнется, да и не ворохнется,
Со буйной головы колпак не воротится...
Как ударит в камешек черняным
вязом — Камень тот рассыпался.
Так набирается у Василия Буслаева «тридцать удалых добрых молодцев». И сам Василий, и его дружина описываются с некоторой иронией: вряд ли они способны на подвиги, подобные тем, что совершают киевские богатыри. Зато они азартно дерутся на Волховом мосту с «мужиками новгородскими», бражничают, заводят драки на пирах. Буслаев — новгородский бунтарь, ему не по нраву городские порядки. Явившись на Никольщину-братчину со своей дружиной, он устраивает здесь ссору, она выливается в побоище на улицах. Матери удается ненадолго запереть его в погребе, но он освобождается, хватает валявшуюся ось тележную, спешит к Волхову мосту.

И видит дружину хоробрую попячену,
Стоит дружина до колен в крови,
Головки шалыгами прощелканы,
Платками руки перевязаны
И ноги кушаками переверчены.
Говорит Васильюшка Буславьевич:
— Ай моя дружина хоробрая!
Вы теперь позавтракали,
Мне-ка дайте пообедати...
И начал мужиков пощелкивать,
Осью железною помахивать:
Махнет Васильюшка — улица,
Отмахнет назад — промежуточен
И вперед просунет — переулочек.

Там, где Василий Буслаев, шутка и кровь, потеха и трагедия всегда рядом:

Во той ли во реченьке Волхове
На иелую на версту на мерную
Вода с кровью смесилася.
Теперь Василий переносит свои подвиги за пределы Новгорода. Он снаряжает корабль и обращается к матери:

Дай мне благословение великое
— Идти мне, Василью, в Ерусалим-град,
— Со всею дружиною хороброю,
— Мне-ка Господу помолитися,
Святой святыне приложитися,
Во Ердане-реке искупатися.
Мать готова дать ему благословение — но только на добрые дела.

То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
А и не носи Василья сырая земля.
Смысл поездки — самый благочестивый. К уже сказанному Василий добавляет:

У меня смолоду было бито-граблено,
Под старость надобно душа спасать.
Итак, Василий с дружиной становятся паломниками к святым местам. Однако поездка их туда и обратно — это цепь различных нарушений, греховных поступков, это вызов таинственным силам.
По дороге в Иерусалим Василий попадает на какую-то гору и видит человеческий череп Он пинает его ногой и вдруг слышит в ответ

— Ты к чему меня,
голову, побрасываешь?
Я, молодей,, не хуже тебя был,
Умею я, молодец, валятися
А на той горе Сорочинския.
Где лежит пуста голова,
Пуста голова молодецкая,
И лежать будет голове Васильевой.
Василий, однако, не обращает внимания на грозное предупреждение. У него есть свое твердое понятие: «А не верую я ни в сон, ни в чох, а верую я в свой червленый вяз»; то есть для него собственная сила превыше всяких предсказаний и угроз. Ив Иерусалиме он поступает как озорник:
конечно, служит обедни, панихиду, прикладывается к святыням, но в то же время — нарушая все нормы — купается в Иордани, где крестился Иисус Христос. На обратном пути Василий останавливается на той же горе.

Здесь лежит «сер горюч камень»,
В ширину-то камень тридцать локот,
В долину то камень да сорок локот,
Вышина его, у камешка,
ведь трех локот.
На камне надпись. В разных текстах она разная, но основной смысл заключается в том, что через камень нельзя скакать вдоль — иначе можно сломить голову. Запреты, конечно, не для Василия. Он зовет всю дружину скакать через камень. Сначала они скачут поперек — и ничего не случается. Василий предлагает:

— Не честь-то хвала да молодецкая,
Не выслуга будет богатырская,
— Мы будем скакать
да вдоль по камешку,
Мы вперед-то скочим, назад отскочим...
Разбежался, скочил вдоль по каменю
— И не доскочил только четверти,
И тут убился под каменем.
Где лежит пуста голова,
Там Василья схоронили.
По-разному можно толковать эту трагическую развязку. Василий гибнет, потому что посмел нарушать запреты? Но киевские богатыри не раз действовали вопреки запретам. Да и многие герои мировой мифологии поступали так же и побеждали. Может быть, Василий — не настоящий герой и не имеет права на такой поступок?
Подумаем-ка еще об одном: что за камень, у которого Василия ждет гибель? Это — могильный камень, под ним погребен богатырь. Прыгать через камень — значит оскорблять память умершего, и этот проступок не должен остаться безнаказанным.
Камень — символ Смерти, знак ее владений. Василий словно бы пытается нарушить границу этого царства и остаться при этом жи-вым. Но Смерть забирает его совсем. Наконец, можно считать и так, что Василий платится за все грехи и нарушения, какие он совершил прежде...
Образ Василия Буслаева исполнен такой глубины содержания и таких противоречий, что людям Древней Руси было о чем подумать, слушая былины о новгородском богатыре. .

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:29



Бой Василия Буслаева с новгородцами

Жил Буславьюшка – не старился,
Живучись, Буславьюшка преставился.
Оставалось у Буслава чадо милое,
Милое чадо рожоное,
Молодой Васильюшка Буславьевич.
Стал Васенька на улочку похаживать,
Не легкие шуточки пошучивать:
За руку возьмет – рука прочь,
За ногу возьмет – нога прочь,
А которого ударит по горбу ‑
Тот пойдет, сам сутулится.
И говорят мужики новгородские:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Тебе с этою удачей молодецкою
Наквасити река будет Волхова».
Идет Василий в широкие улочки,
Не весел домой идет, не радошен,
И стречает его желанная матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное,
Молодой Васильюшка Буславьевич!
Что идешь не весел, не радошен?
Кто же ти на улушке приобидел?» –
«А никто меня на улушке не обидел.
Я кого возьму за руку – рука прочь,
За ногу кого возьму – нога прочь,
А которого ударю по горбу ‑
Тот пойдет, сам сутулится.
А говорили мужики новгородские,
Что мне с эстою удачей молодецкою
Наквасити река будет Волхова».
И говорит мать таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Прибирай‑ка себе дружину хоробрую,
Чтоб никто ти в Новеграде не обидел».
И налил Василий чашу зелена вина,
Мерой чашу полтора ведра,
Становил чашу середи двора
И сам ко чаше приговаривал:
«Кто эту чашу примет одной рукой
И выпьет эту чашу за единый дух,
Тот моя будет дружина хоробрая!»
И садился на ременчат стул,
Писал скорописчатые ярлыки,
В ярлыках Васенька прописывал:
«Зовет‑жалует на почестен пир»;
Ярлычки привязывал ко стрелочкам
И стрелочки стрелял по Новуграду.
И пошли мужики новгородские
Из тоя из церквы из соборныя,
Стали стрелочки нахаживать,
Господа стали стрелочки просматривать:
«Зовет‑жалует Василий на почестен пир».
И собиралися мужики новгородские увалами,
Увалами собиралися, перевалами,
И пошли к Василью на почестен пир.
И будут у Василья на широком на дворе,
И сами говорят таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Мы теперь стали на твоем дворе,
Всю мы у тя еству выедим
И все напиточки у тя выпьем,
Цветно платьице повыносим,
Красно золото повытащим».
Этыя речи ему не слюбилися.
Выскочил Василий на широкий двор,
Хватал‑то Василий червленый вяз,
И зачал Василий по двору похаживати,
И зачал он вязом помахивати:
Куда махнет – туда улочка,
Перемахнет – переулочек;
И лежат‑то мужики увалами,
Увалами лежат, перевалами,
Набило мужиков, как погодою.
И зашел Василий в терема златоверхие:
Мало тот идет, мало новой идет
Ко Васильюшке на широкий двор,
Идет‑то Костя Новоторжанин
Ко той ко чаре зелена вина
И брал‑то чару одной рукой,
Выпил эту чару за единый дух.
Как выскочит Василий со новых сеней,
Хватал‑то Василий червленый вяз,
Как ударил Костю‑то по горбу.
Стоит‑то Костя – не крянется,
На буйной голове кудри не ворохнутся.
«Ай же ты, Костя Новоторжанин!
Будь моя дружина хоробрая,
Поди в мои палаты белокаменны».
Мало тот идет, мало новой идет,
Идет‑то Потанюшка Хроменький
Ко Василью на широкий двор,
Ко той ко чаре зелена вина,
Брал‑то чару одной рукой
И выпил чару за единый дух.
Как выскочит Василий со новых сеней,
Хватал‑то Василий червленый вяз,
Ударит Потанюшку по хромым ногам:
Стоит Потанюшка – не крянется,
На буйной голове кудри не ворохнутся.
«Ай же Потанюшка Хроменький!
Будь моя дружина хоробрая,
Поди в мои палаты белокаменны».
Мало тот идет, мало новой идет,
Идет‑то Хомушка Горбатенький
Ко той ко чаре зелена вина,
Брал‑то чару одной рукой
И выпил чару за единый дух.
Того и бить не шел со новых сеней:
«Ступай‑ка в палаты белокаменны
Пить нам напитки сладкие,
Ества‑то есть сахарные,
А бояться нам в Новеграде некого!»
И прибрал Василий три дружины в Новеграде.
И завелся у князя новгородского почестен пир
На многих князей, на бояр,
На сильных могучиих богатырей.
А молодца Василья не почествовали.
Говорит матери таковы слова:
«Ай же ты, государыня матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна!
Я пойду к князьям на почестен пир».
Возговорит Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное!
Званому гостю место есть,
А незваному гостю места нет».
Он, Василий, матери не слушался,
А взял свою дружину хоробрую
И пошел к князю на почестен пир.
У ворот не спрашивал приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Прямо шел во гридню столовую.
Он левой ногой во гридню столовую,
А правой ногой за дубовый стол,
За дубовый стол, в большой угол,
И тронулся на лавочку к пестно‑углу,
И попихнул Василий правой рукой,
Правой рукой и правой ногой:
Все стали гости в пестно‑углу;
И тронулся на лавочку к верно‑углу,
И попихнул левой рукой, левой ногой:
Все стали гости на новых сенях.
Другие гости перепалися,
От страху по домам разбежалися.
И зашел Василий за дубовый стол
Со своей дружиною хороброю.
Опять все на пир собиралися,
Все на пиру наедалися,
Все на почестном напивалися,
И все на пиру порасхвастались.
Возговорил Костя Новоторжанин:
«А нечем мне‑ка, Косте, похвастати;
Я остался от батюшки малешенек,
Малешенек остался и зеленешенек.
Разве тым мне, Косте, похвастати:
Ударить с вами о велик заклад
О буйной головы на весь на Новгород,
Окроме трех монастырей – Спаса преображения,
Матушки Пресвятой Богородицы,
Да ещё монастыря Смоленского».
Ударили они о велик заклад,
И записи написали,
И руки приложили,
И головы приклонили:
«Идти Василью с утра через Волхов мост;
Хоть свалят Василья до мосту,
– Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову;
Хоть свалят Василья у моста, ‑
Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову;
Хоть свалят Василья посередь моста, ‑
Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову.
А уж как пройдет третью заставу,
Тожно больше делать нечего».
И пошел Василий со пира домой,
е весел идет домой, не радошен.
И стречает его желанная матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное!
Что идешь не весел, не радошен?»
Говорит Васильюшка Буславьевич:
«Я ударил с мужиками о велик заклад:
Идти с утра на Волхов мост;
Хоть свалят меня до моста,
Хоть свалят меня у моста,
Хоть свалят меня посередь моста, ‑
Вести меня на казень на смертную,
Отрубить мне буйну голову.
А уж как пройду третью заставу,
Тожно больше делать нечего».
Как услышала Авдотья Васильевна,
Запирала в клеточку железную,
Подперла двери железные
Тым ли вязом червленыим.
И налила чашу красна золота,
Другую чашу чиста серебра,
Третью чашу скатна жемчуга,
И понесла в даровья князю новгородскому,
Чтобы простил сына любимого.
Говорит князь новгородский:
«Тожно прощу, когда голову срублю!»
Пошла домой Авдотья Васильевна,
Закручинилась пошла, запечалилась,
Рассеяла красно золото, и чисто серебро,
И скатен жемчуг по чисту полю,
Сама говорила таковы слова:
«Не дорого мне ни золото, ни серебро, ни скатен жемчуг.
А дорога мне буйная головушка
Своего сына любимого,
Молода Васильюшка Буслаева».
И спит Василий, не пробудится.
Как собирались мужики увалами,
Увалами собирались, перевалами,
С тыми шалыгами подорожными;
Кричат они во всю голову:
Ступай‑ка, Василий, через Волхов мост,
Рушай‑ка заветы великие!
И выскочил Хомушка Горбатенький,
Убил‑то он силы за цело сто,
И убил‑то он силы за другое сто,
Убил‑то он силы за третье сто,
Убил‑то он силы до пяти сот.
На смену выскочил Потанюшка Хроменький
И выскочил Костя Новоторжанин.
И мыла служанка, Васильева портомойница,
Платьица на реке на Волхове;
И стало у девушки коромыселко поскакивать,
Стало коромыселко помахивать,
Убило силы‑то за цело сто,
Убило силы‑то за другое сто,
Убило силы‑то за третье сто,
Убило силы‑то до пяти сот.
И прискочила ко клеточке железные,
Сама говорит таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Ты спишь, Василий, не пробудишься,
А твоя‑то дружина хоробрая
Во крови ходит, по колен бродит».
Со сна Василий пробуждается,
А сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, любезная моя служаночка!
Отопри‑ка дверцы железные».
Как отперла ему двери железные,
Хватал Василий свой червленый вяз
И пришел к мосту ко Волховскому,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же любезная моя дружина хоробрая!
Поди‑тко теперь опочив держать,
А я теперь стану с ребятами поигрывать».
И зачал Василий по мосту похаживать,
И зачал он вязом помахивать:
Куда махнет – туда улица,
Перемахнет – переулочек;
И лежат‑то мужики увалами,
Увалами лежат, перевалами,
Набило мужиков, как погодою.
И встрету идет крестовый брат,
Во руках несет шалыгу девяноста пуд,
А сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, мой крестовый брателко,
Молодой курень, не попархивай,
На своего крестового брата не наскакивай!
Помнишь, как учились мы с тобой в грамоты:
Я над тобой был в то поры больший брат,
И нынь‑то я над тобой буду больший брат».
Говорит Василий таковы слова:
«Ай же ты, мой крестовый брателко!
Тебя ля черт несет навстрету мне?
А у нас‑то ведь дело деется, ‑
Головами, братец, играемся».
И ладит крестовый его брателко
Шалыгой хватить Василья в буйну голову.
Василий хватил шалыгу правой рукой,
И бил‑то брателка левой рукой,
И пинал‑то он левой ногой, ‑
Давно у брата и души нет;
И сам говорил таковы слова:
«Нет на друга на старого,
На того ли на брата крестового, ‑
Как брат пришел, по плечу ружье принес».
И пошел Василий по мосту с шалыгою.
И навстрету Васильюшку Буслаеву
Идет крестовый батюшка, старичище‑пилигримище:
На буйной голове колокол пудов во тысячу,
Во правой руке язык во пятьсот пудов.
Говорит старичище‑пилигримище:
«Ай же ты, мое чадолко крестовое,
Молодой курень, не попархивай,
На своего крестового батюшка не наскакивай!»
И возговорит Василий Буславьевич:
«Ай же ты, мой крестовый батюшка!
Тебя ли черт несет во той поры
На своего на любимого крестничка?
А у нас‑то ведь дело деется, ‑
Головами, батюшка, играемся».
И здынул шалыгу девяноста пуд,
Как хлыстнул своего батюшка в буйну голову,
Так рассыпался колокол на ножевые черенья:
Стоит крестный – не крянется,
Желтые кудри не ворохнутся.
Он скочил батюшку против очей его
И хлыстнул‑то крестного батюшка
В буйну голову промеж ясны очи ‑
И выскочили ясны очи, как пивны чаши.
И напустился тут Василий на домы на каменные.
И вышла Мать Пресвятая Богородица
С того монастыря Смоленского:
«Ай же ты, Авдотья Васильевна!
Закличь своего чада милого,
Милого чада рожоного,
Молода Васильюшка Буслаева,
Хоть бы оставил народу на семена».
Выходила Авдотья Васильевна со новых сеней,
Закликала своего чада милого.



Источник: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2‑е. Под редакцией А. Е. Грузинского. В 3‑х тт. М., 1910, т. 2. №169.


Смерть Василия Буслаева

Под славным великим Новым‑городом,
По славному озеру по Ильменю
Плавает‑поплавает сер селезнь,
Как бы ярой гоголь доныривает, ‑
А плавает‑поплавает червлен карабль
Как бы молода Василья Буслаевича,
А и молода Василья со его дружиною хоробраю,
Тридцать удалых молодцов:
Костя Никитин корму держит,
Маленький Потаня на носу стоит,
А Василе‑ет по кораблю похаживает,
Таковы слова поговаривает:
«Свет моя дружина хоробрая,
Тридцать удалых добрых молодцов!
Ставьте карабль поперек Ильменя,
Приставайте молодцы ко Нову‑городу!»
А и тычками к берегу притыкалися,
Сходни бросали на крутой бережок.
Походил тут Василей
Ко своему он двору дворянскому,
И за ним идут дружинушка хоробрая,
Только караулы оставили.
Приходит Василей Буслаевич
Ко своему двору дворянскому,
Ко своей сударыне матушке,
Матерой вдове Амелфе Тимофеевне.
Как вьюн, около ее увивается,
Просит благословение великое:
«А свет ты, моя сударыня матушка,
Матера вдова Амелфа Тимофеевна!
Дай мне благословение великое ‑
Идти мне, Василью, в Ерусалим‑град
Со своею дружиною хоробраю,
Мне‑ка Господу помолитися,
Святой святыни приложитися,
Во Ердане‑реке искупатися».
Что взговорит матера Амелфа Тимофеевна:
«Гой еси ты, мое чадо милая,
Молоды Василей Буслаевич!
То коли ты пойдешь на добрыя дела,
Тебе дам благословение великое;
То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
И не дам благословения великова,
А и не носи Василья сыра земля!»
Камень от огня разгорается,
А булат от жару растопляется, ‑
Материна сердце распущается,
И дает она много свинцу‑пороху,
И дает Василью запасы хлебныя,
И дает оружье долгомерное.
«Побереги ты, Василей, буйну голову свою!»
Скоро молодцы собираются
И с матерой вдовой прощаются.
Походили оне на червлен карабль,
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали по озеру Ильменю.
Бегут оне уж сутки‑другия,
А бегут уже неделю‑другую,
Встречу им гости‑карабельщики:
«Здравствуй, Василей Буслаевич!
Куда, молодец, поизволил погулять?»
Отвечает Василей Буслаевич:
«Гой еси вы, гости‑карабельщики!
А мое‑та ведь гулянье неохотное:
Смолода бита, много граблена,
Под старость надо душа спасти.
А скажите вы, молодцы, мне прямова путя
Ко святому граду Иерусалиму».
Отвечают ему гости‑карабельщики:
«А и гой еси, Василей Буслаевич!
Прямым путем в Ерусалим‑град
Бежать семь недель,
А окольной дорогой – полтора года:
На славном море Каспицкием,
На том острову на Куминскием
Стоит застава крепкая,
Стоят атаманы казачия,
Не много, не мало их – три тысячи;
Грабят бусы‑галеры,
Разбивают червлены карабли».
Говорит тут Василей Буслаевич:
«А не верую я, Васюнька, ни в сон ни в чох,
А и верую в свой червленой вяз.
А беги‑ка‑тя, ребята, вы прямым путем!»
И завидел Василей гору высокую,
Приставал скоро ко круту берегу,
Походил‑су Василей сын Буслаевич
На ту ли гору Сорочинскую,
А за ним летят дружина хоробрая.
Будет Василей в полугоре,
Тут лежит пуста голова,
Пуста голова – человечья кость.
Пнул Василей тое голову с дороги прочь,
Просвещится пуста голова человеческая:
«Гой еси ты, Василей Буславьевич!
Ты к чему меня, голову побрасоваешь?
Я, молодец, не хуже тебя был,
Умею, я, молодец, валятися
А на той горе Сорочинския.
Где лежит пуста голова,
Пуста голова молодецкая,
И лежать будет голове Васильевой!»
Плюнул Василей, прочь пошел.
«Али, голова, в тебе враг говорит
Или нечистой дух!»
Пошел на гору высокую,
На самой сопки тут камень стоит,
В вышину три сажени печатныя,
А и через ево только топор подать,
В долину три аршина с четвертью.
И в том‑та подпись подписана:
«А кто‑де станет у каменя тешиться,
А и тешиться‑забавлятися,
Вдоль скакать по каменю, ‑
Сломить будет буйну голову».
Василей тому не верует,
Приходил со дружиною хороброю,
А и тешиться‑забавлятися,
Поперек тово каменю поскакивати,
А вдоль‑та ево не смеют скакать.
Пошли со горы Сорочинския,
Сходят оне на червлен карабль,
Подымали тонки парусы полотняные,
Побежали по морю Каспицкому,
На ту на заставу карабельную,
Где‑та стоят казаки‑разбойники,
А стары атаманы казачия.
На пристани их стоят сто человек
А и молоды Василей на пристань стань,
Сходни бросали на крут бережок,
И скочил‑та Буслай на крут бережок,
Червленым вязом попирается.
Тут караульщики, удалы добры молодцы,
Все на карауле испужалися,
Много его не дожидаются,
Побежали с пристани карабельныя
К тем атаманам казачиям.
Атаманы сидят не дивуются,
Сами говорят таково слово:
«Стоим мы на острову тридцать лет,
Не видали страху великова,
Это‑де идет Василей Буславьевич:
Знать‑де полетка соколиная,
Видеть‑де поступка молодецкая!»
Пошагал‑та Василей со дружиною,
Где стоят атаманы казачия.
Пришли оне, стали во единой круг,
Тут Василей им поклоняется,
Сам говорит таково слово:
«Вздравствуйте, атаманы казачия!
А скажите вы мне прямова путя
Ко святому граду Иерусалиму».
Говорят атаманы казачия:
«Гой еси, Василей Буслаевич!
Милости тебе просим за единой стол хлеба кушати!»
Втапоры Василей не ослушался,
Садился с ними за единой стол.
Наливали ему чару зелена вина в полтора ведра,
Принимает Василей единой рукой
И выпил чару единым духом
И только атаманы тому дивуются,
А сами не могут и по полуведру пить.
И хлеба с солью откушали,
Собирается Василей Буслаевич
На свой червлен карабль.
Дают ему атаманы казачия подарки свои:
Первую мису чиста серебра
И другую – красна золота,
Третью – скатнова жемчуга.
За то Василей благодарит и кланеется,
Просит у них до Ерусалима провожатова.
Тут атаманы Василью не отказовали,
Дали ему молодца провожатова,
И сами с ним прощалися.
Собирался Василей на свой червлен корабль
Со своею дружиною хоробраю,
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали по морю Каспицкому.
Будут оне во Ердан‑реке,
Бросали якори крепкия,
Сходни бросали на крут бережок.
Походил тут Василей Буслаевич
Со своею дружиною хороброю в Ерусалим‑град.
Пришел во церкву соборную,
Служил обедни за здравие матушки
И за себя, Василья Буслаевича,
И обедню с панафидою служил
По родимом своем батюшке
И по всему роду своему.
На другой день служил обедни с молебнами
Про удалых добрых молодцов,
Что смолоду бито, много граблено.
И ко святой святыне приложился он,
И в Ердане‑реке искупался.
И расплатился Василей с попами и с дьяконами,
И которыя старцы при церкви живут, ‑
Дает золотой казны не считаючи.
И походит Василей ко дружине из Ерусалима
На свой червлен карабль.
Втапоры ево дружина хоробрая
Купалися во Ердане‑реке,
Приходила к ним баба залесная,
Говорила таково слово:
«Почто вы купаетесь во Ердан‑реке?
А некому купатися, опричь Василья Буславьевича,
Во Ердане‑реке крестился
Сам Господь Иисус Христос;
Потерять ево вам будет,
Большова атамана Василья Буславьевича».
И оне говорят таково слово:
«Наш Василей тому не верует,
Ни в сон, ни в чох».
И мало время поизойдучи,
Пришел Василей ко дружине своей,
Приказал выводить карабль из устья Ердань реки.
Подняли тонкие парусы полотняны,
Побежали по морю Каспицкому,
Приставали у острова Куминскова,
Приходили тут атаманы казачия
И стоят все на пристани карабельныя.
А и выскочил Василей Буслаевич
Из своего червленаго карабля.
Поклонились ему атаманы казачия:
«Здравствуй, Василей Буслаевич!
Здорово ли съездил в Ерусалим‑град?»
Много Василей не баит с ними,
Подал письмо в руку им,
Что много трудов за их положил:
Служил обедни с молебнами за их, молодцов.
Втапоры атаманы казачия звали Василья обедати,
И он не пошел к ним,
Прощался со всеми теми атаманы казачьими,
Подымали тонкие парусы полотняныя,
Побежали по морю Каспицкому к Нову‑городу
А и едут неделю споряду, А и едут уже другую,
И завидел Василей гору высокую Сорочинскую,
Захотелось Василью на горе побывать
Приставали к той Сорочинской горе,
Сходни бросали на ту гору,
Пошел Василей со дружиною
И будет он в полгоры,
И на пути лежит пуста голова, человечья кость,
Пнул Василей тое голову с дороги прочь,
Провещится пуста голова:
«Гой еси ты, Василей Буслаевич!
К чему меня, голову, попиноваешь
И к чему побрасоваешь?
Я, молодец, не хуже тебя был,
Да умею валятися на той горе Сорочинские
Где лежит пуста голова,
Лежать будет и Васильевой голове!»
Плюнул Василей, прочь пошел
Взошел на гору высокую,
На ту гору Сорочинскую,
Где стоит высокой камень,
В вышину три сажени печатныя,
А через ево только топором подать,
В долину – три аршина с четвертью
И в том та подпись подписана:
«А кто де у камня станет тешиться,
А и тешиться‑забавлятися,
Вдоль скакать по каменю, ‑
Сломить будет буйну голову».
Василей тому не верует,
Стал со дружиною тешиться и забавлятися,
Поперек каменю поскаковати.
Захотелось Василью вдоль скакать,
Разбежался, скочил вдоль по каменю ‑
И не доскочил только четверти
И тут убился под каменем.
Где лежит пуста голова,
Там Василья схоронили.
Побежали дружина с той Сорочинской горы
На свой червлен карабль
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали ко Нову‑городу
И будут у Нова‑города,
Бросали с носу якорь и с кормы другой,
Чтобы крепко стоял и не шатался он.
Пошли к матерой вдове,
к Амелфе Тимофеевне,
Пришли и поклонилися все,
Письмо в руки подали.
Прочитала письмо матера вдова, сама заплакала,
Говорила таковы слова
«Гой вы еси, удалы добры молодцы!
У меня ныне вам делать нечево
Подите в подвалы глубокия,
Берите золотой казны не считаючи».
Повела их девушка‑чернавушка
К тем подвалам глубокиим,
Брали они казны по малу числу,
Пришли оне к матерой вдове,
Взговорили таковы слова:
«Спасиба, матушка Амелфа Тимофеевна,
Что поила‑кормила,
Обувала и одевала добрых молодцов!»
Втапоры матера вдова Амелфа Тимофеевна
Приказала наливать по чаре зелена вина,
Подносит девушка‑чернавушка
Тем удалым добрым молодцам,
А и выпили оне, сами поклонилися,
И пошли добры молодцы, кому куды захотелося.

Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977. №19.


Смерть Василия Буслаевича.

Хотя песня о Василии Буслаевиче и новгородцах и песня о его смерти в большинстве случаев поются одна вслед за другой и часто соединяются в одну, мы все же должны признать былину о смерти Василия Буслаевича совершенно самостоятельной, отдельной былиной. При контаминации этих двух песен в одну былина о смерти Василия Буслаевича всегда комкается, сокращается, трактуется как окончание песни о его бунте против Новгорода. Отдельные же песни о его смерти бывают красочнее, полнее, художественнее. Наибольшей силы и высшей степени художественности песня достигает в тех случаях, когда певцы знают обе песни как самостоятельные и поют одну вслед за другой (Рыбн. I, 64 и 65, II, 150 и 151; Онч. 88 и 89; Аст. 14, I и 14, II). Былина о столкновении с новгородцами и о поездке и смерти представляют собой две песни, а не одну. Между событиями, воспеваемыми в этих двух песнях, должно истечь известное время, должен иметься перерыв. При контаминации этот перерыв исчезает, что ведет ко всякого рода натяжкам и несуразностям. Стремление к объединению вполне понятно и закономерно, но народное искусство еще не выработало средств для изображения событий, прерывающихся на продолжительный срок. Перерыв во времени по закономерности народной эстетики, как правило, избегается. Мы видели, что конфликт в первой песне о Василии Буслаевиче не находит полного разрешения. Василий внешне одержал победу над Новгородом, но победа эта оказалась бесплодной. Василий Буслаевич продолжает жить со своей матерью, как он жил с нею и до этого конфликта. Василий либо должен смириться, либо он будет продолжать борьбу в новых и иных формах.
На первый взгляд может казаться, и так понимали дело большинство ученых, писавших об этой песне, что он полностью смирился. Былина обычно начинается с того, что Василий Буслаевич просит у своей матери отпустить его в Иерусалим.

Идти мне, Василию, в Ерусалим-град
Со всею дружиною хороброю,
Мне-ка господу помолитися,
Святой святыне приложитися,
Во Ердане-реке искупатися.
(К. Д. 19)

Такова наиболее обычная форма, в какой выражается цель поездки. В некоторых случаях говорится о раскаянии, которым охвачен Василий.

Сделал я велико прегрешение,
Прибил много мужиков новгородских.
(Гильф. 141)

Таким образом, Василий Буслаевич как будто совершает традиционную покаянную поездку в Иерусалим, столь обычную в древнерусском быту.Однако из покаяния Василия Буслаевича ничего не выходит. Смирение его мнимое. Можно назвать только один текст, в котором стремление покаяться в своих грехах несомненно составляет внутреннее содержание былины. Это — текст Аграфены Матвеевны Крюковой, убежденной староверки. Здесь Василий Буслаевич самым подробным образом перечисляет все свои грехи, а также все святыни Иерусалима, которые он хочет посетить. Пребывание в Иерусалиме описывается подробно и со вкусом. Смерть мешает Василию посетить величайшую из всех иерусалимских святынь — Преображенский собор (Марк. 52). Этот вариант — единственный из всех, в котором Василий действительно хочет покаяться в своих грехах. Во всех остальных смысл былины не в том, что он кается, а в том, что, внешне отправляясь на покаяние, он по существу вступает в новую, еще более сложную и страшную борьбу. Поездка в Иерусалим — только предлог. Это хорошо видно, например, по записи из сборника Кирши Данилова, где прозорливая мать не верит благочестивым намерениям своего беспокойного сына:

То коли ты пойдешь на добрые дела,
Тебе дам благословение великое;
То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
И не дам благословения великого,
А и не носи Василья сыра земля.
(К. Д. 19)

Итак, мать допускает, что он ее обманывает, что ему нужно вынудить благословение и что он едет на разбой. Василий, как и вся древняя Русь, верит в силу родительского благословения и родительского проклятия. Выпрашивая благословение, он «как вьюн около ее увивается». Мать догадывается, что он едет вовсе не с благочестивыми намерениями, но:

Камень от огня разгорается,
А булат от жару растопляется,
Материно сердце распущается:
И дает она много свинцу, пороху,
И дает Василью запасы хлебные,
И дает оружье долгомерное:
«Побереги ты, Василий, буйну голову свою».
(Там же)

Противоречие между мирными целями паломника и воинственным снаряжением в путь с порохом, свинцом и оружием побудило И. Н. Жданова к предположению, что первоначально имелось две песни о двух поездках Василия Буслаевича: одной поездке ушкуйнической, поездке за добычей к покоренным Новгородом северным народам, другой — собственно в Иерусалим. Однако такое предположение решительно ничем не оправдывается. Противоречие здесь не между двумя поездками, а между формой поездки и ее внутренней целью. Поездка в Иерусалим совершается не с благочестивыми, а с какими-то совершенно иными целями.
Что не покаянная поездка в Иерусалим составляет содержание песни, видно по тому, что есть варианты, в которых вообще нет никакой поездки: основные приключения, характерные для данной былины (встреча с мертвой головой, наезд на камень), происходят в самом Новгороде (Рыбн. 17; Гильф. 54, 259, 284; Тих. и Милл. 63; Милл. 94); в других случаях Василий Буслаевич едет просто в «море Веряжское», и о Иерусалиме не упоминается (Гильф. 44 и др.). Эти случаи показывают, что Иерусалим из песни вообще сравнительно легко выпадает, так как он не связан с основным замыслом сюжета. Наоборот, приключения с мертвой головой или с камнем не могут выпасть, так как в них — основное содержание и основной смысл сюжета.
Мать иногда предупреждает Василия об ожидающих его опасностях.
Одна из них — Сорочинские горы, на которых живут долгополые сорочины. С ними Василий Буслаевич расправляется очень легко при помощи своего вяза (Григ. III, 86). В другом случае это три заставы: первая — из мужиков новотокмянских, станичников и коробичников, которые грабят конных и пеших. Эту заставу Василий со своей дружиной просто «пробегает», минует. Другая застава — «субой быстрый да вал густой», то есть быстрое течение и сильная волна. Эту заставу они преодолевают благополучно, так как дружина состоит из опытных моряков: Микитушка стоит у руля, Фома — около паруса, Потанюшка — на носу. Наконец, третья застава — это мертвая голова, о чем речь будет ниже.
Чрезвычайно характерные и интересные подробности мы находим в описании встречи Василия Буслаевича с разбойниками в сборнике Кирши Данилова. От встречных корабельщиков Василий узнает, что прямоезжий путь лежит через разбойничью заставу.

Не много, не мало их — три тысячи,
Грабят бусы, галеры,
Разбивают червлены корабли.
(К. Д. 19)

Ответ, который дает Василий Буслаевич на это известие, чрезвычайно характерен: он показывает, что Василий Буслаевич весьма далек от обывательского благочестия.

А не верую я, Васенька, ни в сон, ни в чох,
А и верую в свой червленый вяз.
(К. Д. 19)

В этих словах ясно выражено, что Василий Буслаевич ни во что не верит. Как мы увидим, он не верит и в иерусалимские святыни. Вражеские заставы, которые некогда играли в эпосе очень большую роль (Соловей-разбойник), здесь уже носят характер реликта. Не победа над встреченными на пути врагами составляет теперь содержание эпоса и данной песни. Оно гораздо сложнее. Василий Буслаевич не вступает с разбойниками ни в какую вражду. Разбойники смиряются при виде червленого вяза Васеньки. Он с ними пирует и в искусстве питья превосходит их всех. Они ему кланяются, подносят богатые дары и дают ему провожатого, который доводит его до Иерусалима. Путь, по которому следует Василий Буслаевич, не может быть установлен точно. У Кирши Данилова он плывет по Волхову не вниз, а вверх, в Ильмень-озеро. Иногда он попадает в Каспийское море, и здесь, на Куминском острове, встречает разбойничью заставу. Путь из Новгорода к Волге новгородцам был хорошо известен. Но каким образом из Каспийского моря можно попасть в Иерусалим, остается неясным. Путь этот необычен и для новгородцев незнаком. Этим объясняется, что Василий просит провожатого. Проезжая Каспийское море, они бросают якорь в Иордан-реке. Такая неясность и такое нарушение географической действительности свидетельствуют о том, что былина эта сложилась и пелась не в паломнической среде, где пути на Царьград и Иерусалим были очень хорошо известны. Есть и такие былины, в которых Василий Буслаевич плывет не вверх, а вниз по Волхову, попадает в Ладогу и по Неве в Балтийское (Виранское) море (Григ. III,86; Аст. 14). В огромном большинстве случаев, однако, путь вовсе не указывается: Василий Буслаевич отчаливает в Новгороде и причаливает в Иерусалиме. На этом пути Василия ждут два приключения, которые и составляют главное содержание былины. Первое — встреча с мертвой головой, второе — наезд на камень.
В расположении этих приключений относительно друг друга и прибытия в Иерусалим невозможно установить никакого единства или закономерности. Есть более десяти разных способов расположения этих приключений. Василий Буслаевич, например, видит голову на пути в Иерусалим, а камень на обратном пути. Этот случай встречается чаще других, и он наиболее логичен, хотя и другие способы расположения приключений могут быть оправданы. У Кирши Данилова Василий Буслаевич встречает и голову и камень на пути в Иерусалим, но приключение не доведено до конца и завершается уже при возвращении. Оба приключения могут иметь место на обратном пути и т. д. Из этих двух приключений иногда выпадает или забывается приключение с головой. Приключение же с камнем не может выпасть, так как этот камень служит причиной смерти Василия. Мы расположим приключения в том порядке, как это чаще всего делает сам народ, то есть рассмотрим сперва встречу с мертвой головой, затем пребывание в Иерусалиме, возвращение, наезд на камень и смерть. Поездка Василия Буслаевича, как правило, совершается морем. Однако певцы представляют себе это плавание не как пересечение моря, а как плавание вдоль берегов. Плавая так, Василий Буслаевич видит высокую гору, иногда с крестом на вершине, и приказывает «привернуть» к ней. Гора именуется Сорочинской, Сион-горой, Фараон-горой (т. е. Фаворской горой), камнем Латырем. Что именно притягивает его к этой горе, не совсем ясно. Иногда его привлекает крутизна, иногда — крест. Есть и такие случаи, когда его корабль вдруг останавливается и двигается только после того, как Василий Буслаевич приказывает «привернуть» к горе. В этом случае явно использован эпизод с остановкой кораблей из былины о Садко, но самая возможность использования его показывает, что к этой горе Василия влечет какая-то еще не совсем ясная сила. У этой горы, обычно внизу, у подножия, Василий ничего не находит, кроме лежащего на земле человеческого черепа.

Нашел Василий только сухую кость,
Суху голову, кость человеческу.
(Онч. 89)

Это зрелище вызывает в Василии Буслаевиче чувство презрения. Он обычно пинает голову ногой, далеко отбрасывая ее от себя, играет ею.

И стал он косточку попинывать
По матушке по Сион-горе.
(Рыбн. 65)

Стал головушку попинывать,
Стал над головушкой подшучивать.
(Тих. и Милл. 62)

Реже он подбрасывает череп в воздух или стучит по нем тросточкой. Череп есть образное олицетворение смерти. Пиная голову ногой, Василий Буслаевич выказывает свое полное пренебрежение к смерти. Встречу с «мертвой головой» мы часто имеем в сказке. В сказке такая встреча представляет собой некоторое испытание героя. Герой сказки благочестиво хоронит череп и приобретает себе в лице мертвеца невидимого могущественного помощника. Так, в самарской сказке читаем: «Шел и запнулся за мертвую богатырскую голову. Взял да и толкнул ее ногой. Та и говорит: «Не толкай меня, Иван Турыгин! лучше схорони в песок» (Садовн. 2). Нечто подобное иногда имеется и в былине: голова предлагает Василию Буслаевичу похоронить ее. Но в отличие от сказочного героя Василий этого никогда не делает.

Ой ты ой еси, голова мертвецкая!
Если ты русска голова, я тебя погребу,
А неверна голова, так прокляну.
(Онч. 28)

Она оказывается «неверной», и Буслаев отплевывается и уходит. Гора, на которой находится Василий Буслаевич, называется Спасской, Фаворской, Сионской и другими названиями библейского происхождения. Эти названия показывают, что Василий Буслаевич находится в священных местах. Но для него не существует ничего традиционно-священного.Голова предрекает Василию Буслаевичу смерть.Мертвец, череп которого Василий Буслаевич пинает ногой, при жизни был еще лучшим богатырем, чем Василий, но от смерти он не ушел. Так же не уйдет от смерти и Василий Буслаевич.

Ты бы хоть, Василий сын Буслаевич,
Меня бы, кости, не попинывал,
Меня бы, кости, не полягивал.
Тебе со мной лежать во товарищах.
(Гильф. 141)

Не в тебя я богатырь, да лежу на Фараон-горе,
А тебе со мной рядом лежать.
(Тих. и Милл. 62)

Я был молодец да не тебе верста,
Я лежу-то на горах на Сорочинскиих,
Да лежати-то тебе мою по праву руку.
(Онч. 74)

Другими словами, голова пугает его тем, что ему придется умереть, но Василий смерти совершенно не боится.
Плюнул Васильюшко да и прочь пошел:

«Сама спала, себе сон видела».
(Гильф. 141)

Плюнул Васька ей да оттуль прочь пошел.
(Онч. 28)

Мысль о тленности бытия, о силе смерти, о жизни, как подготовке к смерти, была одной из излюбленных мыслей церковно-поучительной литературы и усиленно насаждалась в народе. С. Шамбинаго указывал на статью Синодика, озаглавленную «Видения преподобного отца нашего Феоктиста, инока обители Студитския». Первое видение — зрелище гниющего трупа, долженствующее напомнить «непостоянство и суровство оусты человеческими». Второе видение — зрелище иссохших костей. Все кости после тления одинаковы, так что нельзя разобрать, кто нищ, кто богат, кто свят, «кто ли яко же аз грешный». Наконец, третье видение содержит зрелище ада и мук грешников. Для нас ясно, что видения направлены к тому, чтобы вызывать презрение к земным благам и в том числе к богатству, а также к силе и власти, то есть ко всему, чего были лишены народные массы, а также к устремлению всех помыслов к будущей жизни и к смирению в жизни настоящей. Лицевые Синодики снабжались миниатюрами, на которых изображался человеческий череп и змея с надписями, где имелись почти те же слова, что и в былине: «Аз убо бех, якоже ты, ты же будеши, яко же аз, сия голова сама о себе сказует и подобие свое нам показует». Подписи под картинками воспринимались, как вещание самой головы.
К Синодику восходили и лубочные картины с такими, например, подписями: «Зри, человече, и познавай, чия сия глава, по смерти твоей будет твоя такова. Глаголю сия зрящему на мя: аз убо бех, якоже ты, ты же будеши, якоже аз».
Былина показывает, как народ воспринимал такого рода поучения. Василий Буслаевич не только не умиляется, не плачет и не кается, но пинает голову ногой и отплевывается: «Сама спала, себе сон видела».
После приключения на Фавор-горе Василий Буслаевич беспрепятственно достигает Иерусалима. В Иерусалиме он обычно совершает все полагающиеся для паломника обряды, то есть прежде всего прикладывается ко гробу господню, творит соответствующие молитвы и служит панихиды. Об этом повествуется весьма коротко, и есть только один вариант (Марк. 2), где Василий ведет себя как грешник, кающийся в своих грехах. В остальных он просто совершает все полагающиеся обряды и расплачивается за них с попами.
Никаких признаков покаяния Василий не проявляет; наоборот, мы сможем установить, что и здесь Василий Буслаевич «тому не верует». При посещении последней из святынь — реки Иордана, в которой якобы был крещен Христос, — Василий открыто проявляет свое «кощунственное» отношение к иерусалимским святыням. В память крещения Христа верующие также окунаются в Иордан. Обычай требует, чтобы окунающиеся входили в реку одетыми, а не нагими. Вопреки этому обычаю, а также различным предостережениям, Василий входит в реку нагим, то есть просто купается в Иордане, как купаются в любой другой реке. Девушка Чернавушка, находящаяся на другом берегу реки, ему кричит:

Ай же Василий сын Буслаевич!
Нагим телом в Ердань-реке не куплются,
Нагим телом купался сам Иисус Христос!
А кто куплется, тот жив не бывает.
(Гильф. 141)

Иногда подчеркивается, что эта девушка красива. Василий Буслаевич через реку кричит ей циничный ответ (Тих. и Милл. 61). В другом варианте такой же ответ он посылает безобразной старухе, предупреждающей его о том же. Василий Буслаевич вторично, как и в беседе с мертвой головой, играет со смертью, пренебрегает ею. С точки зрения верующих, которые приходят в Иерусалим, чтобы совершить обряды церковного благочестия, Василий совершает акт кощунственный.
Кощунственный характер этих действий понимал Горький, писавший, что «ушкуйник новгородский Васька Буслай кощунствует», тогда как буржуазные ученые утверждали, что он кается. О Василии Буслаевиче говорится: «Наш Василий тому не верует». Эти слова повторяются не раз у разных певцов после его приключений. «Не верует» есть основа мировоззрения Василия Буслаевича по отношению к традиционным святыням и предрассудкам.
На обратном пути Василий вновь приезжает к горе, где он «пошучивал» с мертвой головой. В тех случаях, когда события располагаются именно так, никакой мертвой головы уже нет, а есть камень. Если оба приключения стянуты вместе, голова лежит у подножия горы, а камень — на вершине, а еще выше — крест. Соединение черепа, камня и креста создает впечатление могилы. Камень есть другой образ смерти. Часто указывается его длина, ширина и высота, что говорит о правильности его формы. Это могильная плита. Особенность камня состоит в том, что на нем имеется надпись. Надпись эта весьма странная. В сборнике Кирши Данилова надпись носит запретительный характер: нельзя через этот камень прыгать, притом особо подчеркивается, что нельзя перепрыгивать через него вдоль:

А кто-де у камня станет тешиться,
А и тешиться, забавлятися,
Вдоль скакать по каменю,
Сломить будет буйну голову.
(К. Д. 19)

Певец лаконически прибавляет:

Василий тому не верует.

Василий, конечно, прыгает через этот камень вдоль, но на этот раз шутка ему не сходит с рук: он ломает себе голову.
Большинство ученых видело в этом камне библейский «камень преткновения», то есть символический камень, о который, по библейскому учению, спотыкаются неверующие и находят себе смерть. Аналогия с «камнем преткновения» — аналогия ложная. Библейский «камень преткновения» не связан ни с каким прыжком, тогда как Василий именно прыгает через этот камень. Вернее будет предположить, что этот камень — могильная плита и что под ним лежит покойник. По дохристианским верованиям мертвые имели силу увлекать за собой живых, поэтому нельзя было переступать через покойника или его могилу. В особенности опасно перешагнуть через могилу вдоль нее. Покойник всегда идет прямо и не может сворачивать в сторону. Тот, кто окажется на этом пути покойника, будет им схвачен и увлечен в царство смерти.
Если эти предположения верны, они объясняют нам случай, имеющийся у Кирши Данилова. Дружина, забавляясь, прыгает поперек камня, и ей ничего не делается, Василий же прыгает вдоль него и ломает себе голову:

Захотелось Василию вдоль скакать,
Разбежался, скочил вдоль по каменю,
И не доскочил только четверти,
И тут убился под каменем.
(К. Д. 19)

Скачущие поперек камня всего только пересекают путь покойника, скачущие же вдоль него делят с покойником его путь и схвачены им.
Случай, имеющийся в сборнике Кирши Данилова, стоит несколько особняком. Мы должны его признать весьма архаичным. В преобладающем числе случаев через камень не запрещается прыгать: наоборот, надпись предлагает совершить скачок. В некоторых случаях эта надпись весьма лаконична:

Кто этот камень скочит да перескочит?
(Тих. и Милл. 63)

В большинстве случаев надпись сулит тому, кто перепрыгнет, отпущение грехов (Милл. 94), благополучное достижение «образа Преображенского» (т. е. величайшей святыни на Фавор-горе, где, по преданию, происходило преображение, Рыбн. II, 151) или благополучное возвращение в Новгород, увеличение сил вдвое (Тих. и Милл. 61), богатую жизнь (Гильф. 284). Наконец, от этого скачка может зависеть жизнь и смерть. Кто перескочит через этот бел-горюч камень, тот будет жив, «А не скочет, не бывать живу» (Рыбн. I, 17). Очень часто надписи нет никакой, и Василий по собственному почину из озорства прыгает через камень.
Василий Буслаевич и в этом эпизоде находит способ показать свое насмешливое отношение к тому, чего другие благоговейно боятся. Надпись на камне есть как бы голос из загробного мира, безразлично, христианского или языческого. Этот голос Василий Буслаевич презирает так же, как он презирает все земные блага, обещанные надписью на камне. Свое презрение он выказывает тем, что он не просто прыгает через камень, а прыгает через него лицом назад. Этим он издевается над мнимой святыней так же, как в Иерусалиме он издевался над Иорданом. В то время как его дружина прыгает прямо, ожидая от этого тех благ, которые обещает камень, Василий говорит:

А я буду прыгать назад лицом.
(Гильф. 259)

Василия не прельщают те блага, которые обещает надпись на камне: ему не нужны ни сила, ни богатство, он не верит в те святыни, которые находятся на Фавор-горе и которых можно достигнуть, перепрыгнув через камень.

Дружина скачет передом,
А он, Василий сын Буслаевич,
Скочил задом через бел-горюч камень.
(Рыбн. 65)

Прыжок этот всегда смертелен. Василий задевает за камень пяткой, не доскакивает на одну четверть, падает на камень и разбивается насмерть. Иногда камень этот оказывается «горючим», огненным, или заменяется огненной горой, и огонь его сжигает (Григ. III, 3, 18). В этом случае камень подымается на воздух вместе с ним и опаляет его.
Конец всегда очень короток:

Пришла тут Васильюшку горькая смерть.
(Гильф. 54)

Дружина хоронит его тут же. Иногда Василий умирает не сразу: но и тут он остается верен себе. Смерть побеждает его внешне, но сломить его она не может. Он велит передать матери, которая его когда-то хотела женить, что он «женился на бел-горюч камне». Дружина прибывает в Новгород. Мать оплакивает сына и распускает дружину.
Такова эта замечательная по своей художественной силе и яркости былина. Замысел ее раскрывается из хода повествования. В первой былине Василий Буслаевич вступает в борьбу с окружающим его человеческим миром, с тем купеческим, богатым и богомольным Новгородом, в котором он родился. Во второй былине он вызывает на бой уже «нездешние» силы, предрассудки, в которые еще веруют его современники, тогда как «Васенька тому не верует». Здесь вспоминаются слова Белинского о том, что он как паутину разрывает слабую ткань современной ему общественной морали. Сила, с которой вступает в борьбу Василий Буслаевич в этой былине, — это сила церкви, «чистых» и «нечистых» нездешних сил, сила смерти. Как у него нет страха перед людьми, так у него нет страха ни перед богом, ни перед смертью. Он пинает ногой мертвую голову, он перескакивает через могильную плиту пятками вперед, лицом назад.
В обеих песнях Василий Буслаевич терпит поражение, и это — несколько необычный случай в русском эпосе. Русский герой всегда должен побеждать, он не имеет права на гибель. Василий же Буслаевич представляет собой образ трагического героя. Он побежден не потому, что в своей борьбе он неправ. В своей борьбе он прав, и народ явно на его стороне. Он погибает потому, что он начинает борьбу слишком рано, тогда, когда исторический момент для победы еще не настал. Мы не раз видели, что эпос опережает историю, что он выражает стремления народа, выражает направление народной мысли и смотрит в будущее. Былина о Василии Буслаевиче отражает первые смутные проблески сознания того, что старый мир со всеми его порядками и со всеми его предрассудками должен быть разрушен. Таким разрушителем и является Василий Буслаевич.

Василий Буслаевич.

Былинам о Василии Буслаевиче посвящена очень большая литература, но сам герой этой песни, Василий Буслаевич, остался неизученным. Орест Миллер никакой социальной борьбы в этой былине не видел.
Он увидел в Василии Буслаевиче индивидуалиста типа немецкого Зигфрида. По его мнению, Василий Буслаевич — это «настоящая личная сила, существующая лично для себя самой и других вокруг себя собирающая на личную нужду себе» (Илья Муром., стр. 785—787). Иной точки зрения придерживался Ф. И. Буслаев: Ф. И. Буслаев, принадлежавший к мифологической школе, несмотря на это, правильно понял смысл былин о Василии Буслаевиче, в этих былинах он видел отражение борьбы партий древнего Новгорода. Ф. И. Буслаев понимал также, что Василий Буслаевич ведет борьбу против князя. Об этом говорится очень коротко, но все же важна сама мысль. Однако эта мысль не выдерживается до конца. Ошибка точки зрения Буслаева сказывается в том, что, по его мнению, такая борьба в глазах народа будто бы является преступлением. Во второй былине герой якобы искупает свои грехи раскаянием и поездкой в Иерусалим (Народная поэзия, стр. 194—199). Былина обратила на себя внимание историков. С. М. Соловьев (История России, т. III, гл. I) определял Василия Буслаевича как ушкуйника. Отряды ушкуйников (от названия особого вида лодок — ушкуй) совершали далекие походы на север и восток с целью покорения народов, плативших дань Новгороду пушниной, составлявшей один из главнейших предметов новгородской торговли. Ушкуйники выжимали эту дань для Новгорода, но выступали и самостоятельно. Им случалось грабить и русские города. Так, ими были разграблены Ярославль и Кострома (1370—1371). Как мы видим, взгляд на Василия Буслаевича как на ушкуйника совершенно неправилен, хотя он неоднократно повторялся. Н. Костомаров в своей работе «Севернорусские народоправства» (т. I—II, 1863) посвящает особый раздел Василию Буслаевичу, озаглавленный «Новгородский удалец по народному воззрению» (т. II, стр. 125—149). Костомаров подробно пересказывает сюжет по Кирше Данилову и попутно рисует образ анархического, вольного, свободного молодца идеализированной Костомаровым новгородской вольницы. Самое крупное, систематическое исследование этой былины принадлежит И. Н. Жданову (Русский былевой эпос, стр. 193—424). Жданов дал обстоятельный пересказ сюжета с учетом вариантов. Он установил и охарактеризовал целый ряд древненовгородских исторических черт, отраженных в былине. В частности, им собраны материалы по происходившим в древнем Новгороде бунтам; в работе Жданова обстоятельно освещен вопрос о древненовгородских братчинах. Мы ожидали бы, что былина о Василии Буслаевиче будет соответственно этим данным рассмотрена как создание исторического Новгорода, а Василий Буслаевич — как борец-бунтарь. Вместо этого И. Н. Жданов утверждает, что новгородские элементы привнесены в сюжет извне. Сюжет первой песни Жданов возводит к западноевропейским легендам о Роберте-Дьяволе. Такая точка зрения не выдерживает никакой критики и была отвергнута уже современниками Жданова. Историческим субстратом второй песни, по мнению Жданова, служит ушкуйничество. Жданов предполагает, что Василий Буслаевич первоначально совершал две поездки — одну в целях разбоя и грабежа, другую в Иерусалим, в целях спасения души, и что в позднейшей традиции эти две песни слились в одну. Жданов вынужден признать, что никакого раскаяния в песне нет, но это он приписывает скоморошьей обработке этой песни. Совершенно иную «историческую» теорию выдвинул С. К. Шамбинаго. В двух больших работах (вторая, по существу, есть перепечатка первой) автор доказывает, что Василий Буслаевич, этот «упьянсливый хвастун», не кто иной, как Иван Грозный; его бой с новгородцами — это «покорение» Новгорода Грозным в 1570 году. Эта мысль доказывается детальным сопоставлением истории и песни, причем ни один из приведенных автором аргументов не может быть принят всерьез. Василий Буслаевич назван Василием будто бы по отчеству Ивана Грозного — Васильевича, «нераскаянная» смерть Василия Буслаевича приравнивается к смерти Грозного и т. д. (Песни-памфлеты XVI века. М., 1913, стр. 115—216. — «Песни времени царя Ивана Грозного», Сергиев пасад, 1914, стр. 98—252). Всев. Миллер в обстоятельной рецензии по пунктам и в целом опровергал теорию Шамбинаго («Вестн. Европы», 1913, V, стр. 370—380). В. А. Брим (Былина о Василии Буслаеве в исландской саге. — «Язык и литература», 1926, т. I, стр. 311—322) на основании очень отдаленных черт сходства ставит вопрос о том, что две песни о Василии Буслаевиче могли отразиться в исландской саге о Боси, викинге, совершавшем легендарные поездки в легендарную Биармию (Пермский край). Точка зрения В. А. Брима весьма интересна и заслуживает внимания, но приведенных данных все же слишком мало, чтобы утверждать эту связь положительно, и сам автор выставляет свою точку зрения только как возможную гипотезу. В советской науке преобладает понимание Василия Буслаевича как ушкуйника и индивидуалистического анархиста, в чем будто бы сказывается его широкая русская натура; в его образе воплощается будто бы новгородская вольница, то есть повторяется точка зрения Костомарова (см. А. Н. Робинсон ИКДР, II, стр. 154). Былины о Садко и о Василии Буслаевиче считаются одновременными (РНПТ, т. I, стр. 231). В лице Василия Буслаевича воспевается «бесшабашная удаль» (там же, стр. 233). Богомолов в вводной статье к изданию былин в малой серии «Библиотеки поэта» утверждает, что борьба Василия лишена смысла. В учебной литературе утверждается, что народ осуждает (частично или полностью) Василия Буслаевича за его «беспечность» и даже «разбой», за то, что он «преступает всякие обычаи» (Ю. М. Соколов. Русский фольклор. 1938, стр. 251; А. А. Кайев. Русская литература, стр. 128). Сочувственное отношение народа к этому ушкуйнику привносится будто бы позднее и рисуется как весьма сдержанное или противоречивое.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:32



Былины.

Многие былины имеют не одну, а несколько записей. К наиболее распространенным относятся, например, сюжеты об Илье Муромце – любимейшем герое русского эпоса. Собиратели в ходе своих экспедиций не раз записывали их от различных сказителей русского севера, Сибири и Урала. При этом они не всегда отличаются только стилем, индивидуальным для каждого исполнителя, различаться могут и повороты сюжета. Например, битва Алеши Поповича с Тугариным иногда происходит по дороге в Киев, а иногда в самом стольном граде; Марья может явиться Михайло Потыку в образе белой лебеди или же в облике прекрасной девушки и т.п. Всего профессор Селиванов насчитал около 3000 былин, при этом все они представляют лишь 80 сюжетов. Мы не ставим перед собой задачи представить здесь все известные науке тексты, подобный проект был бы необычайно амбициозным. Осуществлением этой задачи в настоящее время занимается Институт Литературы РАН (так называемый Пушкинский дом), затеявший издание полного свода русских былин в 25 томах. Однако по мере наполнения сайта мы постараемся представить наиболее интересные записи, что позволит Вам увидеть русский эпос не застывшим на книжных страницах и строго определенным раз и навсегда произведением, а живой частью устной народной традиции. Былинные сюжеты, представленные на сайте в нескольких вариантах, в меню объединены в подразделы (например – «Илья Муромец и Святогор. 2 записи» и т.п.)

Былины XX века.
В XX столетии жанр традиционной былины постепенно исчезает из живого бытования: устное исполнение старин уходит в прошлое и былины "поселяются" на страницах разнообразных сборников в виде напечатанного текста. В 1920-40-е годы была предпринята попытка приспособить былинный стих к современной жизни и отразить с его помощью актуальные исторические события, "реанимировав" таким образом этот жанр. Были созданы "новины" (то есть новые былины), плачи, сказки, песни и легенды о Ленине, Сталине, гражданской войне и проч. Они представляют собой так называемый "псевдофольклор", то есть произведения, созданные относительно недавно, но стилизованные по своей форме под старинные жанры. На нашем сайте мы публикуем ряд таких "новин". Подробнее о судьбе нового эпоса Вы можете прочитать в нашей библиотеке.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:44



Глеб Володьевич

А как падала погодушка да со синя моря,
А со синя морюшка с Корсуньского
А со дожжами‑то, с туманами.
А в ту‑ту погоду синеморскую
Заносила тут неволя три черненых три‑то карабля
Что под тот под славен городок под Корсунь жа,
А во ту‑то всё гавань всё в Корсуньскую.
А во том‑то городе во Корсуни
Ни царя‑то не было, ни царевича,
А ни короля‑то не было и ни королевича,
Как ни князя не было и ни княжевича;
Тут жила‑была Маринка дочь Кайдаловна,
Она, б…, еретица была, безбожница.
Они как ведь в гавни заходили, брала пошлину,
Паруса ронили – брала пошлину,
Якори‑ти бросали – брала пошлину,
Шлюпки на воду спускали – брала пошлину,
А как в шлюпочки садились – брала пошлину,
А к мосту приставали – мостову брала,
А как по мосту шли, да мостову брала,
Как в таможню заходили, не протаможила;
Набирала она дани‑пошлины немножко‑немало – сорок тысячей.
А да взяла она трои рукавочки,
Что да те трои рукавочки, трои перчаточки;
А как эти перчаточки а не сшиты были, не вязаны,
А вышиваны‑то были красным золотом,
А высаживаны дорогим‑то скатным жемчугом,
А как всажено было каменье самоцветное;
А как первы‑то перчатки во пятьсот рублей,
А други‑то перчатки в целу тысячу,
А как третьим перчаткам цены не было.
Везены эти перчатки подареньице
А тому жо ведь князю всё Володьему.
Отбирала эти черны карабли она начисто,
Разгонила она трех младых корабельщичков
А как с тех с черных с трех‑то караблей,
Она ставила своих да крепких сторожов.
А как корабельщички ходят по городу по Корсуню,
Они думают‑то думушку за единую,
За едину‑ту думу промежду собой.
А да что купили они чернил, бумаг,
А писали они да ярлыки‑ти скорописчаты
Что тому же князю Глебову Володьему:
«Уж ты гой, ты князь да Глеб ты сын Володьевич!
Уж как падала погодушка со синя моря,
Заметало нас под тот жо городок под Корсунь жо.
А во том жо было городе во Корсуни
Ни царя не было, ни царевича,
Ни короля‑то не было и ни королевича,
А ни князя не было, и ни княжевича;
Как княжила Маринка дочь Кайдаловна;
Она, б…, еретица была, безбожница.
А мы как ведь в гавань заходили, брала с нас ведь пошлины,
А ведь как паруса ронили, брала пошлину,
Якори‑ти бросали – брала пошлину,
Шлюпки на воду спускали – брала пошлину,
Уж мы в шлюпочки садились – брала с нас ведь пошлину,
А как к плоту приставали, плотово брала,
А ведь как по мосту шли, дак мостово брала,
А в таможню заходили – не протаможила;
Да взяла она дани‑пошлины сорок тысячей,
Да взяла у нас трои перчаточки –
Везены были, тебе, князю, в подареньице:
А как первы‑то перчатки во пятьсот рублей,
А вторы‑то перчатки в целу тысячу,
А третьим перчаткам цены не было».
Они скоро писали, запечатали,
Отослали князю Глебову Володьеву.
А тут скоро пришли ярлыки к ему,
Он их скоро распечатывал, просматривал.
Как его жо сердце было неуступчиво;
Разъярилось его сердце богатырское,
А он скоро брал свою‑то золоту трубу разрывчату,
Выходил‑то скоро на красно крыльцо косищато,
Он кричал‑то, зычал зычным голосом,
Зычным голосом да во всю голову:
«Уж вы гой еси, дружины мои хоробрые!
Уж вы скоро вы седлайте‑уздайте добрых коней,
Уж вы скоро‑легко скачите на добрых коней,
Выезжайте вы скоро да на чисто поле».
А как услыхала его дружья‑братья‑товарищи,
Они скоро‑то добрых коней да собирали же,
Выседлали‑уздали они добрых коней
Да скоро садились на добрых коней,
А из города поехали не воротами,
Не воротами‑то ехали, не широкими,
А скакали через стену городовую.
Выезжала‑се дружина на чисто поле,
А как съехались дружины тридцать тысячей.
Выезжал‑то князь Глеб‑сударь Володьевич,
Со своей дружиночками хоробрыми;
Прибирал он дружью‑ту, дружины все хоробрые,
Чтобы были всё да одного росту,
А да голос к голосу да волос к волосу;
А из тридцать тысяч только выбрал триста добрых молодцов,
Их‑то голос к голосу да волос к волосу.
«Уж вы поедемте, дружина моя хоробрая,
А ко тому‑то славну городу ко Корсуню,
А ко той жо ти Марине дочери Кайдаловне,
А ко той Маринке, еретице, б…, все безбожнице».
А как садились они скоро на добрых коней,
А поехали они путем‑дорогою.
Как доехали они до города до Корсуня,
Становил‑то Глеб своего добра коня:
«Уж вы гой еси, дружина моя хоробрая!
Сходите вы скоро со добрых коней,
Становите вы шатры полотняны,
А да спите‑тко, лежите во белых шатрах,
А держите караулы крепкие и строгие;
Уж вы слушайте – неровно‑то зазвенит да моя сабля,
Заскрипят да мои плечи богатырские, ‑
Поезжайте‑тко ко городу ко Корсуню,
А скачите вы через стену городовую,
Уж вы бейте‑ко по городу старого и малого,
Ни единого не оставляйте вы на семена.
Я как поеду теперече ко городу ко Корсуню,
К той Маринке дочери Кайдаловне».

Подъезжает Глеб под стену ту
Да под ту жа башню наугольную;
Закричал‑то он зычным голосом:
«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!
А зачем ты обрала у мня да черны карабли,
Ты зачем жа у мня сгонила с караблей моих трех‑то корабельщиков,
А на что поставила да своих караульщиков?»
Услыхала Маринка дочь Кайдаловна;
Скоро ей седлали, уздали всё добра коня;
Выезжала она на ту же стену городовую:
«Здравствуй‑ко, Глеб, ты князь да сын Володьевич!» –
«Уж ты здравствуй‑ко, Маринка дочь Кайдаловна!
А зачем ты у мня взяла мои‑то три‑то карабля,
А сгонила моих трех‑то корабельщичков со караблей?» –
«Уж ты гой еси, ты князь да сын Володьевич!
Я отдам тебе три черненых три‑то карабля;
А да только отгани‑тко три мои загадки хитромудрые, ‑
Я отдам тебе‑то три черненых карабля». ‑
«Только загадывай ты загадки хитромудрые;
А как буду я твои загадочки отгадывать». ‑
«А как перва‑та у мня загадка хитромудрая:
Еще что же в лете бело, да в зимы зелено?»
Говорит‑то Глеб да таковы речи:
«Не хитра твоя мудра загадка хитромудрая,
А твоей глупе загадки на свете нет:
А как в лете‑то бело – Господь хлеб дает,
А в зимы‑то зелено – да тут ведь ель цветет». ‑
«А загану тебе втору загадку хитромудрую:
А что без кореньица растет да без лыж катится?» –
«Без кореньица растут белы снеги,
А без лыж‑то катятся быстры ручьи». ‑
«Загану тебе третью загадку хитромудрую:
А как есть у вас да в каменной Москвы,
В каменной Москвы да есть мясна гора;
А на той на мясной горе да кипарис растет,
А на той парисе‑дереве сокол сидит». ‑
«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!
Не хитра твоя загадка хитромудрая,
А твоей загадочки глупе на свете нет:
Как мясна‑то гора – да мой ведь добрый конь,
Кипарисово дерево – мое седелышко,
А как соловей сидит – то я, удалой добрый молодец». ‑
«Я теперече отсыплю от ворот да пески, камешки,
А сама‑то я, красна девица, за тебя замуж иду».
Как поехала Маринка с той стены да белокаменной,
Приезжала к себе да на широкий двор,
Наливала чару зелена вина да в полтора ведра,
А да насыпала в чару зелья лютого,
Выезжала на ту жо стену городовую,
Подавала Глебушку она чару зелена вина:
«Уж ты на‑тко на приезд‑от чару зелена вина!»
А как принимается‑то Глеб да единой рукой,
Еще хочет он пить да зелена вина;
А споткнулся его конь на ножечку на правую,
А сплескал‑то чару зелена вина
А да за тою да гриву лошадиную.
Загорелась у добра коня да грива лошадиная.
А как тут да Глеб испугался жа,
А бросал‑то чару на сыру землю;
Еще как тут мать сыра земля да загорелася.
А как разъярилось его сердце богатырское,
А стегал он добра коня да по крутым бедрам;
Как поскочит его конь во всю‑ту прыть да лошадиную
А как скакал с прыти его добрый конь да через стену городовую,
А состиг‑то ей, Маринку, середи двора,
А отсек тут ей, Маринке, буйну голову;
А как тут Маринке и смерть пришла.
Смерть пришла ей да середи двора.

Источник: Беломорские былины, записанные А. В. Марковым. М., 1901. №80.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:50



Данило Ловчанин

У князя было у Владимира,
У киевского солнышка Сеславича
Было пированьице почестное,
Честно и хвально, больно радышно
На многи князья и бояра, На сильных могучих богатырей.
В полсыта бояра наедалися,
В полпьяна бояра напивалися,
Промеж себя бояра похвалялися:
Сильн‑ат хвалится силою,
Богатый хвалится богатеством;
Купцы‑те хвалятся товарами,
Товарами хвалятся заморскими;
Бояра‑та хвалятся поместьями,
Они хвалятся вотчинами.
Один только не хвалится Данила Денисьевич,
Тут возговорит сам Володимир‑князь:
«Ой ты гой еси, Данилушка Денисьевич!
Еще что ты у меня ничем не хвалишься?
Али нечем те похвалитися?
Али нету у тебя золотой казны?
Али нету у тебя молодой жены?
Али нету у тебя платья светного?»
Ответ держит Данила Денисьевич:
«Уж ты батюшка наш, Володимир‑князь!
Есть у меня золота казна,
Еще есть у меня молода жена,
Еще есть у меня и платье светное;
Нешто так я это призадумался».
Тут пошел Данила с широка двора.
Тут возговорит сам Володимир‑князь:
«Ох вы гой есте, мои князья‑бояра!
Уж вы все у меня переженены,
Только я один холост хожу,
Вы ищите мне невестушку хорошую,
Вы хорошую и пригожую,
Чтоб лицом красна и умом сверстна:
Чтоб умела русскую грамоту
И четью‑петью церковному,
Чтобы было кого назвать вам матушкой,
Величать бы государыней».
Из‑за левой было из‑за сторонушки
Тут возговорит Мишатычка Путятин сын:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Много я езжал по иным землям,
Много видал я королевишен,
Много видал и из ума пытал:
Котора лицом красна – умом не сверстна,
Котора умом сверстна – лицом не красна.
Не нахаживал я такой красавицы,
Не видывал я эдакой пригожицы.
У того ли у Данилы у Денисьича,
Еще та ли Василиса Никулична:
И лицом она красна, и умом сверстна,
И русскую умеет больно грамоту;
И четью‑петью горазда церковному;
Еще было бы кого назвать нам матушкой,
Величать нам государыней!»
Это слово больно князю не показалося,
Володимиру словечко не полюбилося.
Тут возговорит сам батюшка Володимир‑князь:
«Еще где это видано, где слыхано:
От живого мужа жену отнять!»
Приказал Мишатычку казнить‑вешати.
А Мишатычка Путятин приметлив был,
На иную на сторону перекинулся:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Погоди меня скоро казнить‑вешати,
Прикажи, государь, слово молвити».
Приказал ему Володимир слово молвити:
«Мы Данилушку пошлем во чисто поле,
Во те ли луга Леванидовы,
Мы ко ключику пошлем ко гремячему.
Велим пымать птичку белогорлицу,
Принести ее к обеду княженецкому;
Что еще убить ему льва лютого,
Принести его к обеду княженецкому».
Это слово князю больно показалося,
Володимиру словечко полюбилося.
Тут возговорит старой казак,
Старой казак Илья Муромец:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Изведешь ты ясного сокола –
Не пымать тебе белой лебеди!»
Это слово князю не показалося,
Посадил Илью Муромца во погреб.
Садился сам во золот стул,
Он писал ярлыки скорописные,
Посылал их с Мишатычкой в Чернигов‑град.
Тут поехал Мишатычка в Чернигов‑град
Прямо ко двору ко Данилину и ко терему Василисину,
На двор‑ат въезжает безопасочно,
Во палатушку входит безобсылочно.
Тут возговорит Василиса Никулична:
«Ты невежа, ты невежа, неотецкий сын!
Для чего ты, невежа, эдак делаешь:
Ты на двор‑ат въезжаешь безопасочно,
В палатушку входишь безобсылочно?»
Ответ держит Мишатычка Путятин сын:
«Ох ты гой еси, Василиса Никулична!
Не своей я волей к вам в гости зашел,
Прислал меня сам батюшка Володимир‑князь
Со теми ярлыками скорописными».
Положил ярлычки, сам вон пошел.
Стала Василиса ярлыки пересматривать:
Заливалася она горючими слезьми.
Скидывала с себя платье светное,
Надевает на себя платье молодецкое,
Села на добра коня, поехала во чисто поле
Искать мила дружка своего Данилушка.
Нашла она Данилу свет Денисьича;
Возговорит ему таково слово:
«Ты надежинька, надежа, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данила Денисьевич!
Что останное нам с тобой свиданьице!
Поедем‑ка с тобою к широку двору».
Тут возговорит Данила Денисьевич:
«Ох ты гой еси, Василисушка Никулична!
Погуляем‑ка в остатки по чисту полю,
Побьем с тобой гуськов да лебедушек!»
Погулямши, поехали к широку двору.
Возговорит Данила свет Денисьевич:
«Внеси‑ка мне малой колчан каленых стрел».
Несет она большой колчан каленых стрел,
Возговорит Данилушка Денисьевич:
«Ты невежа, ты невежа, неотецка дочь!
Чего ради, ты, невежа, ослушаешься?
Аль не чаешь над собою большего?»
Василисушка на это не прогневалась,
И возговорит ему таково слово:
«Ты надежинька, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данилушка Денисьевич!
Лишняя стрелочка тебе пригодится
Пойдет она ни по князе, ни по барине,
А по свым брате богатыре».
Поехал Данила во чисто поле,
Что во те луга Леванидовы,
Что ко ключику ко гремячему,
И к колодезю приехал ко студеному.
Берет Данила трубоньку подзорную
Глядит ко городу ко Киеву:
Не белы снеги забелелися,
Не черные грязи зачернелися.
Забелелася, зачернелася сила русская
На того ли на Данилу на Денисьича.
Тут заплакал Данила горючьми слезьми,
Возговорит он таково слово:
«Знать, гораздо я князю стал ненадобен,
Знать, Володимиру не слуга я был!»
Берет Данила саблю боёвую,
Прирубил Денисьич силу русскую.
Погодя того времечко манешенько,
Берет Данила трубочку подзорную,
Глядит ко городу ко Киеву:
Не два слона в чистым поле слонятся,
Не два сыры дуба шатаются:
Слонятся‑шатаются два богатыря
На того ли на Данилу на Денисьича:
Его родной брат Никита Денисьевич
И названый брат Добрыня Никитинич.
Тут заплакал Данила горючьми слезьми:
«Уж и в правду, знать, на меня Господь прогневался,
Володимир‑князь на удалого осердился!»
Тут возговорит Данила Денисьевич:
«Еще где это слыхано, где видано:
Брат на брата со боём идет?»
Берет Данила сво востро копье,
Тупым концом втыкат во сыру землю,
А на острый конец сам упал;
Спорол себе Данила груди белыя,
Покрыл себе Денисьич очи ясныя.
Подъезжали к нему два богатыря,
Заплакали об нем горючьми слезьми.
Поплакамши, назад воротилися,
Сказали князю Володимиру:
«Не стало Данилы,
Что того ли удалого Денисьича!»
Тут собирает Володимир поезд‑ат,
Садился в колясочку во золоту,
Поехали ко городу Чернигову.
Приехали ко двору ко Данилину;
Восходят во терем Василисин‑ат.
Целовал ее Володимир во сахарные уста.
Возговорит Василиса Никулична:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь,
Не целуй меня в уста во кровавы,
Без мово друга Данилы Денисьича».
Тут возговорит Володимир‑князь:
«Ох ты гой еси, Василиса Никулична!
Наряжайся ты в платье светное,
В платье светное, подвенечное».
Наряжалась она в платье светное,
Взяла с собой булатный нож.
Поехали ко городу ко Киеву.
Поверсталися супротив лугов Леванидовых;
Тут возговорит Василиса Никулична:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Пусти меня проститься с милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьичем».
Посылал он с ней двух богатырей.
Подходила Василиса ко милу дружку,
Поклонилась она Даниле Денисьичу:
Поклонилась она, да восклонилася,
Возговорит она двум богатырям:
«Ох вы гой есте, мои вы два богатыря!
Вы подите, скажите князю Володимиру,
Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,
По чисту полю со милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьичем».
Берет Василиса свой булатный нож,
Спорола себе Василисушка груди белые,
Покрыла себе Василиса очи ясные.
Заплакали по ней два богатыря.
Пошли они ко князю Володимиру:
«Уж ты батюшка, Володимир‑князь!
Не стало нашей матушки Василисы Никуличны,
Перед смертью она нам промолвила:
„Ох вы гой есте, мои два богатыря!
Вы подите, скажите князю Володимиру,
Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,
По чисту полю со милым дружком,
Со тем ли Данилой Денисьичем"».
Приехал Володимир во Киев‑град,
Выпущал Илью Муромца из погреба,
Целовал его в головку, во темечко:
«Правду сказал ты, старой казак,
Старой казак Илья Муромец!»
Жаловал его шубой соболиною,
А Мишатке пожаловал смолы котел.



Источник: Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 3. С. 32-38.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:52



Данило Ловчанин.


Былина о Даниле Ловчанине относится к той же эпохе и отражает тот же круг представлений, что и былина о Сухмане. Вместе с тем она, в дошедшей до нас форме, несомненно более поздняя. Конфликт здесь носит тот же характер, что и в былине о Сухмане, образ Владимира подвержен в ней дальнейшему осуждению: Владимир представлен прямым негодяем и преступником.
Как большинство былин этого времени, и данная былина не имеет широкого распространения. Одна запись была сделана на Печоре, по две — на Белом море, на Мезени и в Поволжье; семь записей было сделано А. Д. Григорьевым на реке Кулое. Шесть из них представляют особую редакцию: в них трагизм основного конфликта смягчен. Данило благополучно выполняет страшное поручение Владимира. В своем стремлении погубить Данилу Владимир здесь терпит неудачу. Эту редакцию мы должны рассматривать как местное отклонение. Идейно-художественное содержание снижено, трагический конфликт избегнут. Все шесть текстов стоят между собой в непосредственной связи. Таким образом, несмотря на относительную частоту именно этой версии (6 из 19), мы не можем придавать ей решающего значения. На Тереке было записано пять текстов, частично в полуразрушенном состоянии.
Бросается в глаза отсутствие этой былины в наиболее богатых былинами краях — на Онеге и на Пинеге. При хорошей обследованности этих районов можно предполагать, что ее там и не было и что былина о Даниле Ловчанине не имела общерусского, повсеместного распространения.
В литературе о «Даниле Ловчанине» высказывались самые противоречивые и несовместимые догадки. Если верить этим догадкам, то Владимир данной былины — это либо библейский Давид, либо Батый, отчасти Грозный. Былина якобы заимствовала свое содержание частично из библии, частично — из древнерусской повести, частично — из событий семейной жизни Грозного или из сказки. Несостоятельность всех этих мнений, очевидная сама по себе, становится еще более очевидной, если рассмотреть былину как цельный идейно-художественный замысел.* Высокую оценку художественных достоинств этой былины дал Н. Г. Чернышевский. Чтобы иллюстрировать на русском материале свое положение о том, что в эпической народной поэзии «прелесть содержания и художественная полнота формы одинаково совершенны в этих превосходных песнях», он подробно передает содержание былины о Даниле Ловчанине.
Былина начинается с того, что на пиру Владимир выражает желание жениться. Такое начало отнюдь не предвещает трагического конца. Намерения Владимира первоначально как будто самые честные. Это начало напоминает нам былину о Дунае, где Владимир также выражает желание вступить в брак. В обеих былинах Владимир требует, чтобы богатыри отыскали ему невесту.
Внешне требования Владимира весьма похожи на его требования в былине о Дунае и иногда дословно переносятся из нее в новую былину. Но есть и отличия, и эти отличия очень существенны. Они определяются требованиями иной эпохи, иного мировоззрения.
В отличие от былины о Дунае, Владимир хочет взять жену не в чужой земле, а в русской.
Этим былина сразу выдает свое более позднее происхождение сравнительно с былиной о Дунае, где невеста для Владимира должна быть царской крови и иноземкой. В былине о Даниле Ловчанине Владимир требует невесту «хоть из простого житья, не из царского» (Марк. 48).

Вы ищите мне невестушку хорошую,
Вы хорошую и пригожую,
Что лицом крепка и умом сверстна,
Чтоб умела русскую грамоту
И четью-петью церковному,
Чтобы было кого назвать вам матушкой,
Величать бы государыней.
(Кир. III, 32)

Это значит, что Владимир требует невесту православную и русскую, чего никогда, ни в одном случае мы не имеем и по самому замыслу былины не можем иметь в былине о Дунае.
Однако все это благочестие и благолепие — чисто внешнее и показное. За этим «благочестием» кроется полное моральное разложение. Лицом, внешне выражающим и показывающим эту порчу, является советник Владимира и одно из главных действующих лиц былины — Мишата Путятин (Мишата Лазурьевич, Визя Лазурьевич и др.).
Мишата — воплощение наглости и циничности, знающей себе цену и понимающей свою силу. В его образе раскрыто то, что скрыто в образе Владимира. Мишата знает жену для Владимира. Это — жена Данилы Ловчанина. Мишата в точности повторяет описание желаемой невесты, данное Владимиром: она и «лицом красна» и «умом сверстна» и т. д. Но в своем описании ее красоты он идет дальше и к тому, что требует Владимир, от себя подчеркивает ее выдающуюся женскую красоту:

Не нахаживал я такой красавицы,
Не видывал я этакой пригожницы.
(Кир. III, 32)

Владимир не сразу поддается на уговоры Мишаты Путятина. Он ругает его глупым мужиком деревенским, иногда приказывает его казнить. Уговорить Владимира иногда бывает не совсем легко, но ловкий и хитрый Мишата видит Владимира насквозь и знает, как к нему подойти. Чаще Владимир нисколько не возмущается, но выражает только некоторое сомнение:

А можно ли у жива мужа жену отнять?
(Онч. 36)

Мишата «увертлив», он всегда знает, как нужно обращаться с Владимиром, он заранее выговаривает себе, что за его слово Владимир его не повесит, не засадит в яму и не сошлет в ссылку. Он соблазняет его женской красотой и предлагает ему очень легкий способ отделаться от Данилы и овладеть его женой, а именно услать его из Киева с таким поручением, чтобы он никогда не вернулся, то есть попросту убить его, но убить так, чтобы это все же не было похоже на убийство.
Фигура Мишаты весьма знаменательна. Она показывает, что в позднем эпосе Владимир окружен слугами совершенно иного характера, чем состоящие на его службе богатыри. Несмотря на первоначальное возмущение или удивление Владимира, совет Мишаты никогда не отвергается, так как этот совет соответствует внутреннему желанию самого Владимира.
Антагонистами этой былины являются Владимир и Мишата Путятин, с одной стороны, и Данило Ловчанин и его жена — с другой.
Возможно, что «Ловчанин» не представляет собой имени собственного, а указывает на должность Данилы при дворе, хотя прямых указаний на эту должность нет. По всему своему богатырскому облику Данило не столько охотник, сколько воин, но вместе с тем он выступает и как охотник. По совету Мишаты его отсылают на охоту за дичью, но это поручение обставляется так, что оно должно его погубить. Данило отсылается не столько на охоту, сколько на борьбу, на бой со страшными зверями; здесь он должен найти себе смерть.

Мы Данилушку пошлем во чисто поле,
Во те ли луга Леванидовы,
Мы ко ключику пошлем ко гремячему,
Велим поймать птичку белогорлицу,
Принести ее к обеду княженецкому,
Что еще убить ему льва лютого,
Принести его к обеду княженецкому.
(Кир. III, 32)

Обычно опасности этого поручения выражены гораздо резче. Его посылают во службу «дальнюю, невозвративную», велят ему убить «зверя лютого, сивопряного» (т. е. с сивым оперением), «лихошерстного». Звери носят несколько фантастический характер, как незнакомый северному крестьянину лев или кабан («ваканище», «зверище-веприще») или страшный бобер сиволобый, которого надо поймать неводом, как, впрочем, иногда и кабана, и привести его живым. Такой же неопределенный, фантастический характер носит и место, куда отсылается Данило. В большинстве случаев это общеэпический Буян-остров или луга Леванидовы и пр. Данилу посылают на смерть.
Способы, какими это поручение доводится до Данилы, различны, но художественная ценность их не одинакова. В некоторых случаях Данило находится тут же на пиру, и певец не замечает несуразности: Данило слышит, как Мишата захваливает его жену, то есть вся интрига против Данилы плетется в его же присутствии (Кир. III, 28). Другой способ состоит в том, что Данилу вызывают к Владимиру, причем послом является тот же Мишата. На дворе у Данилы он держит себя вызывающе, Данило спешит в Киев, где устраивается второй пир. Это также нельзя признать очень удачным (Марк. 48 и др.). Наконец, наиболее удачным с точки зрения построения сюжета мы должны признать тот случай, когда Данило получает приказание через Мишату: Мишата приезжает на двор к Даниле и передает ему приказ Владимира. Данило едет исполнять его, не заезжая в Киев на вторичный пир.
Однако дело не во внешнем, более или менее удачном ведении повествования, так как суть дела не во внешних событиях, а во внутреннем конфликте.
Двор Данилы Ловчанина представляет собой совершенно иной мир, чем великокняжеский двор Владимира. В лице Данилы Ловчанина мы легко узнаем служилого дворянина середины XVI века, который за землю был обязан военной службой государю. Землей такие дворяне пользовались только до тех пор, пока несли службу. Это не крупные феодалы, а «воинники», составлявшие главные военные кадры государства. «Дворяне нуждались в сильной центральной власти, которая ограждала бы их от посягательств верхов их собственного класса». Как военный герой и как лицо, находящееся в конфликте с «верхами собственного класса» олицетворением которого является Владимир, такой дворянин мог стать героем эпоса. В отличие от героев киевской эпохи, у которых нет ничего, Данило Ловчанин имеет свой двор, где он живет со своей челядью. Данило — идеализированный дворянин, воин, представляющий при дворе Владимира общенародные, антибоярские интересы и потому находящийся в конфликте с Владимиром. Этот в основе своей социальный конфликт в данной былине принимает характер конфликта личного.
Былина вводит нас во внутренние отношения русской семьи. Тут только становится ясным, на какую святыню посягает Владимир. Брак Данилы есть именно такой брак, какой представляется совершенным в народной поэзии. Он крепок и нерушим. В былинах о сватовстве, как мы видели, сватовство, как правило, кончается трагически, так как в нем нет основного: нет почвы для внутреннего единства супругов — они принадлежат разным мирам. Брак же Данилы основан именно на полном единомыслии супругов, которые не только принадлежат друг другу полностью, но представляют собой художественное воплощение той моральной силы, которая с точки зрения народа является идеалом семьи и которая противопоставляется моральному разложению Владимира, знающего только насилие и принуждение, но по существу бессильного. Героями былины становятся оба супруга, так как удар Владимира направлен не только против Данилы, но против союза супругов.
В лице Василисы эпос создал образ героической женщины. Это уже не Марья лебедь белая, соблазняющая Потыка или Ивана Годиновича, — это обыкновенная русская женщина. Сватовство к такой женщине никогда не составляет предмета героического эпоса, ибо оно есть явление самое обыденное. Мы не знаем историю женитьбы Данилы Ловчанина, и певца эта женитьба не интересует. Василиса — героиня не любовно-эпической, а героической эпической песни. Как женщина, она чует беду раньше, чем Данило. Она иногда видит дурные сны. Ее прозорливость сказывается в сцене прощания с мужем при его отправке на опасное поручение. В версии, записанной в селе Павлове Горьковского края, она говорит:

Ты, надежинька, надежа, мой сердечный друг,
Да уж молодой Данило Денисьевич!
Что останное1 нам с тобой свиданьице!
(Кир. III, 32)

Она понимает, что Данилу посылают на смерть из-за нее. Когда он снаряжается в путь и требует, чтобы она подала ему стрелы, она всегда подает ему вдвое больше стрел, чем он требует, — обычно вместо 150 дает ему 300. Данило очень резко ей за это выговаривает, но «Василисушка за это не прогневалась» (Кир. III, 32). «Тут княгинюшка не пообиделась» (Крюк. II, 62). Это говорится даже в тех случаях, когда Данило в сердцах бьет ее по щекам за неповиновение. Она спокойно переносит эту обиду и не оскорбляется, так как понимает, в каком состоянии он находится.
В кулойской традиции Василиса носит черты сказочной царевны и обладает волшебной мудростью. Она дает мужу коня, охотничью собаку и фантастического зверя-ревуна, а иногда также — аркан. Это напоминает нам «охоту» героя волшебных сказок.
Данило не понимает угрожающей ему беды, но позже он вспомнит о стрелах, которые ему давала жена и которых он при прощании не взял: эти стрелы спасли бы его, если бы он ее послушал. Впрочем, в некоторых случаях и Данило понимает, что он оплетен какой-то интригой. С пира, где он получает поручение, он всегда возвращается «не по-старому».

Как повеся-то держит да буйну голову,
Потупя-то держит да очи ясные.
(Онч. 36)

Только в одном случае он говорит жене: «Погубляют меня переметы женские» (Кир. III, 28). В остальном же он озабочен другим, что становится ясным из дальнейшего, а именно потерей расположения Владимира. Его отсылка представляется ему опалой, причина которой, в изображении певцов, ясна жене, но, как правило, неясна ему самому.
Исполнение поручения, данного Владимиром, обычно описывается очень кратко, даже лаконично. Данило всегда убивает страшного зверя и вынимает его сердце и печень, или ловит его в невод, если требовалось доставить его живым. Видно, что не это составляет главное содержание песни. Поручение Владимира может быть отнесено к столь распространенным в фольклоре трудным задачам. Однако в былине задача не только играет совершенно иную роль, чем в дофеодальном эпосе или в сказке, где исполнение ее является условием добычи руки красавицы и при котором герой проявляет весь свой героизм, вызывая восхищение слушателя: в былине «трудная» задача уже превратилась в не столь трудную для героя, так как эпос перерос этот интерес и герой стоит выше подвига поражения чудовищных животных. Исполнив поручение Владимира, Данило «поехал домой он веселехонек» (Марк. 48).
Однако, возвращаясь домой, он совершенно неожиданно для себя видит перед собой «заставу». Путь ему загораживают какие-то люди, которые явно стремятся напасть на него. На него надвигается «сила», которую он иногда высматривает в подзорную трубу.
Для слушателя ясно, что эту силу послал Владимир и что ее ведет Мишата. В народной поэзии обычно разрабатывается только один театр действия. О том, что одновременно происходит в других местах, слушателю предоставляется догадываться. В былине не рассказывается о том, что произошло при дворе Владимира после того, как Данило был отослан. Мы должны представить себе дело так, что Мишата и Владимир, зная богатырский характер Данилы, не уверены в исходе смертоносного поручения. На случай, если бы Даниле действительно удалось убить зверя и вернуться в Киев живым, его подстерегают с превосходящей силой, чтобы его убить без всяких околичностей.
Но то, что уже понимает слушатель, еще не понимает Данило. Сила идет из Киева, это русская сила.

Берет Данила трубыньку подзорную,
Глядит ко городу ко Киеву.
Не белы снеги забелелися,
Не черные грязи зачернелися,
Забелелася, зачернелася сила русская
На того ли на Данилу на Денисьича.
(Кир. III, 32)

Это зрелище надвигающейся на него не иноземной, не татарской силы, а русской, так потрясает Данилу, что он разражается слезами:

Тут заплакал Данила горючьми слезми.
(Кир. III, 32)

О чем плачет Данило? Настоящей причины нападения на него он не знает: он верно служил Владимиру, он пока не допускает мысли о том, что Владимир — подлый изменник. Для него Владимир был и остался знаменем родины. И в его представлении не Владимир виновен, а виновен чем-то он сам. Данило видит себя изгнанным из среды, окружающей Владимира, а значит и отстраненным от службы ему и родине:

Знать, гораздо я князю стал ненадобен,
Знать, Володимиру не слуга я был.
(Кир. III, 32)

Сознание своей ненадобности в том великом деле, которое объединяет героев вокруг Владимира, есть величайшее несчастье, какое может постигнуть героя эпоса. Этим Данило возносится на подлинную героическую высоту. Но этим же выносится приговор Владимиру, который низвергается со своего пьедестала представителя русских государственных интересов.
Данило вступает в бой с высланной против него силой и в первом туре всегда выходит победителем. Этот бой русского с русскими есть первый в истории эпоса предвестник гражданских войн. Характерно, что в войске, высылаемом Владимиром против Данилы, никогда не участвуют истинные киевские богатыри. В средневолжской былине (село Станичное Ульяновской области) оно состоит из бояр, татар и донских казаков (Кир. III, 28), то есть носит ярко выраженный характер. Иногда это «33 молодца» или «30 недругов», то есть просто наемная шайка убийц, предводимых Таракашкой или Мишатой Путятиным. В тех случаях, когда против него высылается большая сила, Даниле обычно не хватает стрел, и тут он вспоминает о прозорливости своей заботливой жены; он падает жертвой насилия. В других случаях он поражает всю шайку, кроме Мишаты, который во время схватки прячется в кустах, а потом убивает Данилу стрелой из засады выстрелом в спину или предательским ударом копья.
Вся эта сцена схватки трактуется довольно разнообразно и всегда обставляется очень яркими деталями.
В одном случае трагизм усугубляется тем, что после того как одержана победа, Данило видит приближающихся к нему Добрыню, его крестового брата, и Никиту Денисьевича, брата родного. Он принимает их за подосланных убийц. Данило мог бы их поразить так же, как он поразил всю высланную против него силу. Однако он этого не делает. Он восклицает:

Еще где это слыхано, где видано,
Брат на брата с боем идет?
(Кир. III, 32)

Бой с братьями для него невозможен. Он окончательно убеждается, что он не нужен Владимиру и Киеву.

Уж и правду, знать, на меня господь прогневался,
Володимир-князь на удалого осердился.
(Там же)

В этом варианте Данило не подвергается убийству, а кончает с собой, бросаясь на копье. Такой конец — личное нововведение певца — и представляет собой исключение.
Добрыня и Никита подъезжают к трупу.

Подъезжали к нему два богатыря,
Заплакали о нем горючими слезами,
Поплакамши, назад воротилися,
Сказали князю Володимиру: «Не стало Данилы,
Что того ли удалого Денисьича!»
(Там же)

Обычно, однако, Данило падает от предательской руки Мишаты, который и приносит Владимиру известие о его смерти.
Владимир может теперь воспользоваться плодами своего преступления и всегда делает это с величайшим нетерпением и поспешностью.
Героем повествования становится теперь вдова Данилы, Василиса (Авдотья, Настасья) Никулична. Она теперь полностью в руках Владимира. Он немедленно снаряжает сватов, целый «поезд», и дает ей знать, «чтобы скорей она шла, чтоб не медлила», или он даже сам едет за ней в золотой колясочке.
Василиса всегда знает, что ей делать, как поступить. В ее решимости нет ни тени колебаний.

Она отстраняет нетерпеливые притязания Владимира:

Уж ты, батюшка Володимир-князь!
Не целуй меня в уста во кровавы
Без мово друга Данилы Денисьевича!
(Кир. III, 32)

По буквальному тексту былины кровавыми здесь названы уста Василисы. Между тем кровавыми здесь несомненно представляются губы Владимира — страшный символ, свидетельствующий об огромной поэтической силе певца. Ни в одном варианте, кроме данного (из села Павлова), эта деталь не встречается.
Василиса иногда притворно соглашается на предложение Владимира, но решение ее уже принято: «Взяла с собой булатный нож». Приводит ли ее Мишата в Киев, приезжает ли за ней сам Владимир, она во всех случаях просит отсрочку, чтобы попрощаться с телом мужа. Мы в песнях видим описание трупа с застывшими глазами, видим мастеров, которые делают гробницу, видим, как тело предают земле. У М. С. Крюковой Василиса надевает венчальное платье, то самое, в котором она венчалась с Данилой. Владимир отвозит ее в карете на кладбище. У А. М. Крюковой она одна разыскивает в поле брошенное тело Данилы и причитает над ним. Этот высокопоэтический плач перекликается с поэзией надгробных причитаний.
Конец следует немедленно, без излишней эпической распространенности. Над трупом мужа Василиса бросается на нож или на то самое копье, которым был убит Данило.

Да и пала она да на сыру землю,
Да и пала она да не восстала же,
Подкололася на два ножа булатные.
(Григ. III, 72)

В большинстве случаев песня этим кончается. В некоторых случаях Василиса просит похоронить ее в одной могиле с Данилой, их хоронят в одном гробу. В печорской былине она просит об этом потому, что

А больша-де у нас заповедь клажона:
А который-де помрет, дак тут другой лягет.
(Онч. 36)

Это — явное занесение из былины о Потыке, но занесение не случайное. Использованный мотив подвергся переработке. Там заповедь о совместном похоронении служит средством, чтобы извести мужа, здесь же жена просит похоронить ее вместе с мужем, потому что она не мыслит разлуки с ним даже после смерти.
Логика повествования требовала бы, чтобы Владимир и Мишата понесли кару. В некоторых случаях Владимир действительно приказывает казнить Мишату — повесить его или сварить в смоле (Кир. III, 32; Онч. 36), но сам он остается безнаказанным. Этим только еще резче подчеркивается его осуждение со стороны народа: Владимира казнить некому. Зло торжествует. Весь смысл былины состоит в том, что это торжество вызывает нравственное возмущение, подчеркивает необходимость наказания, уничтожения, казни Владимира. Так народная поэзия, поющая о гибели героя и торжестве его врага, выносит приговор Владимиру и возносит погубленного им героя.
В борьбе с Владимиром Сухман, в некоторых случаях и Данило Ловчанин, а также всегда его жена, кончают самоубийством. Это значит, что они предпочитают умереть, чем служить Владимиру. Враг силен, но ему не сдаются и уходят из жизни. Такое самоубийство должно быть признано героическим. Враг торжествует победу. Но победа эта неполная и временная. Победа показывает обреченность врага и правоту и силу героев, которым принадлежит будущее.

Орест Миллер (Илья Муром., стр. 619—626, 646—648) отмечает поздний характер былины. Однако это не мешает ему видеть во Владимире данной былины солнце, только не сияющее, ласковое, а «жгучее, злобное, палящее» (стр. 647). Пассивную месть Настасьи он противопоставляет активной мести Кримгильды и отдает в этом отношении предпочтение немецкому эпосу перед русским, не понимая подлинного величия женского образа былины. М. Халанский (Великорусск. былины, стр. 80 и сл.) сопоставил нашу былину с «Повестью о приходе Батыевой рати на Рязань». В этой повести Батый требует себе жену посла рязанского князя Феодора Юрьевича. За отказ он его убивает. При известии об этом жена посла Евпраксия вместе с ребенком бросается с терема. Как мы видим, эта героическая повесть не имеет ничего общего с былиной. Повесть — литературный памятник борьбы с татарщиной, в былине же о Даниле Ловчанине татары вообще не фигурируют. Всев. Миллер (Очерки, I, стр. 158) сопоставляет нашу былину с библейским сказанием о царе. Давиде, отсылающем на войну Урию, чтобы овладеть его женой Вирсавией. В более поздней работе Всев. Миллер поддержал и развил теорию Халанского. (Там же, стр. 316 и сл.) Еще позднее Всев. Миллер (Очерки, II, стр. 27—30) возводил Мишату к тысяцкому и советнику Святополка II, Путяте Вышатичу, весьма непопулярному в среде киевской «черни». В 1113 году его двор был разграблен возмущенным народом. Не говоря уже о том, что убиение исторического Путяты народом ни с какой стороны не похоже на казнь эпического Мишаты Владимиром (которая в песне производится лишь в очень редких случаях), изучение былины как целого показывает, что она не могла сложиться в XII веке; она должна была сложиться много позднее. Борис Соколов (Исторические элементы в былине о Даниле Ловчанине. — «Русск. филологич. вестн.», 1910, XVI) сближает Владимира нашей былины с Грозным. Опала на Данилу сопоставляется с опалой на бояр, хотя Данила Ловчанин и не боярин. Сюжет былины будто бы отражает женитьбу Грозного на вдове Василисе Мелентьевой, муж которой был убит опричником, а также брак с Марьей Долгорукой, казненной Грозным на другой день после брака. Образ Василисы Никуличны будто бы возник из смешения образов двух жен Грозного с придачей ей эпического отчества Никуличны. Точно так же, путем смешения, возник образ Мишаты. В нем будто бы отражен, с одной стороны, дьяк Меньшик Путята, советник Василия III и молодого Ивана IV, а с другой — Малюта Скуратов. Указывается также влияние сказки (поручение убить опасного зверя). Все остальное в былине — эпические «формулы».

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 13:55



Данило Ловчанин
Герой русской былины, погибший по вине Владимира: князь захотел жениться на Василисе – жене Ловчанина и чтобы заполучить ее, отправил Данилу на верную смерть. Василиса Никулична не пожелала покориться коварному князю и убила себя.

Ловчанин – представитель служилого дворянства XVI столетия. Возможно, его фамилия не является именем собственным, а указывает на должность охотника при дворе князя. По своему богатырскому облику Данило не столько охотник, сколько воин, хотя и убивает страшного зверя.

М. Халанский сопоставил эту былину с «Повестью о приходе Батыевой рати на Рязань». В ней Батый требует себе жену посла рязанского князя Феодора Юрьевича, за отказ он его убивает. При известии об этом жена посла Евпраксия вместе с ребенком бросается с терема. Хотя в былине нет ни Батыя, ни Рязани, определенное родство сюжетов налицо. Всев. Милер сопоставил былину о Ловчанине с библейской историей Давида и Вирсавии, в которой царь Давид отсылает на войну Урию с целью завладеть его женой. Ряд исследователей видит в этой былине отголоски времен Ивана Грозного, а в образе Владимира – самого царя Ивана Васильевича.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:22

Мифы, легенды.




Чернобог.

Чернобог – Чёрный Бог, Чернобоже, Темновит (Тёмный Витязь). Полная противоположность светлому богу Роду. Хозяин мира тёмной Нави, Пекла, подземного мира. Сынами и дочерьми Чернобога являются Вий или Ний, Волх, Усыня, Дубыня. Во всех легендах, песнях и сказаниях предстаёт как некая чёрная сущность, враг светлых богов и повелитель всех воинств злого загробного мира, подземного царства, пекла, пекельного мира. Кроме того, Чернобога называют Чёрным Змеем и всех его сыновей, дочерей, а также потомков называют Змеевичами или Змиевичами. Так Вия называют Вием Змиевичем. Считается, что после христианизации Руси образ Чернобога перешёл на святого Касьяна, который является причиной различных бедствий.
Днём Чернобога традиционно считается понедельник, который также называли, как первенец, злодень, злыдень. В этот день не рекомендуется начинать никаких новых дел. В древней Руси понедельник являлся днём публичной расправы, наказания или казни за какие-либо преступления. Символом Чернобога является череп животного или человека. Чёрный конь, коршун, орех и бук, цифра единица (1) и кол, планета Сатурн также являются символами этого Бога Нави.
Мир всегда делился, делится и будет делится на чёрное и белое, добро и зло. Эти силы должны существовать всегда и поддерживать себя в гармонии, так что Чернобог является неотъемлемой частью мира, одним из тех законов без которых невозможно существование. Белбог и Чернобог неразрывно связаны навеки.
Славянские народы представляют этого Бога как воина, закованного в крепкую броню (Тёмный Витязь), который исполняет на земле карающие функции. Он управляет загробным миром и Пеклом, судит грешников. Однако не стоит путать его с христианским Дьяволом. Если Дьявол это абсолютное зло в идеальном своём воплощении, то Чернобог является одним из главных богов мироздания и может даже помогать в определённых случаях, например, если это связано с войной, битвами. Славяне, чествуя богов на пирах, обязательно упоминали имя Чернобога, как одного из своих небесных родителей. Не даром Белбог и Чернобог являются родными братьями и делают одно дело на небесах. По поверьям всеми преуспеваниями заправляет Белбог, а несчастьями Чернобог, поэтому, что бы несчастий было меньше и Темновит отводил оные от человека, его обязательно чествовали как одного из Вышних Богов. Это может быть поначалу непонятно - как тёмное существо может быть полезно человеку и не являться для него абсолютным злом? Для этого стоит привести обычную аналогию и всё встанет на свои места. К примеру, представьте себе начальника тюрьмы. Нельзя считать, что начальник тюрьмы - это обязательно злой и отвратительный человек. Чаще бывает наоборот. Человек делает свою работу, так же, как и Чернобог занимается своим делом. Если уж подойти совсем философски к этому вопросу, то выходит, что не начальник подземной тюрьмы злодей, а злодеи те, кто в этих тюрьмах сидят, то есть мы.
Храмы Чернобогу делали из чёрного камня. Внутри стоял кумир чёрного бога, который также окрашивали в чёрный цвет, с посеребренными усами. Жертвенник возле кумира нередко обагрялся жертвенной кровью животных или захваченных в плен врагов. Храмы и капища обносились острыми кольями, на которые водружались жертвенные черепа. Упоминания о Чернобоге у славян есть во многих источниках. К примеру, об этом божестве говорили в своих писаниях Гельмольд в «Славянской Хронике», автор «Истории Каменской епархии» XVII века, Пётр Альбин в «Миснейской хронике» 1590 г, этнограф Абрахам Френцель 1696 г, Аль-Масуди в 10 веке и др. Последний писал так: “«… в нем (здании на черной горе) они (Славяне) имели большого кумира в образе человека, представленного в виде старика с кривой палкой в руке, которой он двигает кости мертвецов. Под правой ногой находятся изображения разнородных муравьев, а под левой — пречерных воронов, черных крыльев и других, а также изображения странных хабашцев и занджцев (т.е. абиссинцев)” .
Праздник Чернобога-Темновита традиционно отмечается 29 февраля. В полночь с 29 февраля на 1 марта разбивают куриные яйца. По поверьям славян это единственный день в году, когда Чернобог смертен. Смерть его находится в яйце, и только раздавив или разбив его можно было одолеть тёмного Бога.
Символ или руна Чернобога выглядит так. Это перевернутая Руна мира или перевёрнутый символ Белбога Рода:


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:28




Лель

Лель или Лелья, Лельо, Любич, в мифологии древних славян бог любовной страсти. О Леле - этом веселом, легкомысленном боге страсти - до сих пор напоминает слово «лелеять», то есть нежить, любить. Он сын богини красоты и любви Лады, а красота, естественно, рождает страсть. Особенно ярко это чувство вспыхивало весной и в Купальскую ночь. Изображался Лель в виде златовласого, как и мать, крылатого младенца: ведь любовь свободна и неуловима. Лель метал из рук искры: ведь страсть - это пламенная, жаркая любовь! В славянской мифологии Лель тот же бог, что и греческий Эрос или римский Амур. Только античные боги поражают сердца людей стрелами, а Лель возжигал их своим ярым пламенем.
Священной птицей его считался аист. Другое название этой птицы в некоторых славянских языках - лелека. В связи с Лелем почитались и журавли, и жаворонки - символы весны.

Во времена незапамятные жил на свете среброволосый пастушок. Его отец и мать так любили друг друга, что нарекли первенца именем бога любовной страсти - Лель. Паренек красиво играл на дудочке, и зачарованный этой игрою небесный Лель подарил тезке волшебную свирель из тростника. Под звуки этой свирели танцевали даже дикие звери, деревья и цветы водили хороводы, а птицы подпевали божественной игре Леля.
И вот полюбила пастушка красавица Светана. Но как она ни пыталась разжечь страсть в его сердце, все было напрасно: Лель будто навеки увлекся своей волшебной властью над природой и не обращал на Светану никакого внимания. И тогда разгневанная красавица подстерегла миг, когда Лель, притомленный полдневным зноем, задремал в березняке, и незаметно унесла от него волшебную свирель. Унесла, а вечером сожгла на костре - в надежде, что непокорный пастушок теперь-то ее наконец полюбит.
Но Светана ошиблась. Не найдя своей свирели, Лель впал в глубокую грусть, затосковал, а осенью и вовсе угас, как свеча. Похоронили его на речном берегу, и вскоре вокруг могилы вырос тростник. Он печально пел под ветром, а небесные птицы ему подпевали.
С той поры все пастухи искусно играют на свирелях из тростника, но редко бывают счастливы в любви...

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:35



Берегиня

Некоторые понятия славянской мифологии восходят к такой глубокой древности, что трудно и даже порою невозможно определить, как и почему они стали называться именно так и какую роль играли в жизни наших предков. Это некие безликие силы: берегини, упыри, навьи. Возможно, между ними даже не было четкого разграничения на благодетельных и вредоносных, они почитались с одинаковым рвением.
Постепенно формировались более четкие образы богов и богинь, приобретая конкретный облик. Поклонение берегиням стало сочетаться с поклонением Роду и Мокоши - покровителям плодородия.
Древние славяне полагали, что Берегиня - это великая богиня, породившая все сущее. Ее повсюду сопровождают светозарные всадники, олицетворяющие солнце. К ней особенно часто обращались в период созревания хлебов - это указывает на принадлежность богини к верховным покровителям человеческого рода.

Некоторые ученые считают, что название «берегиня» сходно с именем громовержца Перуна и со старославянским словом «прегыня» - «холм, поросший лесом». В свою очередь, это слово родственно слову «брег», «берер». А ведь ритуалы по вызыванию, заклинанию берегинь свершались обычно на возвышенных, холмистых берегах рек.

Пожалуй, не менее значимо здесь слово «оберег». Ведь великая богиня должна была оберегать созданных ею людей!
Постепенно наши предки уверовали, что берегинь живет на свете множество, обитают они в лесах. Культ великой Берегини был представлен березой - воплощением небесного сияния, света, поэтому со временем именно береза стала особо почитаться на «русалиях»: древних языческих празднествах в честь берегинь - лесных русалок.
Согласно народным поверьям, в берегинь обращались просватанные невесты, умершие до свадьбы. Например, те девушки, которые покончили с собой из-за измены коварного жениха. Этим они отличались от русалок-водяний, которые всегда живут в воде, там и рождаются. На Русальной, или Троицкой, неделе, в пору цветения ржи, берегини появлялись с того света: выходили из-под земли, спускались с небес по березовым ветвям, выныривали из рек и озер. Они расчесывали свои длинные зеленые косы, сидя на бережку и глядясь в темные воды, качались на березках, плели венки, кувыркались в зеленой ржи, водили хороводы и заманивали к себе молодых красавцев. Каждый парень был для берегини утраченным женихом, и многих они свели с ума своей красотой и жестокостью.
Но вот заканчивалась неделя плясок, хороводов - и берегини покидали землю, чтобы опять вернуться на тот свет. В день Ивана Купалы люди устраивали им проводы: веселились, надевали маски животных, играли на гуслях, прыгали через костры.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:38



Сирин

Сирин, в славянской мифологии одна из райских птиц, даже самое ее название созвучно с названием рая: Ирий. Однако это мифическое создание отнюдь не светлые Алконост и Гамаюн.

Сирин - темная птица, темная сила, посланница властелина подземного мира. От головы до пояса Сирин - женщина несравненной красоты, от пояса же - птица.

Кто послушает ее голос, забывает обо всем на свете, но скоро обрекается на беды и несчастья, а то и умирает, причем нет сил, чтобы заставить его не слушать голос Сирин. А голос этот - истинное блаженство!

Один дровосек во время сильной бури спас дитя птицедевы Сирин. В награду Сирин предложила исполнить любое его желание.
- Хочу видеть то, что ярче солнца и чего не видел никто на земле, - пожелал дровосек.
- Остерегайся впредь подобных желаний, - сказала Сирин. - Не все дозволено увидеть человеку, а на смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь. Но что обещано, будет исполнено.
Не успев моргнуть, дровосек увидел себя в огромной пещере, где горело множество свечей. Время от времени кто-то невидимый гасил ту или другую свечу.
- Что это? - спросил дровосек.
- Это жизни. Горит свеча - жив человек. Ну а погаснет...
- Хочу видеть гасящего! - потребовал дровосек.
- Подумай, человече, прежде чем просить неведомо что, - сказала Сирин. - Я могу тебя озолотить, могу показать красоты всего света. В моей власти сделать тебя владыкою над людьми. Трижды подумай!
Но дровосек был упрям и потому повторил свое желание:
- Хочу видеть гасящего!

Через миг он очутился в непроглядной темноте и наконец понял, что ослеп. Так сбылось страшное пророчество птицы Сирин: «На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь!»

Долго горевал дровосек, став слепым. Но нет худа без добра: довольно скоро он обрел себе и пропитание, и уважение односельчан тем, что начал врачевать наложением рук, а также предсказывать будущее. Случалось, он отвращал людей от дурных деяний, которые те замышляли, или говорил охотнику и рыболову:
- Оставайся завтра дома. Все равно добыча от тебя уйдет, а вот на чужой самострел нарвешься, либо лодка твоя на крутой волне перевернется.
Сначала люди ему не верили, но потом убедились в правоте его пророчеств. Однако более всего трепетали те, кого он призывал к себе негаданно-нежданно и предупреждал:
- Приуготовьтесь к похоронам. Послезавтра ваш Агафон отойдет к праотцам. Предупреждения эти сбывались неукоснительно. А если кто-то отваживался спросить слепого дровосека, от кого он узнает о скором бедствии, тот ответствовал загадочно:
- Я вижу гасящего.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:47



Вельва

Вельва, Вёльва, Вала или Спакуна (др.-сканд. Völva, Vala, Spákona) — в скандинавской мифологии провидица; о существовании у древних германцев женщин-пророчиц, почитаемых как божество, упоминает римский историк Тацит.

Старшая Эдда
В «Старшей Эдде» устами вёльвы передается рассказ о происхождении богов и грядущем конце мира («Прорицание вёльвы»). Вся песнь вложена в уста вёльвы, которая вещает, выполняя просьбу Одина, причём она то говорит о себе в первом лице («великанов я помню» и т. п.), то в третьем («помнит войну она» и т. п.). Такое чередование встречается в древнеисландских песнях.

Прорицание Вельвы
«Прорицание Вёльвы» — самая знаменитая из песен «Старшей Эдды». Она содержит картину истории мира от сотворения и золотого века (то есть того, что Вёльва «помнит» или «видела») до его трагического конца — так называемой «гибели богов» — и второго рождения, которое должно быть торжеством мира и справедливости (то есть того, что Вёльва «видит»). Песнь представляет собой богатейшую и единственную в своем роде сокровищницу мифологических сведений.

Старшая Эдда
Прорицание вёльвы

Внимайте мне все
священные роды,
великие с малыми
Хеймдалля дети!
Один, ты хочешь,
чтоб я рассказала
о прошлом всех сущих,
о древнем, что помню.
2

Великанов я помню,
рожденных до века,
породили меня они
в давние годы;
помню девять миров
и девять корней
и древо предела,
еще не проросшее.

3

В начале времен,
когда жил Имир,
не было в мире
ни песка, ни моря,
земли еще не было
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла.

4

Пока сыны Бора,
Мидгард создавшие
великолепный,
земли не подняли,
солнце с юга
на камни светило,
росли на земле
зеленые травы.

5

Солнце, друг месяца,
правую руку
до края небес
простирало с юга;
солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
месяц не ведал
мощи своей.

6

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные,
ночь назвали
и отпрыскам ночи -
вечеру, утру
и дня середине -
прозвище дали,
чтоб время исчислить.

7

Встретились асы
на Идавёлль-поле,
капища стали
высокие строить,
сил не жалели,
ковали сокровища,
создали клещи,
орудья готовили.

8

На лугу, веселясь,
в тавлеи играли,
все у них было
только из золота,-
пока не явились
три великанши,
могучие девы
из Ётунхейма.

9

Тогда сели боги
на троны могущества
И совещаться
стали священные:
кто должен племя
карликов сделать
из Бримира крови
И кости Блаина.

10

Мотсогнир старшим
из племени карликов
назван тогда был,
а Дурин - вторым;
карлики много
из глины слепили
подобий людских,
как Дурин велел.
11

Нии и Ниди,
Нордри и Судри,
Аустри и Вестри,
Альтиов, Двалин,
Бивёр и Бавёр,
Бёмбур, Нори,
Ан и Анар,
Аи, Мьёдвитнир,
12

Гандальв и Вейг,
Виндальв, Траин,
Текк и Торин,
Трор, Вит и Лит,
Нар и Нюрад -
вот я карликов -
Регин и Радсвинн
всех назвала.
13

Фили и Кили,
Фундин, Нали,
Хефти, Вили,
Ханар, Свиор,
Фрар и Хорнбори,
Фрег и Лони,
Аурванг, Яри,
Эйкинскьяльди.

14

Еще надо карликов
Двалина войска
роду людскому
назвать до Ловара;
они появились
из камня земли,
пришли через топь
на поле песчаное.

15

Это был Драупнир
и Дольгтрасир с ним,
Хар и Хаугспори,
Хлеванг и Глои,
Дори и Ори,
Дув и Андвари,
Скирвир, Вирвир,
Скафинн и Аи,

16

Альв и Ингви,
Эйкинскьяльди,
Фьялар и Фрости,
Финн и Гиннар;
перечень этот
предков Ловара
вечно пребудет,
пока люди живы.

17

И трое пришло
из этого рода
асов благих
и могучих к морю,
бессильных увидели
на берегу
Аска и Эмблу,
судьбы не имевших.

18

Они не дышали,
в них не было духа,
румянца на лицах,
тепла и голоса;
дал Один дыханье,
а Хёнир - дух,
а Лодур - тепло
и лицам румянец.

19

Ясень я знаю
по имени Иггдрасиль,
древо, омытое
влагою мутной;
росы с него
на долы нисходят;
над источником Урд
зеленеет он вечно.

20

Мудрые девы
оттуда возникли,
три из ключа
под древом высоким;
Урд имя первой,
вторая Верданди,-
резали руны,-
Скульд имя третьей;
судьбы судили,
жизнь выбирали
детям людей,
жребий готовят.

21

Помнит войну она
первую в мире:
Гулльвейг погибла,
пронзенная копьями,
жгло ее пламя
в чертоге Одина,
трижды сожгли ее,
трижды рожденную,
и все же она
доселе живет.

22

Хейд ее называли,
в домах встречая,-
вещей колдуньей,-
творила волшбу
жезлом колдовским;
умы покорялись
ее чародейству
злым женам на радость.

23

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
стали священные:
стерпят ли асы
обиду без выкупа
иль боги в отмщенье
выкуп возьмут.

24

В войско метнул
Один копье,
это тоже свершилось
в дни первой войны;
рухнули стены
крепости асов,
ваны в битве
врагов побеждали.

25

Тогда сели боги
на троны могущества
и совещаться
священные стали:
кто небосвод
сгубить покусился
и Ода жену
отдать великанам?

26

Разгневанный Тор
один начал битву -
не усидит он,
узнав о подобном! -
крепкие были
попраны клятвы,
тот договор,
что досель соблюдался.

27

Знает она,
что Хеймдалля слух
спрятан под древом,
до неба встающим;
видит, что мутный
течет водопад
с залога Владыки,-
довольно ли вам этого?

28

Она колдовала
тайно однажды,
когда князь асов
в глаза посмотрел ей:
"Что меня вопрошать?
Зачем испытывать?
Знаю я, Один,
где глаз твой спрятан:
скрыт он в источнике
славном Мимира!"
Каждое утро
Мимир пьет мед
с залога Владыки -
довольно ли вам этого?

29

Один ей дал
ожерелья и кольца,
взамен получил
с волшбой прорицанья,-
сквозь все миры
взор ее проникал.

30

Валькирий видала
из дальних земель,
готовых спешить
к племени готов;
Скульд со щитом,
Скёгуль другая,
Гунн, Хильд и Гёндуль
и Гейрскёгуль.
Вот перечислены
девы Одина,
любо скакать им
повсюду, валькириям.

31

Видала, как Бальдр,
бог окровавленный,
Одина сын,
смерть свою принял:
стройный над полем
стоял, возвышаясь,
тонкий, прекрасный
омелы побег.

32

Стал тот побег,
тонкий и стройный,
оружьем губительным,
Хёд его бросил.
У Бальдра вскоре
брат народился,-
ночь проживя,
он начал сражаться.

33

Ладоней не мыл он,
волос не чесал,
пока не убил
Бальдра убийцу;
оплакала Фригг,
в Фенсалир сидя,
Вальгаллы скорбь -
довольно ли вам этого?

34

Сплел тогда Вали.
страшные узы,
крепкие узы
связал из кишок.

35

Пленника видела
под Хвералундом,
обликом схожего
с Локи зловещим;
там Сигюн сидит,
о муже своем
горько печалясь,-
довольно ли вам этого?

36

Льется с востока
поток холодный,
мечи он несет,-
Слид ему имя.

37

Стоял на севере
в Нидавеллир
чертог золотой,-
то карликов дом;
другой же стоял
на Окольнир дом,
чертог великанов,
зовется он Бримир.

38

Видела дом,
далекий от солнца,
на Береге Мертвых,
дверью на север;
падали капли
яда сквозь дымник,
из змей живых
сплетен этот дом.

39

Там она видела -
шли чрез потоки
поправшие клятвы,
убийцы подлые
и те, кто жен
чужих соблазняет;
Нидхёгг глодал там
трупы умерших,
терзал он мужей -
довольно ли вам этого?

40

Сидела старуха
в Железном Лесу
и породила там
Фенрира род;
из этого рода
станет один
мерзостный тролль
похитителем солнца.

41

Будет он грызть
трупы людей,
кровью зальет
жилище богов;
солнце померкнет
в летнюю пору,
бури взъярятся -
довольно ли вам этого?

42

Сидел на холме,
на арфе играл
пастух великанши,
Эггдер веселый;
над ним распевал
на деревьях лесных
кочет багряный
по имени Фьялар.

43

Запел над асами
Гуллинкамби,
он будит героев
Отца Дружин;
другой под землей
первому вторит
петух черно-красный
у Хель чертога.

44

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

45

Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут;
тягостно в мире,
великий блуд,
век мечей и секир,
треснут щиты,
век бурь и волков
до гибели мира;
щадить человек
человека не станет.

46

Игру завели
Мимира дети,
конец возвещен
рогом Гьяллархорн;
Хеймдалль трубит,
поднял он рог,
с черепом Мимира
Один беседует.

47

Трепещет Иггдрасиль,
ясень высокий,
гудит древний ствол,
турс вырывается.

49

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

50

Хрюм едет с востока,
щитом заслонясь;
Ёрмунганд гневно
поворотился;
змей бьет о волны,
клекочет орел,
павших терзает;
Нагльфар плывет.

51

С востока в ладье
Муспелля люди
плывут по волнам,
а Локи правит;
едут с Волком
сыны великанов,
в ладье с ними брат
Бюлейста едет.

48

Что же с асами?
Что же с альвами?
Гудит Ётунхейм,
асы на тинге;
карлики стонут
пред каменным входом
в скалах родных -
довольно ли вам этого?

52

Сурт едет с юга
с губящим ветви,
солнце блестит
на мечах богов;
рушатся горы,
мрут великанши;
в Хель идут люди,
расколото небо.

53

Настало для Хлин
новое горе,
Один вступил
с Волком в сраженье,
а Бели убийца
с Суртом схватился,-
радости Фригг
близится гибель.

54

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо,
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

55

Сын тут приходит
Отца Побед,
Видар, для боя
со зверем трупным;
меч он вонзает,
мстя за отца,-
в сердце разит он
Хведрунга сына.

56

Тут славный приходит
Хлодюн потомок,
со змеем идет
биться сын Одина,
в гневе разит
Мидгарда страж,
все люди должны
с жизнью расстаться,-
на девять шагов
отступает сын Фьёргюн,
змеем сраженный -
достоин он славы.

57

Солнце померкло,
земля тонет в море,
срываются с неба
светлые звезды,
пламя бушует
питателя жизни,
жар нестерпимый
до неба доходит.

58

Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит -
вырвется Жадный.
Ей многое ведомо.
все я провижу
судьбы могучих
славных богов.

59

Видит она:
вздымается снова
из моря земля,
зеленея, как прежде;
падают воды,
орел пролетает,
рыбу из волн
хочет он выловить.

60

Встречаются асы
на Идавёлль-поле,
о поясе мира
могучем беседуют
и вспоминают
о славных событьях
и рунах древних
великого бога.

61

Снова найтись
должны на лугу
в высокой траве
тавлеи золотые,
что им для игры
служили когда-то.

62

Заколосятся
хлеба без посева,
зло станет благом,
Бальдр вернется,
жить будет с Хёдом
у Хрофта в чертогах,
в жилище богов -
довольно ли вам этого?

63

Хёнир берет
прут жеребьевый,
братьев обоих
живут сыновья
в доме ветров -
довольно ли вам этого?

64

Чертог она видит
солнца чудесней,
на Гимле стоит он,
сияя золотом:
там будут жить
дружины верные,
вечное счастье
там суждено им.

65

Нисходит тогда
мира владыка,
правящий всем
властелин могучий.

66

Вот прилетает
черный дракон,
сверкающий змей
с Темных Вершин;
Нидхёгг несет,
над полем летя,
под крыльями трупы
пора ей исчезнуть.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:53





ДОБРЫНЯ НИКИТИЧ


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 14:55




Добрыня и змей

Матушка Добрынюшке говаривала,
Матушка Никитичу наказывала:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Ты не езди‑тко на гору сорочинскую,
Не топчи‑тко там ты малыих змеенышев,
Не выручай же полону там русского,
Не куплись‑ка ты во матушке Пучай‑реки;
Тая река свирипая,
Свирипая река, сердитая:
Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другой же струйки искра сыплется,
Из‑за третьей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью».
Молодой Добрыня сын Никитинич
Он не слушал да родители тут матушки,
Честной вдовы Офимьи Александровной,
Ездил он на гору сорочинскую,
Топтал он тут малыих змеенышков,
Выручал тут полону да русского.
Тут купался да Добрыня во Пучай‑реки,
Сам же тут Добрыня испроговорил:
«Матушка Добрынюшке говаривала,
Родная Никитичу наказывала:
Ты не езди‑тко на гору сорочинскую,
Не топчи‑тко там ты малыих змеенышев,
Не куплись, Добрыня, во Пучай‑реки;
Тая река свирипая,
Свирипая река да е сердитая:
Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другоей же струйки искра сыплется,
Из‑за третьеей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью.
Эта матушка Пучай‑река
Как ложинушка дождёвая».
Не поспел тут же Добрыня словца молвити,
– Из‑за первоя же струйки как огонь сечет,
Из‑за другою же струйки искра сыплется.
Из‑за третьеей же струйки дым столбом валит,
Дым столбом валит да сам со пламенью.
Выходит тут змея было проклятая,
О двенадцати змея было о хоботах:
«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Захочу я нынь – Добрынюшку цело сожру,
Захочу – Добрыню в хобота возьму,
Захочу – Добрынюшку в полон снесу».
Испроговорит Добрыня сын Никитинич:
«Ай же ты, змея было проклятая!
Ты поспела бы Добрынюшку да захватить,
В ты пору Добрынюшкой похвастати, ‑
А нунчу Добрыня не в твоих руках».
Нырнет тут Добрынюшка у бережка,
Вынырнул Добрынюшка на другоем.
Нету у Добрыни коня доброго,
Нету у Добрыни копья вострого,
Нечем тут Добрынюшке поправиться.
Сам же тут Добрыня приужахнется,
Сам Добрыня испроговорит:
«Видно, нонечу Добрынюшке кончинушка!»
Лежит тут колпак да земли греческой,
А весу‑то колпак буде трех пудов.
Ударил он змею было по хоботам,
Отшиб змеи двенадцать тых же хоботов,
Сбился на змею да он с коленками,
Выхватил ножище да кинжалище,
Хоче он змею было пороспластать.
Змея ему да тут смолилася:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Будь‑ка ты, Добрынюшка, да больший брат,
Я тебе да сестра меньшая.
Сделам мы же заповедь великую:
Тебе‑ка‑ва не ездить нынь на гору сорочинскую,
Не топтать же зде‑ка маленьких змеенышков,
Не выручать полону да русского;
А я тебе сестра да буду меньшая, ‑
Мне‑ка не летать да на святую Русь,
А не брать же больше полону да русского,
Не носить же мне народу христианского».
Отслабил он колен да богатырскиих.
Змея была да тут лукавая, ‑
С‑под колен да тут змея свернулася,
Улетела тут змея да во ковыль‑траву.
И молодой Добрыня сын Никитинич
Пошел же он ко городу ко Киеву,
Ко ласковому князю ко Владимиру,
К своей тут к родители ко матушке,
К честной вдовы Офимье Александровной.
И сам Добрыня порасхвастался:
«Как нету у Добрыни коня доброго,
Как нету у Добрыни копья вострого,
Не на ком поехать нынь Добрыне во чисто поле».
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Как солнышко у нас идет на вечере,
Почестный пир идет у нас навеселе,
А мне‑ка‑ва, Владимиру, не весело:
Одна у мня любимая племянничка
И молода Забава дочь Потятична;
Летела тут змея у нас проклятая,
Летела же змея да через Киев‑град;
Ходила нунь Забава дочь Потятична
Она с мамками да с няньками
В зеленом саду гулятиться,
Подпадала тут змея было проклятая
Ко той матушке да ко сырой земли,
Ухватила тут Забаву дочь Потятичну,
В зеленом саду да ю гуляючи,
В свои было во хобота змеиные,
Унесла она в пещерушку змеиную».
Сидят же тут два русскиих могучиих богатыря, ‑
Сидит же тут Алешенька Левонтьевич,
Во другиих Добрыня сын Никитинич.
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Вы русские могучие богатыри,
Ай же ты, Алешенька Левонтьевич!
Мошь ли ты достать у нас Забаву дочь Потятичну
Из той было пещеры из змеиною?»
Испроговорит Алешенька Левонтьевич:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнекиевский!
Я слыхал было на сем свети,
Я слыхал же от Добрынюшки Никитича:
Добрынюшка змеи было крестовый брат;
Отдаст же тут змея проклятая Молоду Добрынюшке Никитичу
Без бою, без драки‑кроволития
Тут же нунь Забаву дочь Потятичну».
Испроговорит Владимир стольнекиевский:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Ты достань‑ка нунь Забаву дочь Потятичну
Да из той было пещерушки змеиною.
Не достанешь ты Забавы дочь Потятичной,
Прикажу тебе, Добрыня, голову рубить».
Повесил тут Добрыня буйну голову,
Утопил же очи ясные
А во тот ли во кирпичен мост,
Ничего ему Добрыня не ответствует.
Ставает тут Добрыня на резвы ноги,
Отдает ему великое почтение,
Ему нунь за весело пирование.
И пошел же ко родители, ко матушке
И к честной вдовы Офимьи Александровной.
Тут стретает его да родитель‑матушка,
Сама же тут Добрыне испроговорит:
«Что же ты, рожоное, не весело,
Буйну голову, рожоное, повесило?
Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Али ествы‑ты были не по уму,
Али питьица‑ты были не по разуму?
Аль дурак тот над тобою надсмеялся ли,
Али пьяница ли там тебя приобозвал, Али чарою тебя да там приобнесли?»
Говорил же тут Добрыня сын Никитинич,
Говорил же он родители тут матушке,
А честной вдовы Офимьи Александровной:
«А й честна вдова Офимья Александровна!
Ествы‑ты же были мне‑ка по уму,
А и питьица‑ты были мне но разуму,
Чарою меня там не приобнесли,
А дурак тот надо мною не смеялся же,
А и пьяница меня да не приобозвал;
А накинул на нас службу да великую
Солнышко Владимир стольнекиевский, ‑
А достать было Забаву дочь Потятичну
А из той было пещеры из змеиною.
А нунь нету у Добрыни коня доброго,
А нунь нету у Добрыни копья вострого,
Не с чем мне поехати на гору сорочинскую,
К той было змеи нынь ко проклятою».
Говорила тут родитель ему матушка,
А честна вдова Офимья Александровна:
«А рожоное мое ты нынь же дитятко,
Молодой Добрынюшка Никитинич!
Богу ты молись да спать ложись,
Буде утро мудро мудренее буде вечера –
День у нас же буде там прибыточен.
Ты поди‑ка на конюшню на стоялую,
Ты бери коня с конюшенки стоялыя, ‑
Батюшков же конь стоит да дедушков,
А стоит бурко пятнадцать лет,
По колен в назем же ноги призарощены,
Дверь по поясу в назем зарощена».
Приходит тут Добрыня сын Никитинич
А ко той ли ко конюшенке стоялыя,
Повыдернул же дверь он вон из назму,
Конь же ноги из назму да вон выдергиват.
А берет же тут Добрынюшка Никитинич,
Берет Добрынюшка добра коня
На ту же на узду да на тесмяную,
Выводит из конюшенки стоялыи,
Кормил коня пшеною белояровой,
Поил питьями медвяныма.
Ложился тут Добрыня на велик одёр.
Ставае он по утрушку ранехонько,
Умывается он да и белехонько,
Снаряжается да хорошохонько,
А седлае своего да он добра коня,
Кладывае он же потнички на потнички,
А на потнички он кладе войлочки,
А на войлочки черкальское седелышко,
И садился тут Добрыня на добра коня.
Провожает тут родитель его матушка,
А честна вдова Офимья Александровна,
На поезде ему плеточку нонь подала,
Подала тут плетку шамахинскую,
А семи шелков да было разныих,
А Добрынюшке она было наказыват:
«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!
Вот тебе да плетка шамахинская:
Съедешь ты на гору сорочинскую,
Станешь топтать маленьких змеенышев,
Выручать тут полону да русского,
Да не станет твой же бурушко поскакиватъ,
А змеенышев от ног да прочь отряхивать, ‑
Ты хлыщи бурка да нунь промеж уши,
Ты промеж уши хлыщи, да ты промеж ноги,
Ты промеж ноги да промеж заднии,
Сам бурку да приговаривай: «Бурушко ты, конь, поскакивай,
А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»
Тут простилася да воротилася.
Видли тут Добрынюшку да сядучи,
А не видли тут удалого поедучи.
Не дорожками поехать, не воротами,
Через ту стену поехал городовую,
Через тую было башню наугольную,
Он на тую гору сорочинскую.
Стал топтать да маленьких змеенышев,
Выручать да полону нонь русского.
Подточили тут змееныши бурку да щеточки,
А не стал же его бурушко поскакивать,
На кони же тут Добрыня приужахнется, ‑
Нунечку Добрынюшке кончинушка!
Спомнил он наказ да было матушкин,
Сунул он же руку во глубок карман,
Выдернул же плетку шамахинскую,
А семи шелков да шамахинскиих,
Стал хлыстать бурка да он промеж уши,
Промеж уши, да он промеж ноги,
А промеж ноги да промеж заднии,
Сам бурку да приговариват:
«Ах ты, бурушко, да нунь поскакивай,
А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»
Стал же его бурушко поскакивать,
А змеенышев от ног да прочь отряхивать.
Притоптал же всех он маленьких змеенышков,
Выручал он полону да русского.
И выходит тут змея было проклятое
Да из той было пещеры из змеиною,
И сама же тут Добрыне испроговорит:
«Ах ты, душенька Добрынюшка Никитинич!
Ты порушил свою заповедь великую,
Ты приехал нунь на гору сорочинскую
А топтать же моих маленьких змеенышев».
Говорит же тут Добрынюшка Никитинич:
«Ай же ты, змея проклятая!
Я ли нунь порушил свою заповедь,
Али ты, змея проклятая, порушила?
Ты зачем летела через Киев‑град,
Унесла у нас Забаву дочь Потятичну?
Ты отдай‑ка мне Забаву дочь Потятичну
Без бою, без драки‑кроволития».
Не отдавала она без бою, без драки‑кроволития,
Заводила она бой‑драку великую,
Да большое тут с Добрыней кроволитие.
Бился тут Добрыня со змеей трое сутки,
А не може он побить змею проклятую.
Наконец хотел Добрынюшка отъехати,
– Из небес же тут Добрынюшке да глас гласит:
«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Бился со змеей ты да трое сутки,
А побейся‑ка с змеей да еще три часу».
Тут побился он, Добрыня, еще три часу,
А побил змею да он проклятую,
Попустила кровь свою змеиную
От востока кровь она да вниз до запада,
А не прижре матушка да тут сыра земля
Этой крови да змеиною.
А стоит же тут Добрыня во крови трое сутки,
На кони сидит Добрыня – приужахнется,
Хочет тут Добрыня прочь отъехати.
С‑за небесей Добрыне снова глас гласит:
«Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич!
Бей‑ка ты копьем да бурзамецкиим
Да во ту же матушку сыру землю,
Сам к земли да приговаривай!»
Стал же бить да во сыру землю,
Сам к земли да приговаривать:
«Расступись‑ка ты же, матушка сыра земля,
На четыре на все стороны,
Ты прижри‑ка эту кровь да всю змеиную!»
Расступилась было матушка сыра земля
На всех на четыре да на стороны,
Прижрала да кровь в себя змеиную.
Опускается Добрынюшка с добра коня
И пошел же по пещерам по змеиныим,
Из тыи же из пещеры из змеиною
Стал же выводить да полону он русского.
Много вывел он было князей, князевичев,
Много королей да королевичев,
Много он девиц да королевичных,
Много нунь девиц да и князевичных
А из той было пещеры из змеиною, ‑
А не може он найти Забавы дочь Потятичной.
Много он прошел пещер змеиныих,
И заходит он в пещеру во последнюю,
Он нашел же там Забаву дочь Потятичну
В той последнею пещеры во змеиною,
А выводит он Забаву дочь Потятичну
А из той было пещерушки змеиною,
Да выводит он Забавушку на белый свет.
Говорит же королям да королевичам,
Говорит князям да он князевичам,
И девицам королевичным,
И девицам он да нунь князевичным:
«Кто откуль вы да унесены,
Всяк ступайте в свою сторону,
А сбирайтесь вси да по своим местам,
И не троне вас змея боле проклятая.
А убита е змея да та проклятая,
А пропущена да кровь она змеиная,
От востока кровь да вниз до запада,
Не унесет нунь боле полону да русского
И народу христианского,
А убита е змея да у Добрынюшки,
И прикончена да жизнь нунчу змеиная».
А садился тут Добрыня на добра коня,
Брал же он Забаву дочь Потятичну,
А садил же он Забаву на право стегно,
А поехал тут Добрыня по чисту полю.
Испроговорит Забава дочь Потятична:
«За твою было великую за выслугу
Назвала тебя бы нунь батюшком, ‑
И назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!
За твою великую за выслугу
Я бы назвала нунь братцем да родимыим, ‑
А назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!
За твою великую за выслугу
Я бы назвала нынь другом да любимыим, ‑
В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!»
Говорит же тут Добрыня сын Никитинич
Молодой Забавы дочь Потятичной:
«Ах ты, молода Забава дочь Потятична!
Вы есть нунчу роду княженецкого,
Я есть роду христианского:[1]
Нас нельзя назвать же другом да любимыим».



[1] Христианского – крестьянского.

Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1949, т. 1. №5.


Былина пятая, о том, как Добрыня купался в Пучай-реке и победил Змея Горыныча.

Доселева Рязань слободой слыла,
А нынче Рязань слывёт городом.

В том во городе, во Рязани богатой
Жил-был боярин Никитушка Романович.
Живучись Никитушка состарился,
Состарился Никитушка, преставился,
А жил-то он шестьдесят годов.

Осталась у Никиты любимая семья,
Любимая семья — молодая жена
По прозванью Омельфа Тимофеевна,
Да чадо милое любимое —
Добрынюшка сын Никитинец.

Остался молодой Добрыня не на возрасте,
Будто ясный сокол не на вылете,
Остался Добрынюшка пяти-шести годов.

Как возрос Добрыня до двенадцати лет,
Обучался Добрыня острой грамоте,
Обучался Добрыня боротися,
Стал он мастер крутόй метать
Да на ручки на свои не прихватывать.

Стал молодой Добрыня Никитич на добром коне по полю поезживать, на раздолье стал он погуливать. Приезжал он к родной своей матушке, честной вдове Омельфе Тимофеевне. Говорила ему матушка таковы слова:
— Сыночек мой, чадо моё любимое. Не езди ты к горам Сорочинским, не купайся в Пучай-реке. В Пучай-реке три струйки быстрые: первая струйка быстрым-быстра, вторая струйка огнём сечёт, а третья струйка унесёт тебя в пещеры каменные, в норы змеиные.
А Добрыня матушки своей не слушался, надевал он платье дорожное, уздал-снаряжал своего добра коня, брал с собой он палицу булатную, не для бою-кровопролитья, а для потехи молодецкой, да поехал он в широко чисто поле. Как увидел Добрыня Пучай-реку, сходил он со добра коня, захотелось ему в той реке искупаться. Снимал Добрыня одежды свои донага, заходил в воды быстрые.
Нырнул Добрыня в первую струйку, сам быстрей волны плывёт, нырнул во вторую — огня не чувствует, а как нырнул он в третью струйку, так понесла его Пучай-река к горам Сорочинским, в пещеры каменные, в норы змеиные.
Не успел Добрыня слово сказать — ветра нет, а словно тучу нанесло, тучи нет, а словно дождь идёт, дождя нет, а словно гром гремит. Гром гремит, да блещет молния — то налетел на Добрыню Змеище Горынище о трёх головах, о двенадцати хвостах. Говорит Змей Добрыне:
— Я тебя, Добрыня, теперь в горсти зажал! Захочу — потоплю тебя, захочу — огнём сожгу, захочу — в полон возьму.
У Добрыни сердце богатырское не ужахнулось, Змея Добрыня пугаться не стал. Горазд он был плавать по речкам быстрым — нырнул от одного бережка к другому, нырнул от другого к этому, прячется от Змея в Пучай-реке. Вспомнил он тут свою матушку:
— Говорила мне родная матушка — не ходи к горам Сорочинским, не купайся в Пучай-реке.
Выскочил Добрыня на крут бережок, да не может найти своё платье походное, палицу свою булатную. Стал тут Змей проклятый искры сыпать, да огнём палить — жгёт Добрыне тело белое, валит на него жаром огненным. Поглядел Добрыня на крут бережок — ничего на бережку не валяется, нечего ему, Добрыне, в руку взять, нечем ему, Добрыне, Змея приударить.
Вдруг видит: лежит на берегу шапка волшебная из земли греческой. Схватил он ту шапку, да как ударит Змеища Горынища. Упал Змей на сыру землю, а Добрыня вскочил ему на белу грудь, хочет Змею резать груди белые, отрубить хочет поганые головы. Взмолился тут Змей:
— Ты молоденький Добрынюшка Никитинец! Не убивай меня, пусти полетать по свету белому. Мы запишем с тобой записи договорные: не съезжаться нам в чистом поле, не делать друг с другом драки-кровопролития, не ездить чтоб Добрыне к горам Сорочинским, не купаться в Пучай-реке, а Змею не летать чтоб в землю Русскую, не брать ему русских пленников.
Сходил Добрыня со змеёвой груди, писали они записи договорные, чтоб не съезжаться им больше в чистом поле, не делать драки-кровопролития, да чтоб не ездил Добрыня к горам Сорочинским, не купался в Пучай-реке, а Змей чтоб не летал в землю Русскую, не брал русских пленников.
Полетел тут Змей вверх под облако, а Добрыня бежал скорёшенько к своему добру коню, надевал одежду свою дорожную, да поехал к родной матушке, в Рязань славную.

Былина шестая, о том, как Змей унёс Забаву Путятичну, как Добрыня убил Змея, а потом женился на богатырше Настасье Микулишне
Летал Змей Горыныч в чистом поле, летал ниже облака ходячего, выше сырого дуба крякновистого. Случилось Змею лететь мимо Киева, видит: идёт по улице княжеская племянница, молодая Забава Путятична.
Припадал Змей к сырой земле, хватал Забаву, уносил в горы Сорочинские, в норы глубокие.
Собирал тут Владимир-князь всех князей да бояр, всех могучих русских богатырей, всех волхвов-колдунов, говорил им таковы слова:
— Ай же вы, князья-бояре, колдуны да волшебники! Ай, сильные могучие русские богатыри! Кто из вас поедет в горы Сорочинские, кто привезёт назад милую племянницу молодую Забаву Путятичну?
Гости все приужахнулись, большой прячется за среднего, средний прячется за меньшего, а с меньшего и спроса нет. Вставал тут молодой Алёша Леонтьевич, говорил таковы слова:
— Ай же ты Владимир, князь стольно-киевский! Ты пошли-ка за Забавой Добрынюшку. У Добрыни со Змеем заповедь положена, чтоб не летать ему по Русской земле, не брать русских пленников. Добрыне Змей Забаву без боя отдаст.
Говорил тут Владимир таковы слова:
— Ай же ты, Добрыня Никитинец! Поезжай-ка ты в горы Сорочинские, верни мне Забаву Путятичну.
Вставал Добрыня из-за столов дубовых, выходил из палат белокаменных, идёт по улице невесел, буйну голову повесил, ясны очи в сыру землю утопил. Приходит домой, встречает его родная матушка Омельфа Тимофеевна:
— Что же ты, Добрынюшка, идешь с пира невесело? Не по чину тебе место пришлось, или чарою тебя обнесли на пиру, или дурак над тобой посмеялся?
Отвечал её Добрыня:
— Ай же ты, милая матушка! И место мне досталось по чину, и чарою не обнесли меня, и дурак надо мной не смеялся. Накинул на меня Владимир службу великую: ехать в горы Сорочинские, выручать Забаву Путятичну.
Говорила ему тогда матушка:
— Не тужи, Добрыня, не печалуйся, ложись пока спать. Утро вечера мудренее.
Утром вставал Добрыня ранёшенько, умывался Добрыня белёшенько, одевался, снаряжался, седлал коня доброго. Облачался Добрыня в доспехи крепкие, брал копьё своё долгомерное, брал палицу булатную весом триста пуд, брал саблю острую. Как стал Добрыня садиться на добра коня, дала ему матушка на прощанье плётку семихвостую, говорила таковы слова:
— Ай же ты, рожоное мое дитятко, удалой богатырь Добрыня Никитич! Ты возьми старую плётку отцовскую, старого богатыря Никиты Романовича. Как поедешь ты в горы Сорочинские, как начнёшь змеёнышей конём потаптывать, станут они твоему коню ноги покусывать, не сможет он тех змеёнышей отряхивать. Бей-ка ты тогда коня плёткой промеж ушей, да промеж задних ног, станет он тогда поскакивать, станет змеёнышей отряхивать, притопчет всех до единого.
Распрощался Добрыня с родной матушкой, поехал в далёко чисто поле, в горы Сорочинские, выручать молодую Забаву Путятичну. Наехал он на малых змеёнышей, стал на добром коне поскакивать, змеёнышей конём потаптывать. Стали змеёныши добра коня покусывать, подточили ему щёточки копытные. Добрый конь тут спотыкаться стал, не может стряхнуть змеёнышей. Закричал ему Добрыня:
— Ай ты, волчья сыть, травяной мешок! Почто нога об ногу спотыкаешься, почто на колена опускаешься?
Ударил Добрыня коня плёткой семихвостою промеж ушей да промежу задних ног. Стал тут добрый конь поскакивать, стал змеёнышей отряхивать, притопотал всех до единого.
Унял тут Добрыня своего коня богатырского, сходил на матушку сыру землю, пошёл Добрыня в норы змеиные. А те норы закрыты были засовами медными, подперты засовы были подпорами железными. Добрыня те подпоры ногами раскидывал, засовы те руками разламывал, заходил он в норы глубокие.
Видит: сидят в норах сорок сороков русских пленников — все князья да бояре да могучие русские богатыри. Выпускал он всех русских пленников на Божий свет, возвращались они все в землю Русскую.
Пошёл Добрыня дальше по норам змеиным, дошёл до Змея Горыныча. Говорил ему Змей:
— Ай ты, русский богатырь Добрыня Никитович! Ты зачем нарушил заповедь великую? Зачем приехал в горы Сорочинские, зачем притоптал моих малых змеёнышей? Зачем выпустил русских пленников?
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Ах же ты, Змеище ты Горёвое, Змеище поганое! Не я нарушил заповедь великую! Черти ли тебя несли через Киев-град? Зачем летал в землю Русскую, зачем унёс Забаву Путятичну? Отдавай её мне без драки, без бою кровавого!
Змей Горыныч тут Добрыню не слушает, бросился Змей на Добрыню Никитича, стал его хвостами бить да огнём палить. А Добрыня не ужахнулся, стал он Змея копьём колоть да саблей сечь. Пошла у них драка великая, кровопролитная.
Дерётся Добрыня со Змеем суточки, дерётся уж и вторые суточки, дерётся и третии. Не может Добрыня Змея одолеть, кончаются добрынины силушки, хочет Добрыня от Змея отстать. Раздался тут глас с небес:
— Молодой Добрыня Никитович! Дрался ты со Змеем трое суточек, подерись ещё три часа. Побъёшь змею проклятую.
У Добрыни тут силы прибавилось, стал он биться со Змеем ещё три часа. Победил он Змея поганого, отсёк ему все головы, оторвал хвосты ядовитые. Пошла из тех хвостов кровь хлестать, хлестала трое суточек. А мать сыра земля не захотела взять кровь поганую, встала кровь змеиная озером, посреди озера Добрыня стоит по горлышко.
Ударил Добрыня в землю копьём длинномерным, говорил таковы слова:
— Ай же матушка сыра земля! Расступись ты в четыре стороны, пожри кровь поганую, отпусти добра молодца.
Расступилась мать сыра земля в четыре стороны, пожрала кровь поганую. Заходил Добрыня в нору дальнюю, в нору последнюю, где сидела Забава Путятична. Вывел он её на Божий свет, посадил на коня супротив себя, повёз её в стольный Киев-град, к дорогому дядюшке князю Владимиру.
Ехали Добрыня с Забавой долго ли, коротко ли — повстречали Алёшу Поповича. Говорит ему Добрыня:
— Ай же ты, Алёшенька Леонтьевич! Возьми-ка ты у меня Забаву Путятичну, отвези её к милому дядюшке, князю Владимиру. А я поеду в чисто поле поляковать.
Повёз Алёша Забаву в Киев, а Добрыня поехал в чисто поле поляковать.

Ехал он не путём, не дорогою,
Нагнал поляницу — богатыршу удалую.
Ударил Добрыня ей палицей в буйну голову,
Поляница назад не оглянется.
Думает Добрыня думу крепкую:
— Или нет у Добрыни силы по-старому?
Или нет у него хватки по-прежнему?

Поехал Добрыня к сыру дубу столетнему,
Толщиною тот дуб был шести пядей,
Ударил он палицей в сырой дуб,
Расшиб тот дуб на щепочки.
Сам говорил таково слово:
— Знать, есть у Добрыни сила по-старому,
Есть у него хватка по-прежнему.

Воротился Добрыня назад,
Ударил поляницу палицей булатною,
Поляница назад не оглянется.
Думает Добрыня думу крепкую:
— Или нет у Добрыни силы по-старому?
Или нет у него хватки по-прежнему?

Поехал Добрыня к сыру дубу столетнему,
Толщиною тот дуб аж двенадцать пядей,
Ударил Добрыня тот дуб палицей,
Разлетелся дуб в мелкие щепочки.
Говорил Добрыня таково слово:
— Знать, есть у Добрыни сила по-старому,
Есть у него хватка по-прежнему.

Догнал Добрыня поляницу, богатыршу удалую,
Ударил поляницу булатной палицей,
Да ударил её в буйну голову.
Поляница тут назад приоглянется,
Говорит поляница таковы слова:
— Я думала, меня комарики покусывают,
А это русский богатырь пощёлкивает.

Схватила она Добрыню за жёлты кудри,
Говорила ему таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец!
Хочешь биться со мной — не сносить тебе головы,
А не хочешь биться — давай свадьбу играть,
Стану тебе женой законною.

Опускает Добрыня палицу булатную,
Берёт поляницу за руки белые,
Целует её в уста сахарные.

Поехали они ко граду ко Киеву,
Зашли в Божью церковь соборную,
Приняли они золотые венцы,
Стали супругами законными.

Было тут в Киеве на три дня пирование,
В честь добрыниной свадебки,
В честь возвращенья Забавы Путятичны.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:00




Женитьба Добрыни
Как ехал он, Добрыня, целы суточки,
Как и выехал на дорожку на почтовую.
Как едет Добрынюшка‑то почтовоей,
Как едет‑то Добрынюшка, посматриват,
Как видит – впереди его проехано,
На коне‑то, видит, ехано на богатырскоем.
Как стал‑то он коня свого подшевеливать,
Как стал‑то он плетью натягивать,
Догнать надь и этого богатыря.
Как ехал‑то Добрынюшка скорёшенько,
Как нагнал‑то богатыря да чужестранного,
Скричал Добрыня тут да во всю голову:
«Как сказывай топерику, какой земли,
Какой же ты земли да какой орды,
Чьего же ты отца да чьей матери?»
Как говорит богатырь нунеку:
«Если хочется узнать тебе‑то топерику,
Дак булатом‑то переведаемся».
Как налетел‑то Добрынюшка скорёшенько,
Как разгорелось его сердце богатырское,
Как хотел‑то еще хлопнуть палицей богатыря,
Как рука у него в плечи застоялася,
Как отвернулся тут Добрыня поскорёшенько,
Как повыехал Добрыня в сторонку,
Поразъехался теперь да на палицы
И ударил палицей стародревний дуб;
Как все тут на куски разлетелося,
И знает, что силушка по‑старому;
Как отправился по‑старому к богатырю
И кричал‑то тут Добрыня во всю голову:
«Как сказывай, дружище, ты какой земли,
Какой земли да какой орды,
Чьего же ты отца да чьей ты матери?» –
«Если хочется тебе узнать, какой земли,
Так булатом переведаем».
Как разгорелося сердце богатыря,
Как хлыстнул Добрынюшка добра коня,
Как занес‑то он палицу во сорок пуд,
Как в плечи‑то тут рука застоялася,
Как скочил‑то тут Добрынюшка с добра коня,
Как прибегал Добрынюшка к богатырю,
Как ставал Добрыня пред богатырем,
Как говорил ему да таково слово:
«Ну сказывай топерику, какой земли,
А сказывай топерику, какой орды,
А сказывай, чьего отца, чьей ты матери?» –
«Послушай‑ка топерику, я что скажу:
Земли‑то нахожусь я Ханаанскоей,
А я и ведь Настасьюшка Никулична».
Как подходил‑то тут Добрынюшка скорёшенько,
Опускал ее с коня тихошенько,
И говорил‑то он Настасьюшке Никуличной:
«Рука у мня в плечи да застоялася,
То убил бы я Настасьюшку Никуличну».
Как стал‑то он к Настасьюшке похаживать,
Как стал‑то он Настасьюшку подсватывать:
«Поди‑ка ты, Настасьюшка Никулична,
Поди‑ка ты да замуж за меня».
Как садились да тут‑то на Добрынина коня,
Как поехали‑то они в одну сторону,
Приехали к Добрыне на широкий двор,
Как заходили в терема они в высокие,
Как царю они топерику доложилися:
«Красно солнышко Владимир стольнекиевский!
Как приехал‑то Добрынюшка Никитинец,
Как привез‑то он невесту из другой земли,
Как хочет‑то на ней да женитися,
Приглашает‑то да тебя да на почестный пир.
Красно солнышко Владимир стольнекиевский,
Приходи‑ка ты ко мни да на почестный пир
Со своей‑то дорогой своей Апраксией».
Как тут да у них почестный пир пошел,
Свадьбой провели да и окончили
И все да на пиру напивалися,
И все да на пиру да наедалися.

Источник: Былины Пудожского края. Подготовка текстов, статья и примечания Г. Н. Париловой и А. Д. Соймонова. Предисловие и редакция А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1941. №34.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:03



Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича
Ай во том во городи во Рязанюшки,
Доселева Рязань‑то слободой слыла,
Нонече Рязань‑то словё городом.
В той‑то Рязанюшке во городе
Жил‑был Никитушка Романович.
Живучись, братцы, Никитушка состарился,
Состарился Никитушка, сам преставился.
Еще жил‑то Никита шестьдесят годов,
Снес‑де Никита шестьдесят боев,
Еще срывочных, урывочных числа‑смету нет.
Оставалась у Никиты любима семья,
Ай любима семья‑та – молода жена,
Молодыя Амельфа Тимофеевна;
Оставалось у Никиты чадо милое,
Милое чадушко, любимое,
Молодыя Добрынюшка Никитич сын.
Остался Добрыня не на возрасте,
Ка‑быть ясный‑от сокол не на возлете,
И остался Добрынюшка пяти‑шти лет.
Да возрос‑де Добрыня‑та двенадцать лет,
Изучился Добрынюшка вострой грамоте,
Научился Добрынюшка да боротися,
Еще мастер Никитич а крутой метать,
На белы‑ти ручки не прихватывать.
Что пошла про ёго слава великая,
Великая эта славушка немалая
По всим городам, по всим украинам,
По тем‑то ордам по татаровям;
Доходила эта славушка великая
Ай до славного города до Мурома,
До стары казака‑та Ильи Муромца, ‑
Что мастер Добрынюшка боротися,
А крутой‑де метать на сыру землю;
Еще нету такова борца по всей земли.
Стал тогды Илеюшка собиратися,
Еще стал тогды Илеюшка собронятися
Ай на ту‑эту на славушку великую,
На того же на борца на приудалого.
Он седлал, уздал тогда коня доброго,
Ай накладывал уздицу‑ту тесмяную,
Ай наметывал седелышко черкасское,
Да застегивал двенадцать вси подпружины,
Застегивал двенадцать вси спенёчики:
Ай подпружины‑ти были чиста серебра,
Да спенёчки‑ти были красного золота.
И сам тогды стал сбруе приговаривать:
«Булат‑железо не погнется,
Самохинский‑о шелк сам не порвется,
Еще красно‑то золото в грязи не ржавеет».
Только видели Илеюшку собираючись,
Не видели поездочки Ильи Муромца;
Только видели – во поле куревушка вьет.
Он здраво‑то ехал поле чистое,
И здраво‑то ехал лесы темные,
И здраво‑то ехал грязи черные.
Еще едет ко Рязанюшке ко городу;
Ко городу ехал не дорогою,
Во город заезжае не воротами, ‑
Конь скакал же через стену городовую,
Мимо ту же круглу башню наугольную,
Еще сам же говорил тогда таково слово:
«Ай доселева Рязань‑то слободой слыла,
И нонече Рязань‑то слывет городом».
Увидал‑то он маленьких ребятушек,
И сам говорил им таково слово:
«И скажите вы, живет где‑ка Добрынюшка?»
Доводили до Добрынина широка двора:
У Добрынюшки двор был неогромистый,
Ай подворьице‑то было необширное,
Да кричал‑то он, зычал зычным голосом,
Ай во всю жа богатырску буйну головушку;
Еще мать сыра земля под ним потрясалася,
Ай Добрынина избушка пошатилася,
Ставники в его окошках помитусились,
Стеколенки в окошках пощербалися.
«Э ли в доме Добрынюшка Никитич сын?»
Услыхала‑де Амельфа Тимофеевна,
Отпирала‑де окошочко косищато
И речь говорила потихошеньку,
Да сама же говорила таково слово:
«Уж и здравствуй, восударь ты, да Илья Муромец!
Добро жаловать ко мне‑ка хлеба‑соли исть,
Хлеба‑соли ко мне исть, вина с медом пить».
Говорил восударь тогды Илья Муромец:
«Еще как меня знашь, вдова, ты именем зовешь,
Почему же ты меня знашь из отечества?»
Говорила Амельфа Тимофеевна:
«И знать‑то ведь сокола по вылету,
Еще знать‑то богатыря по выезду,
Еще знать молодца ли по поступочки».
Да немного‑де Илеюшка разговаривал:
Еще речь говорит – коня поворачиват.
Говорила‑де Амельфа Тимофеевна:
«Уж ты гой есть, восударь ты, Илья Муромец!
Ты не буди ты спальчив, буди милослив:
Ты наедешь как Добрынюшку на чистом поли,
Не сруби‑тко Добрынюшке буйной головушки;
Добрынюшка у меня ведь молодешенек,
На речах у мня Добрынюшка зашибчивый,
На делах у мня Добрынюшка неуступчивый».
Да поехал восударь тогда во чисто поле.
Он выехал на шоломя на окатисто,
На окатисто‑то шоломя, на угористо,
Да увидел под восточной под стороночкой –
Еще ездит дородный добрый молодец,
Потешается потехами веселыми:
Еще мечет свою палицу боёвую,
Да на белы‑ти рученьки прихватывал,
Ай ко палице своей сам приговаривал:
«Уж ты палица, палица боёвая!
Еще нету мне тепере поединщика,
Еще русского могучего богатыря».
Говорил восударь тогды Илья Муромец:
«Уж те полно, молодец, ездить, потешатися,
Небылыми словами похвалятися!
Уж мы съедемся с тобой на поле, побратаемся,
Ай кому‑то де на поле буде Божья помощь».
Услыхал во Добрынюшка Никитич сын,
Ото сна будто Добрынюшка пробуждается,
Поворачивал своего коня доброго.
А как съехались богатыри на чистом поли,
Ай ударились они палицами боёвыми,
И друг дружки сами они не ранили
И не дали раны к ретиву сердцу.
Как тут съехались во второй након,
Ай ударились они саблями‑ти вострыми
Они друг дружки сами не ранили,
Еще не дали раны к ретиву сердцу.
А как съехались богатыри во третьей након,
Ударились ведь копьями мурзамецкими,
Еще друг‑то дружки сами не ранили,
Еще не дали раны к ретиву сердцу,
Только сабли у них в руках поломалися.
Да скакали через гривы‑ти лошадиные,
Ай схватилися богатыри большим боём,
Ай большим‑то боём да рукопашосным.
Да водилися богатыри по первый час,
Да водилися богатыри по второй час,
Ай водилися богатыри ровно три часа.
Да по Божьей было всё по милости,
По Добрынюшкиной было да по участи:
Подвернулась у Илеюшки права ножечка,
Ослабла у Илеюшки лева ручушка;
Еща пал‑то Илеюшка на сыру землю;
Еще сел тогды Добрыня на белы груди,
Сам он говорил ему таково слово:
«Уж ты вой еси, дородный добрый молодец!
Уж ты коего города, какой земли,
Какого сын отца ты, какой матери,
И как, молодца, тебя именем зовут,
Еще как звеличают из отечества?»
Говорит восударь‑о Илья Муромец:
«Ай сидел‑от кабы я у тя на белых грудях,
Не спросил бы я ни родины, ни вотчины,
А спорол бы я твои да груди белые.
Досмотрил бы я твоёго ретива сердца».
Говорил‑то Добрынюшка во второй након;
Говорил тогды Никитич во третей након;
Говорил же восударь тогды Илья Муромец:
«Уж как езжу я из города из Киева,
Ай старый‑де я казак‑тот Илья Муромец,
Илья Муромец я ведь сын Иванович».
Да скакал тогда Добрынюшка со белых грудей,
Берё‑де Илеюшку за белы руки,
Ай целуё в уста‑ти во сахарные:
«Ты прости меня, Илеюшка, в таковой вины,
Что сидел у тебя да на белых грудях!»
Еще тут‑де братаны‑ти поназванелись:
Ай крестами‑ти сами они покрестовались;
Ай Илеюшка‑то был тогды ведь больший брат,
Ай Добрынюшка‑то был тогды а меньший брат,
Да скакали ведь они на добрых коней,
Ай поехали, братаны, они в Рязань‑город
Ай ко той они ко Добрыниной родной матушке.
Да стречает их Амельфа Тимофеевна.
Приехали братаны из чиста поля,
Они пьют‑то тогда сами, проклаждаются.
Говорил же восударь тогды Илья Муромец:
«Уж ты гой еси, Амельфа Тимофеевна!
Ты спусти‑тко‑се Добрынюшку Никитича,
Ты спусти‑тко его ты да в красен Киев‑град».
Да поехали братаны в красен Киев‑град,
А к тому же‑де князю ко Владимиру.

Источник: Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 года А. В. Марковым, А. Л. Масловым и Б. А. Богословским. // Труды Музыкально‑этно‑графичесской комиссии, состоящей при Этнографическом отделе Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии). М., 1905, т. 1; 1911,т. 2. №11.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:04

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ПОЕДИНОК ИЛЬИ МУРОМЦА И ДОБРЫНИ НИКИТИЧА"


Былина шестая, о том, как Илья испытывал молодого Добрыню Никитича.
И пошла о Добрыне слава немалая,
По всем городам, по окраинам,
Да по тем ордам, по татаровям,
Доходила его славушка до города Мурома,
До старого казака Ильи Муромца.

Стал тогда Илья собиратися,
Проверить ту славу великую,
Посмотреть на борца небывалого.

Он седлал-уздал коня своего доброго,
Да накладывал на него уздечку тесьмяную,
Да намётывал сёдлышко черкасское,
Да затягивал двенадцать подпружинок,
Да застёгивал шпенёчки красна золота,
На двенадцати серебряных пряжечках.

Только видели Илью собираючись,
Да не видели его поездочки,
А в поле только пыль закурилася.

Ехал Илья через поле чистое,
Ехал он через леса тёмные,
Ехал через грязи-болота чёрные,
Приехал к Рязани-городу.

Скакнул богатырь через стену городовую,
Говорил себе таковы слова:
— Доселева Рязань слободой слыла,
А нынче Рязань слывёт городом.

Увидал Илья малых ребятушек,
Говорил им:
— Где живёт Добрынюшка?

Довели Илью до добрынина широка двора,
Закричал Илья зычным голосом,
Да во всю богатырскую головушку:
— Есть ли дома Добрынюшка Никитич сын?

А добрынин-то двор неширокий был,
Подворье его было необширное,
Мать сыра земля тут зашаталася,
Добрынина избушка сотрясалася,
Ставенки в окошках помитусились,
Стёклушки в окошках пошорбалися.

Услыхала то Омельфа Тимофеевна,
Отпирала она окошечко светлое,
Говорила Илье потихонечку:
— Уж ты здравствуй, государь Илья Муромец!
Добро пожаловать ко мне хлеба-соли есть,
Хлеба-соли есть, да вина-мёда пить.

Отвечал ей на то Илья Муромец:
— Отчего ты меня, вдова, зовёшь именем?
Откуда меня знаешь по отчеству?

Говорила ему Омельфа Тимофеевна:
— И знать-то сокола по вылету,
А богатыря знать по выезду.

Немного с ней Илья разговаривал,
Своего добра коня поворачивал,
Говорила ему тогда вдова Омельфа Тимофеевна:
— Уж ты государь Илья Муромец!
Уж не будь ты вспыльчив, будь милостив,
Как наедешь в чистом поле на Добрынюшку,
Не сруби-тко ты Добрыне головушки.
Добрыня у меня молодёшенький,
В речах у меня Добрыня зашибчивый,
В делах у меня Добрыня неуступчивый.

Поехал Илья Муромец в чисто поле,
Выехал на холмы окатистые, на круты горочки,
Увидел: ездит по полю удалой добрый молодец,
Потешается потехами молодецкими.
Мечет молодец боевую палицу,
В белы ручки её прихватывает,
Да той палице приговаривает:
— Уж ты, палица моя боёвая!
Нету мне теперь поединщика,
Нету русского могучего богатыря.
Говорил ему Илья Муромец:
— Уж тебе полно, молодец, ездить-тешиться,
Небывалыми словами тебе похвалятися.
Уж мы съедемся с тобой в поле, поборемся,
Поглядим, кому будет в поле помощь Божия.

Услыхал то Добрыня Никитинец,
Ото сна будто Добрыня пробуждается
Поворачивает коня своего доброго.

Как съезжались богатыри в чистом поле,
Как ударились они палицами боёвыми,
А друг дружку сами не ранили,
Да не тронули сердца резвого.

Как съезжались богатыри во второй раз,
Как ударились они мечами булатными,
А друг дружку не ранили,
Да не тронули сердца резвого,
Только мечи у них поломалися,
Полетели они через гривы лошадиные
Да на сыру землю.

Схватились тут богатыри главным боем,
Главным боем — рукопашным.
Бились-водились они первый час,
Бились-водились второй час,
Да уж бились-водились и третий час.

Тут по милости Божией, по счастью добрыниному,
У Ильи подвернулась права ноженька,
Ослабла у Ильи лева рученька,
Пал тут Илья на сыру землю,
И сел ему Добрыня на белу грудь.

Говорил ему Добрыня таковы слова:
— Уж ты гой еси, удалой добрый молодец!
Коего города, какой земли?
Какого отца сын, какой матери?
Как величают тебя по имени-отчеству?

Отвечал ему Илья Муромец с сырой земли:
— Кабы сидел я на твоей белой груди,
Не спросил бы я тебя ни родины, ни отчины,
А вспорол бы твою грудь белую,
Добрался бы до твоего ретива сердца.

Спрашивал тогда его Добрынюшка во второй раз,
Отвечал ему Илья той же речью.
А и спрашивал Добрыня в третий раз,
На третий раз говорил ему Илья Муромец:
— Старый казак я Илья Муромец,
Из города Мурома, из села Карачарова.

Соскочил тут Добрыня с его белой груди,
Брал Илью за руки белые,
Целовал его в уста сахарные,
Говорил таковы слова:
— Ты прости меня, Илья, в таковой вине,
Что сидел на твоей белой груди!

Тут Добрыня с Ильёй побраталися,
Крестами Божими тут они обменялися,
Стал у них Илья большой брат,
А Добрыня стал меньшой брат.

Вскочили они на добрых коней,
Поехали братцы названые в Рязань-город,
К родной добрыниной матушке,
Честной вдове Омельфе Тимофеевне.

Приехали братцы названые из чиста поля,
Встречает их Омельфа Тимофеевна,
Сажает за столы дубовые, за скатерти браные,
Илья с Добрыней едят-пьют, прохлаждаются.

Говорит тут Илья добрыниной матушке:
— Уж ты гой еси, Омельфа Тимофеевна!
Отпусти-ка ты Добрынюшку Никитича,
Отпусти его со мной в красный Киев-град.

Отпустила Добрыню добра матушка,
Да поехали Илья с Добрыней в красный Киев-град,
К пресветлому князю Владимиру,
Да взяли с собой добрынину матушку,
Честную вдову Омельфу Тимофеевну.

* * *

И вот, зажили Илья с Добрыней в Киеве, на службе у князя Владимира. Ездят они по чисту полю, врагов высматривают, землю Русскую от беды охраняют.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:07



Добрыня и Маринка
В стольном в городе во Киеве
У славного сударь князя у Владимира
Три годы Добрынюшка стольничал,
А три годы Никитич приворотничал,
Он стольничал, чашничал девять лет,
На десятый год погулять захотел
По стольному городу по Киеву.
Взявши Добрынюшка тугой лук
А и колчан себе каленых стрел,
Идет он по широким по улицам,
По частым мелким переулочкам,
По горницам стреляет воробушков,
По повалушам стреляет он сизых голубей.
Зайдет в улицу Игнатьевску
И во тот переулок Маринин,
Взглянет ко Марине на широкий двор,
На ее высокие терема.
А у молоды Марины Игнатьевны,
У нее на хорошем высоком терему
Сидят тут два сизые голубя,
Над тем окошком косящатым,
Целуются они, милуются,
Желты носами обнимаются.
Тут Добрыне за беду стало,
Будто над ним насмехаются;
Стреляет в сизых голубей;
А спела ведь тетивка у туга лука,
Звыла да пошла калена стрела.
По грехам над Добрынею учинилося,
Левая нога его поскользнула,
Права рука удрогнула,
Не попал он в сизых голубей,
Что попал он в окошечко косящатое,
Проломил он оконницу стекольчатую,
Отшиб все причалины серебряные,
Расшиб он зеркало стекольчатое;
Белодубовы столы пошаталися,
Что питья медяные восплеснулися.
А втапоры Марине безвременье было,
Умывалася Марина, снаряжалася
И бросилася на свой широкий двор:
«А кто это, невежа, на двор заходил,
А кто это, невежа, в окошко стреляет?
Проломил оконницу мою стекольчатую,
Отшиб все причалины серебряные,
Расшиб зеркало стекольчатое».
И втапоры Марине за беду стало,
Брала она следы горячие молодецкие,
Набирала Марина беремя дров,
А беремя дров белодубовых,
Клала дровца в печку муравленую
Со темя следы горячими,
Разжигает дрова палящатым огнем,
И сама она дровам приговариват:
«Сколь жарко дрова разгораются
Со темя следы молодецкими,
Разгоралось бы сердце молодецкое
Как у молода Добрынюшки Никитьевича.
А и Божья крепко, вражья‑то лепко».
Взяла Добрыню пуще вострого ножа
По его по сердцу богатырскому:
Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,
Со полуночи Никитичу не уснется,
Он белого свету дожидается.
По его‑то щаски великия
Рано зазвонили ко заутреням.
Встает Добрыня ранешенько,
Подпоясал себе сабельку вострую,
Пошел Добрыня к заутрени;
Прошел он церкву соборную,
Зайдет ко Марине на широкий двор,
У высокого терема послушает.
А у молоды Марины вечеринка была,
А и собраны были душечки красны девицы,
Сидят и молоденьки молодушки,
Все были дочери отецкие,
Все тут были жены молодецкие.
Вшел он, Добрыня, во высок терем, ‑
Которые девицы приговаривают,
Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.
Втапоры Добрыня ни во что положил,
И к ним бы Добрыня в терем не пошел.
А стала его Марина в окошко бранить,
Ему больно пенять.
Завидел Добрыня он Змея Горынчата,
Тут ему за беду стало,
За великую досаду показалося;
Сбежал на крылечка на красная.
А двери у терема железные,
Заперлася Марина Игнатьевна,
А и молоды Добрыня Никитич млад
Ухватит бревно он в охват толщины,
А ударил он во двери железные недоладом,
Из пяты он вышиб вон,
И сбежал он на сени косящаты.
Бросилась Марина Игнатьевна
Бранить Добрыню Никитича:
«Деревенщина ты, детина, засельщина!
Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,
Проломил мою оконницу стекольчатую,
Ты расшиб у меня зеркало стекольчатое».
А бросится Змеища Горынчища,
Чуть его, Добрыню, огнем не спалил,
А и чуть молодца хоботом не ушиб,
А и сам тут Змей почал бранити его,
Больно пеняти:
«Не хочу я звати Добрынею, Не хочу величать Никитичем,
Называю те детиною деревенщиною,
‹Деревенщиною› и засельщиною;
Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,
Проломил ты оконницу стекольчатую,
Расшиб зеркало стекольчатое?»
Ему тута‑тко, Добрыне, за беду стало
И за великую досаду показалося;
Вынимал саблю вострую,
Воздымал выше буйны головы своей:
«А и хощешь ли тебе,
Змея, изрублю я В мелкие части пирожные,
Разбросаю далече по чистом полю?»
А и тут Змей Горынич, хвост поджав,
Да и вон побежал;
Взяла его страсть, так зачал…,
Околышки метал, по три пуда…
Бегучи, он, Змей, заклинается:
«Не дай Бог бывать ко Марине в дом,
Есть у нее не один я друг,
Есть лутче меня и повежливее».
А молода Марина Игнатьевна
Она высунулась по пояс в окно,
В одной рубашке без пояса;
А сама она Змея уговаривает:
«Воротись, мил надежа, воротись, друг!
Хошь, я Добрыню обверну клячею водовозною?
Станет‑де Добрыня на меня и на тебя воду возить;
А еще хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?»
Обвернула его, Добрыню, гнедым туром,
Пустила его далече во чисто поля,
А где‑то ходят девять туров,
А девять туров, девять братеников,
Что Добрыня им будет десятый тур,
Всем атаман золотые рога.
Безвестна не стало богатыря,
Молода Добрыни Никитьевича,
Во стольном в городе во Киеве.
А много‑де прошло поры, много времени,
А и не было Добрыни шесть месяцев, ‑
По‑нашему‑то, сибирскому, слывет полгода.
У великого князя вечеринка была,
А сидели на пиру честные вдовы,
И сидела тут Добрынина матушка,
Честна вдова Афимья Александровна,
А другая честна вдова, молода Анна Ивановна,
Что Добрынина матушка крестовая.
Промежу собою разговоры говорят,
Все были речи прохладные.
Ниоткуль взялась тут Марина Игнатьевна,
Водилася с дитятями княженецкими;
Она больно, Марина, упивалася,
Голова на плечах не держится,
Она больно, Марина, похваляется.
«Гой еси вы, княгини, боярыни!
Во стольном во городе во Киеве
А я нет меня хитрея, мудрея, ‑
А и я‑де обвернула девять молодцов,
Сильных могучих богатырей, гнедыми турами;
А и ноне я‑де опустила десятого,
Молодца Добрыню Никитьевича,
Он всем атаман золотые рога».
За то‑то слово изымается
Добрынина матушка родимая,
Честна вдова Афимья Александровна,
Наливала она чару зелена вина,
Подносила любимой своей кумушке,
А сама она за чарою заплакала:
«Гой еси ты, любимая кумушка,
Молода Анна Ивановна!
А и выпей чару зелена вина,
Поминай ты любимого крестника,
А и молода Добрыню Никитьевича, ‑
Извела его Марина Игнатьевна,
А и ноне на пиру похваляется».
Проговорит Анна Ивановна:
«Я‑де сама эти речи слышала,
А слышала речи ее похваленые».
A и молода Анна Ивановна
Выпила чару зелена вина,
А Марину она по щеке ударила,
Сшибла она с резвых ног,
А и топчет ее по белым грудям,
Сама она Марину больно бранит:
«А и сука ты,…, еретница…!
Я‑де тебе хитрея и мудренея,
Сижу я на пиру, не хвастаю,
А и хошь ли, я тебя сукой обверну?
А станешь ты, сука, по городу ходить,
А станешь ты, Марина, много за собой псов водить».
А и женское дело прелестивое,
Прелестивое, перепадчивое.
Обвернулася Маринка касаточкой,
Полетела далече во чисто поле,
А где‑то ходят девять туров, Девять братеников,
Добрыня‑то ходит десятый тур;
А села она на Добрыню, на правый рог,
Сама она Добрыню уговаривает:
«Нагулялся ты, Добрыня, во чистом поле,
Тебе чисто поле наскучило
И зыбучие болота напрокучили,
А и хошь ли, Добрыня, женитися?
Возьмешь ли, Никитич, меня за себя?» –
«А право, возьму, ей‑богу возьму!
А и дам те, Марина, поученьица,
Как мужья жен своих учат».
Тому она, Марина, не поверила,
Обвернула его добрым молодцем,
По‑старому, по‑прежнему,
Как бы сильным могучим богатырем,
Сама она обвернулася девицею;
Они в чистом поле женилися,
Круг ракитова куста венчалися.
Повел он ко городу ко Киеву,
А идет за ним Марина раскорякою.
Пришли они ко Марине на высок терем,
Говорил Добрынюшка Никитич млад:
«А и гой еси ты, моя молодая жена,
Молода Марина Игнатьевна!
У тебя в высоких хороших теремах
Нету Спасова образа,
Некому у тя помолитися,
Не за что стенам поклонитися.
А и чай моя вострая сабля заржавела?»
А и стал Добрыня жену свою учить, Он молоду Марину Игнатьевну,
Еретницу,…, безбожницу:
Он первое ученье – ей руку отсек,
Сам приговаривает:
«Эта мне рука не надобна,
Трепала она, рука, Змея Горынчища»;
А второе ученье – ноги ей отсек:
«А и эта‑де нога мне не надобна,
Оплеталася со Змеем Горынчищем»;
А третье ученье – губы ей обрезал
И с носом прочь:
«А и эти‑де мне губы не надобны,
Целовали они Змея Горынчища»;
Четвертое ученье – голову отсек
И с языком прочь:
«А и эта голова не надобна мне,
И этот язык не надобен,
Знал он дела еретические».


Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977. №9.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ДОБРЫНЯ И МАРИНКА"


Былина четвёртая, о том, как колдунья Маринка приворожила Добрыню Никитича.
Три года Добрынюшка стольничал, три года Добрынюшка чашничал, три года Добрыня у ворот стоял, стольничал-чашничал он девять лет. Может девять лет, а может девять дней — нам того неведомо, по-разному сказывают. Захотелось Добрыне погулять по стольному городу Киеву. Взял Добрыня тугой лук, взял колчан калёных стрел, да пошёл он по широким улицам, по узким проулочкам.
Заходил Добрыня в улицу Игнатьевскую, где жила Маринка Кайдаловна, еретица-безбожница. Взглянул он на терема маринкины высокие, а на тех теремах сидят два сизых голубя. Сидят они над резным окошечком, целуются-милуются, жёлтыми носами обнимаются.
Добрыне то за беду стало, будто над ним они насмехаются, вынимал Добрыня стрелку калёную, нацелился в сизых голубей. Спела тетива у туга лука, пошла стрелка калёная, да по грехам с Добрыней беда приключилась: левая нога у него поскользнулась, правая рука у него дрогнула. Не попал Добрыня в голубков, а попал в резное окошечко. Разбил он цветные наличники, проломил окошко стекольчатое, картинки все у Маринки по стенам закачалися, столы белодубовые зашаталися.
А Маринке то не ко времени пришлось — умывалась она, снаряжалась. Выскочила Маринка на крыльцо, говорила таковы слова:
— Что за невежа ко мне на двор заходил? Кто стрелял в окошечки резные, разбил цветные наличники, проломил стёклушки хрустальные?
Брала Маринка острый нож, срезала горячие следы добрынины, приговаривала:
— Как я режу следики молодецкие, так будет резать сердце у Добрынюшки Никитича.
Скорым-скоро затопила она печь кирпичную, метала в нее следики добрынины, сама приговаривала:
— Как горят следики молодецкие, так гореть будет по мне сердце Добрыни Никитича.
Загорелось у Добрыни сердце молодецкое по Маринке. С вечера Добрыня не ест, не пьёт, до утра не спит, всё свету белого дожидается.
Чуть свет зазвонили к заутрене, вставал Добрыня ранёшенько, пошёл Добрыня к заутрене. Прошёл мимо церкви соборной, да прямо на Маринкин двор. А Маринка из окошка выглядывает, да ну его из окошка бранить. То Добрыне за беду стало, взошёл он на крыльцо красное, а там двери железные, заперлась Маринка в тереме. Схватил Добрыня бревно в обхват толщиной, ударил в двери железные, расшиб их в щепы мелкие.
Выбегал тут из терема Маринкин милый друг, Тугарин Змеевич, набросился на Добрыню Никитича. Говорит Тугарин таковы слова:
— Не Добрыня ты, а мужичина-деревенщина! Почто разбил резное окошечко, почто вышиб двери железные?
Добрыне то за беду стало, вынимал он саблю острую, замахнулся на злого Тугарина:
— А не хошь ли, Тугарин Змеевич, изрублю я тебя на части мелкие пирожные, разметаю по чисту полю?
Тугарин испугался тут, побежал из терема, хвост поджав, говорил таковы слова:
— Не бывать мне теперь у Маринки Кайдаловны. Есть у неё теперь милый друг получше меня, повежливей.
А молодая Маринка Кайдаловна высунулась в окошко по пояс да кричит Тугарину:
— Воротись, Тугарин Змеевич, воротись, милый друг! Велишь, я Добрыню оберну водовозной клячею? Будет он нам воду возить. Велишь — оберну его гнедым туром?
Обернула она Добрыню гнедым туром, пустила его в чисто поле, где ходят еще девять туров, удалых добрых молодцев. Там Добрыня стал десятый тур, атаман-золотые рога.
Много с тех пор прошло времени, мало ли — всего шесть месяцев, а по-другому сказать, полгода. Был у князя Владимира пир-вечеринка, да сидели на том пиру честные вдовы — добрынина матушка Омельфа Тимофеевна, да молодая вдова Анна Ивановна, добрынина крёстная матушка.
Взялась ниоткуда тут Маринка-безбожница, упивалась она, объедалась, стала на пьяную голову похваляться:
— Ай же вы, княгини-боярыни! Никого нет в стольном граде Киеве меня хитрей да мудрее. Обернула я девять добрых молодцев гнедыми турами. А последнего обернула Добрыню Никитича, он им всем атаман-золотые рога.
Заплакала тут добрынина матушка, наливала чару зелена вина, говорила Анне Ивановне:
— Ай же ты, любимая кумушка, поминай сыночка моего родимого, крестника твоего милого! Извела его Маринка Кайдаловна!
Добрынина крёстная матушка Анна Ивановна те речи запомнила, на другой день пошла к Маринке-безбожнице. Села за печной столб, клюкой стучит, сама кричит:
— Эй, Маринка, злая безбожница! Ты за что обернула Добрыню гнедым туром? Оберни-ка его назад добрым молодцем, а не то я тебя оберну кобылой водовозною — будет на тебе весь Киев воду возить.
Маринка не испугалася, говорила тогда Анна Ивановна:
— Оберну я тебя собакой подворотною.
Испугалась тут Маринка, побежала в чисто поле, обернула всех гнедых туров в добрых молодцев, а атамана — в Добрыню Никитича. Говорила ему таковы слова:
— Нагулялся ты, Добрыня, в чистом поле, набегался. Не хочешь ли нынче жениться? Возьмёшь меня замуж?
Отвечал ей Добрыня:
— Ах ты, Маринка Кайдаловна, безбожница, насмехаешься!
Вынул саблю острую и отсёк ей буйну голову. На том Маринкины пакости и кончились.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:12



Добрыня и Василий Казимирович
У ласкова князя Владимира
У солнышка у Сеславьича
Было столованье – почестный пир
На многих князей, бояров
И на всю поляницу богатую,
И на всю дружину на храбрую.
Он всех поит и всех чествует,
Он‑де всем‑де, князь, поклоняется;
И в полупиру бояре напивалися,
И в полукушаньях наедалися.
Князь по гриднице похаживат,
Белыми руками помахиват,
И могучими плечами поворачиват,
И сам говорит таковы слова:
«Ой вы гой еси, мои князья и бояре,
Ой ты, вся поляница богатая,
И вся моя дружина храбрая!
Кто бы послужил мне, князю, верой‑правдою,
Верой‑правдою неизменною?
Кто бы съездил в землю дальнюю,
В землю дальнюю, Поленецкую,
К царю Батуру Батвесову?
Кто бы свез ему дани‑пошлины
За те годы за прошлые,
И за те времена – за двенадцать лет?
Кто бы свез сорок телег чиста серебра?
Кто бы свез сорок телег красна золота?
Кто бы свез сорок телег скатна жемчуга?
Кто бы свез сорок сороков ясных соколов?
Кто бы свез сорок сороков черных соболей?
Кто бы свез сорок сороков черных выжлоков?
Кто бы свез сорок сивых жеребцов?»
Тут больший за меньшего хоронится,
Ни от большего, ни от меньшего ответа нет.
Из того только из места из середнего
И со той скамейки белодубовой
Выступал удалой добрый молодец
На свои на ноженьки на резвые,
На те ли на сапожки зелен сафьян,
На те ли каблучки на серебряны,
На те ли гвоздички золочены,
По имени Василий сын Казимерский.
Отошедши Василий поклоняется,
Говорит он таковы слова:
«Ой ты гой еси, наш батюшко Владимир‑князь!
Послужу я тебе верой‑правдою,
Позаочи‑в‑очи не изменою;
Я‑де съезжу в землю дальнюю,
В дальнюю землю Поленецкую
Ко тому царю Батуру ко Батвесову;
Я свезу твои дани‑пошлины
За те годы, годы прошлые,
За те времена – за двенадцать лет.
Я свезу твое золото и серебро,
Я свезу твой скатной жемчуг,
Свезу сорок сороков ясных соколов,
Свезу сорок сороков черных соболей,
Свезу сорок сороков черных выжлоков,
Я свезу сорок сивых жеребцов».
Тут Василий закручинился
И повесил свою буйну голову,
И потупил Василий очи ясные
Во батюшко во кирпищат пол.
Надевал он черну шляпу, вон пошел
Из того из терема высокого.
Выходил он на улицу на широку,
Идет по улице по широкой;
Навстречу ему удалый добрый молодец,
По имени Добрыня Никитич млад.
Пухову шляпу снимал, низко кланялся:
«Здравствуешь, удалый добрый молодец,
По имени Василий сын Казимерский!
Что идешь ты с пиру невеселый?
Не дошло тебе от князя место доброе?
Не дошла ли тебе чара зелена вина?
Или кто тебя, Василий, избесчествовал?
Или ты захвастался куда ехати?»
И тут Василий ровно бык прошел.
Забегат Добрынюшка во второй раз;
Пухову шляпу снимал, низко кланялся:
«Здравствуешь, удалый добрый молодец,
Ты по имени Василий сын Казимерский!
Что идешь ты с пиру невеселый,
И невесел идешь ты, нерадошен?
Не дошло ль те, Василий, место доброе?
Не дошла ль от князя чара зелена вина?
Али ты захвастался, Василий, куда ехати?»
И тут Василий ровно бык прошел.
Забегат Добрынюшка в третий‑де раз;
Пухову шляпу снимат, низко кланется:
«Здравствуешь, удалый добрый молодец,
По имени Василий сын Казимерский!
Что ты идешь с пиру невеселый,
Невесел ты идешь с пиру, нерадошен?
Не дошло ль тебе, Василий, место доброе
Не дошла ль тебе чара зелена вина?
Али кто тебя, Василий, избесчествовал?
Али ты захвастался куда ехати?
Я не выдам тебя у дела ратного
И у того часу скоро‑смертного!»
И тут Василий возрадуется.
Сохватал Добрыню он в беремячко,
Прижимат Добрынюшку к сердечушку
И сам говорит таковы слова:
«Гой еси, удалой добрый молодец,
По имени Добрыня Никитич млад!
Ты, Добрыня, будь большой мне брат,
А я, Василий, буду меньшой брат:
Я у ласкова князя Владимира
На беседе на почестныя,
На почестныя, на большом пиру
Я захвастался от князя съездити
Во ту во землю во дальнюю
Ко царю Батуру ко Батвесову,
Свезти ему дани‑выходы
За те годы – за двенадцать лет:
Свезти туда злато, серебро,
Свезти туда скатный жемчуг,
Свезти сорок сороков ясных соколов,
Свезти сорок сороков черных соболей,
Свезти сорок сороков черных выжлоков,
Свезти сорок сивых жеребцов».
И проговорит Добрыня Никитич млад:
«Не возьмем везти от князя от Владимира,
Не возьмем от него дани‑пошлины;
Мы попросим от собаки Батура Батвесова,
Мы попросим от него дани‑пошлины».
И тут молодцы побратались,
Воротились назад ко князю Владимиру,
Идут они в палаты белокаменны;
Крест кладут по‑писаному,
Поклон ведут по‑ученому,
Поклоняются на все стороны:
«Здравствуешь, Владимир‑князь,
И со душечкой со княгинею!»
Князьям‑боярам на особицу.
И проговорит ласковый Владимир‑князь:
«Добро пожаловать, удалы добры молодцы,
Ты, Василий сын Казимерский,
Со Добрынюшкой со Никитичем!
За один бы стол хлеб‑соль кушати!»
Наливает князь чары зелена вина,
Не малы чары – в полтора ведра,
Подает удалым добрым молодцам
Принимают молодцы единой рукой,
Выпивают чары единым духом,
И садятся на скамеечки дубовые,
Сами говорят таковы слова:
«Гой еси, ласковый Владимир‑князь!
Не желаем мы везти от тебя дани‑пошлины;
Мы желаем взять от Батура от Батвесова,
Привезти от него дани пошлины
Ласкову князю Владимиру.
И садись ты, ласковый Владимир‑князь,
Садись ты за дубовый стол,
И пиши ты ярлыки скорописчаты:
«Дай ты мне, собака, дани‑пошлины
За те годы за прошлые,
И за те времена – за двенадцать лет,
И дай ты нам злата‑серебра,
И дай ты нам скатна жемчуга,
И дай ты нам ясных соколов,
И дай ты нам черных соболей,
И дай ты нам черных выжлоков,
И дай ты нам сивых жеребцов».
Подает ласковый Владимир‑князь
Удалым молодцам ярлыки скорописчаты;
И берет Василий Казимерский.
И кладет ярлыки во карманчики;
И встают молодцы на резвы ноги,
Сами говорят таковы слова:
«Благослови нас, ласковый Владимир‑князь,
Нам съездить в землю Поленецкую»
И выходили молодцы на красно крыльцо,
Засвистали молодцы по‑соловьиному,
Заревели молодцы по‑звериному.
Как из далеча, далеча, из чиста поля
Два коня бегут, да два могучие
Со всею сбруею богатырскою.
Брали молодцы коней за шелков повод
И вставали в стременушки гольяшные,
И садились во седелышки черкасские.
Только от князя и видели,
Как удалы молодцы садилися,
Не видали, куда уехали:
Первый скок нашли за три версты,
Другой скок нашли за двенадцать верст,
Третий скок не могли найти.
Подбегают они в землю дальнюю,
В землю дальнюю, Поленецкую,
Ко тому царю Батуру ко Батвесову,
Ко тому ко терему высокому.
Становилися на улицу на широку,
Скоро скакивали со добрых коней;
Ни к чему коней не привязывали,
Никому коней не приказывали,
Не спрашивали они у ворот приворотников,
Не спрашивали они у дверей придверников,
Отворяли они двери на пяту,
Заходили во палату белокаменну;
Богу молодцы не молятся,
Собаке Батуру не кланяются,
Сами говорят таковы слова:
«Здравствуешь, собака, царь Батур!
Привезли мы тебе дани‑пошлины
От ласкова князя Владимира».
И вынимат Василий Казимерский,
Вынимат ярлыки скорописчаты
Из того карману шелкового
И кладет на дубовый стол:
«Получай, собака, дани‑пошлины
От ласкова князя Владимира».
Распечатывал собака Батур Батвесов,
Распечатывал ярлыки скорописчаты,
А сам говорил таковы слова:
«Гой еси, Василий сын Казимерский,
Отсель тебе не уехати!»
Отвечат Василий сын Казимерский:
«Я надеюсь на Мати чудную Пресвятую Богородицу,
Надеюсь на родимого на брателка,
На того ли братца на названого,
На Добрыню ли на Никитича».
Говорит собака Батур таковы слова:
«Поиграем‑те‑ко, добры молодцы, костью‑картами!»
Проговорит Василий сын Казимерский:
«Таковой игры я у те не знал здесь,
И таковых людей из Киева не брал я».
И стал Батур играть костью‑картами
Со младым Добрынею Никитичем.
Первый раз собака не мог обыграть,
Обыграл Добрыня Никитич млад.
И второй раз собака не мог обыграть,
Обыграл его Добрыня Никитич млад.
И в третий раз собака не мог обыграть,
Обыграл его Добрыня Никитич млад.
Тут собаке за беду стало,
Говорит Батур, собака, таковы слова:
«Что отсель тебе, Василий, не уехати!»
Проговорит Василий сын Казимерский:
«Я надеюся на Мати Пресвятую Богородицу
Да надеюсь на родимого на брателка,
На того на братца названого,
На того Добрыню Никитича!»
Говорит собака таковы слова:
«Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский,
Станем мы стрелять за три версты,
За три версты пятисотные,
В тот сырой дуб кряковистый,
Попадать в колечко золоченое».
И проговорит Василий сын Казимерский:
«А такой стрельбы я у тебя не знал,
И таковых людей не брал из Киева».
Выходил собака на красно крыльцо,
Зычал‑кричал зычным голосом:
«Гой еси вы, слуги мои верные!
Несите мне‑ка тугой лук
И несите калену стрелу!»
Его тугой лук несут девять татаринов,
Калену стрелу несут шесть татаринов.
Берет собака свой тугой лук
И берет калену стрелу;
Натягает собака свой тугой лук
И кладет стрелу на тетивочку;
И стреляет он за три версты,
За три версты пятисотные.
Первый раз стрелил – не дострелил,
Второй раз стрелил – перестрелил,
Третий раз стрелил – не мог попасть.
И подает свои тугой лук Добрынюшке,
Добрынюшке Никитичу,
И подает калену стрелу.
Стал натягивать Добрыня тугой лук,
И заревел тугой лук, как лютые звери,
И переламывал Добрыня тугой лук надвое.
И бросил он тугой лук о сыру землю,
Направлял он калену стрелу наперед жалом,
И бросал он стрелу за три версты,
За три версты пятисотные,
И попадал в сырой дуб кряковистый,
В то колечко золочено:
Разлетался сырой дуб на драночки.
И тут собаке за беду стало,
За великую досаду показалося;
Говорит собака таковы слова:
«Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский,
Что отсель тебе не уехати!»
Проговорит Василий сын Казимерский:
«Я надеюсь на Пречистую Богородицу
Да надеюсь на родимого на брателка,
Да на того братца названого,
На того Добрыню Никитича».
Проговорит собака царь Батур:
«Да нельзя ли с вами, молодцы, побороться?»
Проговорит Василий сын Казимерский;
«Я такой борьбы, собака, не знавывал,
Таковых людей не брал из Киева».
И тут собаке за беду стало:
Он кричал, зычал, собака, зычным голосом,
Набежало татар и силы‑сметы нет.
И выходил Добрыня на улицу на широку,
И стал он по улочке похаживать.
Схватились за Добрыню три татарина:
Он первого татарина взял – разорвал,
Другого татарина взял – растоптал,
А третьего татарина взял за ноги,
Стал он по силе похаживать,
Зачал белыми руками помахивать,
Зачал татар поколачивать:
В одну сторону идет – делат улицу,
Вбок повернет – переулочек.
Стоял Василий на красном крыльце,
Не попало Василью палицы боевыя,
Не попало Василью сабли вострыя,
Не попало ему копья мурзамецкого –
Попала ему ось белодубова,
Ось белодубова семи сажен;
Сохватал он ось белодубову,
Зачал он по силе похаживать
И зачал татар поколачивать.
Тут собака испужается,
По подлавке наваляется;
Выбегал собака на красно крыльцо,
Зычал, кричал зычным голосом:
«Гой еси, удалы добры молодцы!
Вы оставьте мне хоть на приплод татар,
Вы оставьте мне татар хоть на племена!»
Тут его голосу молодцы не слушают.
Зычит, кричит собака зычным голосом:
«Я отдам ласкову князю Владимиру,
Отдам ему дани и пошлины
За те годы за прошлые,
За те времена – за двенадцать лет,
Отдам сорок телег красна золота,
Отдам сорок телег скатна жемчуга,
Отдам сорок телег чиста серебра,
Отдам сорок сороков ясных соколов,
Отдам сорок сороков черных соболей,
Отдам сорок сороков черных выжлоков,
Отдам сорок сивых жеребцов».
Тут его молодцы послушались,
Бросали худой бой о сыру землю;
Идут они ко высоку нову терему,
Выдает им собака дани‑пошлины,
Насыпает тележки златокованые,
Отправляет в стольный Киев‑град
Ко ласкову князю Владимиру,
И ко солнышку ко Сеславьеву.
Тут садились добры молодцы на добрых коней,
Вставали в стременышки гольяшные
И садились в седелышки черкасские.
И поехали молодцы в свою сторону,
Ко ласкову князю Владимиру.
Едут ко высоку нову терему,
Становятся на улицу на широку;
Воходят во палату белокаменну,
Крест кладут по‑писаному,
Поклон ведут по‑ученому:
«Здравствуешь, ласковый Владимир‑князь!» –
«Добро жаловать, удалы добры молодцы!»
Он садит их на скамейки на дубовые,
Наливает чары зелена вина,
Не малые чары – в полтора ведра,
Подает удалым добрым молодцам.
Принимают добры молодцы единой рукой,
Выпивают добры молодцы единым духом.
На резвы ноги стают, низко кланяются.
«Ой ты гой еси, ласковый Владимир‑князь,
Привезли мы тебе дани‑пошлины,
От собаки Батура Батвесова!»
Кланяется им ласковый Владимир‑князь,
Кланяется до сырой земли:
«Спасибо вам, удалы добры молодцы,
Послужили вы мне верой‑правдою,
Верой‑правдою неизменною!»

Источник: Былины и песни Южной Сибири: Собрание С. И. Гуляева. Новосибирск, 1952. №10.


ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ДОБРЫНЯ И ВАСИЛИЙ КАЗИМИРОВИЧ"

Былина третья, о том, как Добрыня и Василий Казимирович выиграли дань у царя Бутеяна Батвесова.
У ласкова князя Владимира, у солнышка Всеславьевича было столованье-почестной пир на многих князей-бояр, на всю дружину храбрую. Князь Владимир всех поит, всех чествует, всем он, князь, поклоняется.
Говорит князь Владимир таковы слова:
— Ой вы гой еси, мои князья и бояре! Ой ты, вся моя дружина храбрая! Кто бы послужил мне верой-правдою, кто бы съездил в землю дальнюю, в Поленецкую? Кто отвёз бы царю Бутеяну Батвесову дани-пошлины? Не плачены те дани за прошлые годы, за нынешние, всего за двенадцать лет. Кто бы свёз сорок телег чиста серебра, да сорок телег красна золота, да сорок телег скатна жемчуга? Кто бы свёз сорок сороков чёрных соболей, да сорок сивых жеребцов?
Тут большой хоронится за среднего, средний за меньшего, а с меньшего и спросу нет. Вдруг из места из среднего, со скамеечки со белодубовой встаёт знатный боярин Василий Казимирович. Встаёт он на ножки резвые, на сапожки зелён сафьян, на каблучки серебряные, на гвоздички золочёные. Говорит он Владимиру таковы слова:
— Ой ты гой еси, государь наш, князь Владимир! Послужу я тебе верой-правдою, съезжу-ка я в землю дальнюю Поленецкую. Отвезу Бутеяну Батвесову дани за прошлые годы, за нынешние, всего за двенадцать лет.
Пошёл Василий с пира домой невесело, по широкой улице киевской ступает, пригорюнившись. Встречает его удалой добрый молодец Добрыня Никитич, говорит таковы слова:
— Здравствуй, боярин Василий Казимирович! Что идёшь ты по улице невесел, буйну голову повесил? Что ясны очи в сыру землю утопил?
Отвечает ему Василий Казимирович:
— Как же мне, Добрынюшка, не горевать, не печалиться? Был я на пиру у князя Владимира, да вызвался ехать в землю дальнюю Поленецкую, везти царю Бутеяну Батвесову дани-пошлины за двенадцать лет. Много народу русского ездило в землю проклятую, да немного назад вернулось.
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Не горюй, боярин Василий Казимирович! Поеду я с тобою в товарищах. Не возьмём мы от князя Владимира ни злата, ни серебра, ни сорок сороков, ни сорок жеребцов. Возьмём мы с собаки Батвесова дани-пошлины за двенадцать лет.
Приходили боярин с богатырём к князю Владимиру в палаты белокаменные, крест клали по-писаному, поклон вели по-учёному, говорили ему таковы слова:
— Ай же солнышко-князь стольно-киевский! Ай молодая княгиня Апраксия! Не возьмём мы везти от тебя дани-пошлины! А возмём мы с собаки царя Бутеяна Батвесова дани-пошлины за двенадцать лет.
Наливал им Владимир по чаре зелена вина, не по малой чаре — полтора ведра, разводил медами стоялыми, подносил храбрым посланникам. Брали посланники чарочки одной рукой, выпивали одним духом.
Писал Владимир ярлыки скорописчатые, мол, «Давай нам, собака Бутеян Батвесович, дани-пошлины за двенадцать лет. Дай нам злата, серебра, да скатна жемчуга, дай сорок сороков чёрных соболей, да сорок сивых жеребцов».
Вставали молодцы на резвы ноженьки, выходили молодцы на красное крыльцо. Засвистали молодцы по-соловьиному, закричали они по-звериному, прибежали из чиста поля два коня могучих, богатырских. Брали они коней за повод шёлковый, ногу ставили в стремя железное, садились в сёдлышки черкасские — только молодцов и видели. Поскакали они за горы Сорочинские, в землю Поленецкую, в царство Бутеяна Батвесова.
Приезжали Василий с Добрыней в землю Поленецкую, к царю Бутеяну на широкий двор. Скорым-скоро с коней они соскакивали, ни к чему коней не привязывали, не спрашивали у ворот привратников, не спрашивали у дверей придверников, отворяли они двери настежь, проходили в палаты белокаменные. Богу поганому молодцы не молятся, собаке Бутеяну не кланяются, вынимают они ярлыки скорописчатые, говорят они таковы слова:
— Вот тебе, собака Бутеян, дани-пошлины за двенадцать лет.
Прочитал Бутеян ярлыки и отвечает добрым молодцам:
— Ай же ты, боярин Василий Казимирович! Теперь тебе отсюда не вернуться на святую Русь. Не слышать тебе боле звона колокольного, не слышать чтенья-пения церковного.
Говорит ему тогда Василий Казимирович:
— Надеюсь я на Христа Спасителя, на Пресвятую Богородицу, да на товарища моего, Добрыню Никитича. Поиграем-ка мы с тобой, собака, в шахматы.
Сел Добрыня играть с Бутеяном в шахматы. Первый раз сыграли — выиграл Добрыня, второй раз сыграли — опять выиграл Добрыня, и в третий раз выиграл Добрыня. То Бутеяну не понравилось, говорил он таковы слова:
— Ах ты, боярин Василий Казимирович! Будем мы стрелять за три версты в сырой дуб крякновистый, попадать будем в колечко злачёное. Эй, слуги мои, татары верные! Несите-ка из погреба мой царский лук.
Пошли татары в погреба глубокие, достали тугой царский лук, несут тот лук четыре татарина. Брал Добрыня тот лук, тетивочку натягивал, разрывал царский лук на щепы мелкие, говорил таковы слова:
— Негодный лучишко, мусорный. Нечем добру молодцу повыстрелить.
Пошёл Добрыня на двор, отвязал свой лук богатырский от стремени булатного. А на том луке богатырском на тупом конце приделаны были гусли яровчатые, не для красы-басы, а для утехи молодецкой. Как стал Добрыня на тех гусельках поигрывать, татары уши развесили — не слышали такой игры вовек.
Выбрал царь Бутеян триста лучших стрельцов из татар, из трёхсот выбрал тридцать наилучших, из тридцати взял трёх самолучших стрельцов, да велел им стрелять за три версты в сырой дуб крякновистый, в колечко злачёное. Первый стрелял — недострелил, второй стрелял — перестрелил, третий стрелял — промахнулся.
Стал Добрыня стрелять. Первый раз стрельнул — попал в колечко злачёное, второй раз стрельнул — опять попал в колечко. Третий раз натянул Добрыня свой лук пуше прежнего, пустил стрелу калёную, ударила стрела в сырой дуб крякновистый, разлетелся тот дуб в щепы мелкие.
Бутеяну такое дело не понравилось, говорил он таковы слова:
— Ай же вы, богатыри русские! А кто из вас горазд бороться об одной ручке? Выходите-ка на мой широкий двор, поборитесь с моими борцами татарскими, силушки великой отведайте.
Выбрал Бутеян триста лучших борцов, из трёхсот выбрал тридцать наилучших, из тридцати взял трёх самолучших борцов татарских, напустил их на Добрынюшку Никитича.
Стал Добрынюшка по широкому двору похаживать, на борцов татарских посматривать. А борцы-то — в плечах у них косая сажень, между глаз — целая пядень, а голова — что пивной котёл. Стали татары по широкому двору похаживать, стали Добрынюшку Никитича поталкивать. А Добрыня научен был крутой метать, да на ручки противника не прихватывать. Стал он татар покручивать, по широкому двору раскидывать.
Пошли тогда на Добрыню татары десятками, закричал тут Добрыня Никитич:
— Где же вы, славные могучие русские богатыри? Не сносить мне буйной головушки, не бывать мне больше на святой Руси, не видать славного города Киева.
Разгорелось тут сердце его молодецкое, разошлось плечо богатырское, схватил Добрыня одного татарина за ноги, стал он тем татарином помахивать, силу татарскую к воротам раскидывать. Крутит татарином, да приговаривает:
— Ты, татарин, жилками не порвись, костями, поганый, не переломись.
Как увидел то Василий Казимирович, выбегал он на широкий двор. Не нашлось ему сабли острой, не нашлось палицы булатной, схватил Василий ось железную тележную, стал он той осью покручивать, стал татар осью поучивать.
Увидал тут Бутеян Батвесович, что худо дело татарское, выбегал на широкий двор, закричал, собака, зычным голосом:
— Ай же вы, богатыри русские! Вы оставьте мне хоть на приплод татар! Отдам я вам дани-пошлины за двенадцать лет.
Добры молодцы его послушались, перестали татар бить, пошли к высокому терему. Насыпал им Бутеян сорок телег красна золота, сорок телег чиста серебра, да сорок телег скатна жемчуга. Навалил поганый сорок сороков чёрных соболей, вывел сорок сивых жеребцов.
Садились добры молодцы на богатырских коней, поехали в стольный Киев-град, повезли телеги татарские.
Приехали в стольный Киев-град, вошли в палаты княжеские белокаменные. Крест кладут по-писанному, поклон ведут по-учёному, на все четыре стороны, князю с княгиней в особинку. Говорит им Владимир-князь:
— Добро пожаловать, боярин Василий Казимирович и богатырь Добрыня Никитинец!
Усаживает он их за столы дубовые, наливает им чары зелена вина, не малые чары — полтора ведра. Принимают вино добры молодцы одной рукой, выпивают вино одним духом, на резвы ноги встают, низко кланяются, говорят Владимиру таковы слова:
— Ой ты гой еси, ласковый князь Владимир! Привезли мы тебе телеги ордынские, все дани-пошлины за прошлые годы, за нынешние, за двенадцать лет, от собаки Бутеяна Батвесова.
Кланяется им ласковый князь Владимир до самой земли, говорит добрым молодцам:
— Спасибо вам, удалые добры молодцы! Послужили вы мне верой-правдою, верой-правдою неизменною.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:22



Бой Добрыни с Дунаем
Еще ездил Добрынюшка во всей земли,
Еще ездил Добрынюшка по всей страны;
А искал собе Добрынюшка наездника,
А искал собе Добрыня супротивника:
Он не мог же найти себе наездничка,
Он не мог же найти себе сопротивничка.
Он поехал во далече во чисто поле,
Он завидял, где во поле шатер стоит.
А шатер‑де стоял рытого бархата;
На шатри‑то‑де подпись была подписана,
А подписано было со угрозою:
«А еще кто к шатру приедет, – дак живому не быть,
А живому тому не быть, прочь не уехати».
А стояла в шатре бочка с зеленым вином;
А на бочке‑то чарочка серебряна,
А серебряна чарочка позолочена,
А не мала, не велика, полтора ведра.
Да стоит в шатри кроваточка тесовая;
На кроваточке перинушка пуховая,
А слезывал‑де Добрынюшка со добра коня,
Наливал‑де он чару зелена вина.
Он перву‑ту выпил чару для здоровьица,
Он втору‑ту выпил для весельица,
А он третью‑ту выпил чару для безумьица,
Сомутились у Добрынюшки очи ясные,
Расходились у Добрынюшки могучи плеча.
Он разорвал шатер дак рытого бархату,
Раскинал он‑де по полю по чистому,
По тому же по раздольицу широкому;
Распинал‑де он бочку с зеленым вином,
Растоптал же он чарочку серебряну;
Оставил кроваточку только тесовую,
А и сам он на кроваточку спать‑де лег.
Да и спит‑то Добрынюшка нонче суточки,
Да и спит‑де Добрыня двои суточки,
Да и спит‑де Добрынюшка трои суточки,
Кабы едет Дунай сын Иванович,
Он и сам говорыт дак таковы слова:
«Кажись, не было не бури и не падеры, ‑
А все мое шатрышко развоевано,
А распинана бочка с зеленым вином,
И растоптана чарочка серебряна,
А серебряна чарочка позолочена,
А оставлена кроваточка только тесовая,
На кроваточке спит удалой добрый молодец».
Сомутились у Дунаюшки очи ясные,
Разгорело у Дуная да ретиво сердцо,
Закипела во Дунае кровь горючая,
Расходилися его дак могучи плеча.
Он берет же свою дак сабельку вострую,
Замахнулся на молодца удалого;
А и сам же Дунаюшко що‑то прираздумался:
«А мне сонного‑то убить на место мертвого;
А не честь моя хвала будет богатырская,
А не выслуга будет молодецкая».
Закричал‑то Дунаюшко громким голосом,
Ото сну‑де Добрынюшка пробужается,
Со великого похмельица просыпается.
А говорыт тут Дунаюшко сын Иванович!
«Уж ты ой еси, удаленький добрый молодец!
Ты зачем же разорвал шатер дак рыта бархата;
Распинал ты мою боченьку с зеленым вином;
Растоптал же ты чарочку мою серебряну,
А серебряну чарочку позолочену,
Подаренья была короля ляховинского?»
Говорыт тут Добрынюшка Никитич млад:
«Уж ты ой еси, Дунаюшко сын ты Иванович!
А вы зачем же пишете со угрозами,
Со угрозами пишете со великими?
Нам бояться угроз дак богатырскиех,
Нам нечего ездить во поле поляковать».
Еще тут, молодцы, они прирасспорили,
А скочили, молодцы, они на добрых коней,
Как съезжаются удаленьки добры молодцы;
А они билися ведь палочками буёвыми,
Рукояточки у палочек отвернулися,
Они тем боем друг дружку не ранили.
Как съезжаются ребятушки по второй‑де раз;
Они секлися сабельками вострыми,
У них вострые сабельки исщербалися,
Они тем боём друг дружку не ранили.
А съезжаются ребятушки во третий раз;
А кололися копьями‑де вострыми ‑
Долгомерные ратовища по семь сажен,
По насадочкам копьица свернулися,
Они тем боём друг дружку не ранили.
А тянулися тягами железными
Через те же через гривы лошадиные,
А железные тяги да изорвалися,
Они тем боём друг дружку не ранили.
Соскочили ребятушки со добрых коней
А схватилися плотным боем, рукопашкою,
А еще борются удаленьки добрые молодцы,
А еще борются ребятушки двои суточки,
А и борются ребятушки трои суточки;
По колен они в землю да утопталися,
Не которой один друга не переборет.
Там ездил стары казак по чисту полю;
А и был с им Алешенька Попович‑от,
Да и был с им Потык Михайло Долгополович.
Говорыт тут стары казак Илья Муромец:
«Мать сыра да земля дак потряхается,
Где‑то борются удалы есть добрые молодцы».
Говорыт тут стары казак Илья Муромец:
«Нам Алешеньку послать – дак тот силой лёгок;
А Михайла послать – дак неповоротливый,
А во полах‑де Михайло заплетется же;
А и ехать будет мне самому, старому;
Как два русских‑де борются, надо разговаривать,
А и русский с неверным, дак надо помощь дать,
А два же нерусских, дак надо прочь ехать».
А поехал стары казак Илья Муромец;
Он завидел‑де на поле на чистоем
Еще борются удалы‑то добры молодцы.
А подъезжает стары казак Илья Муромец,
Говорит тут Дунаюшко сын Иванович:
«Воно едет стары казак Илья Муромец,
А стары‑то казак мне‑ка приятель‑друг,
А он пособит убить в поле неприятеля».
А говорит‑то Добрынюшка Никитич млад:
«А евоно едет стары казак Илья Муромец;
А стары‑то казак мне как крестовый брат,
А мне пособит убить в поле татарина».
А приезжает стары казак Илья Муромец,
Говорыт‑то стары казак таковы слова:
«Уж вы ой еси, удаленьки добрые молодцы!
Вы об чем же бьитесь, да об чем вы боретесь?»
Говорит‑то Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты ой еси, стары казак Илья Муромец!
Как стоял у меня шатер в поле рытого бархату,
А стояла в шатри бочка с зеленым вином;
А на бочке‑то чарочка серебряна,
И серебряна чарочка позолочена,
И не мала, не велика – полтора ведра,
Подареньице короля было ляховинского.
Он разорвал шатер мой рытого бархату,
А раскинал‑де по полю по чистому,
По тому же по раздольицу широкому;
Распинал он‑де бочку с зеленым вином;
Растоптал он же чарочку серебряну,
А серебряную чарочку позолочену».
А говорит‑то стары казак Илья Муромец;
«Ты за это, Добрынюшка, не прав будешь».
Говорит‑то Добрынюшка таковы слова:
«Уж ты ой еси, старый казак Илья Муромец!
Как стоял у него шатер в поле рытого бархата;
А на шатри‑то‑де подпись была подписана,
И подписана подрезь была подрезана,
И подрезано было со угрозою:
«Еще хто к шатру приедет, – живому тому не быть,
Живому‑де не быть, прочь не уехати», ‑
Нам боеться угроз дак богатырскиех,
Нам нечего ездить‑делать во полё поляковать».
А говорыт тут стары казак Илья Муромец:
«Ты за это, Дунаюшко, не прав будешь;
А ты зачем же ведь пишешь со угрозами?
А мы поедем‑ко тепериче в красен Киев‑град.
А мы поедем ко князю ко Владимиру,
А поедем мы тепере на великий суд».
Скочили ребятушки на добрых коней,
И поехали ребята в красен Киев град,
А ко тому они ко князю ко Владимиру.
Приезжали ребятушки в красен Киев‑град,
Заходили ко князю ко Владимиру.
Говорил тут Дунаюшко сын Иванович:
«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Как стоял у мня шатер во поле рыта бархату,
Во шатри была боченька с зеленым вином;
А на бочке и была чарочка серебряна,
И серебряная чарочка позолочена,
Подаренья короля было ляховинского,
Он разорвал шатер мой рытого бархату,
Распинал он‑де боченьку с зеленым вином,
Растоптал же он чарочку серебряну,
А серебряну чарочку позолочену».
Говорит тут Владимир стольнокиевский:
«И за это, Добрынюшка, ты не прав будешь».
А говорыт тут Добрынюшка таковы слова:
«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
И стоял у его в поле черлен шатер;
А на шатри‑то‑де подпись была подписана,
И подписано‑то было со угрозою:
«А еще хто к шатру приедет, – дак живому не быть,
А живому тому не быть, прочь не уехати»;
А нам бояться угроз дак богатырские,
Нам нечего ездить во поле поляковать».
А говорыт тут Владимир таковы слова;
«И за это Дунаюшко ты не прав будешь;
И зачем же ты пишешь со угрозами?»
А посадили Дуная во темный погреб же
А за те же за двери за железные,
А за те же замочики задвижные.

Источник: Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг., с напевами, записанными посредством фонографа. В 3‑х тт. СПб., 2003, т. 3. №310.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "БОЙ ДОБРЫНИ С ДУНАЕМ"

Былина первая, о том, как Добрыня бился с Дунаем, а Илья Муромец их помирил.
Хороша поездка молодецкая, хороша побежка лошадиная: не видели как богатырь в стремена ступил, не видели, как на коня вскочил, только видели в чистом поле пыль столбом стоит.
Выезжал Добрыня Никитич в чисто поле, смотрел на все четыре стороны: там стоят леса тёмные, там — горы высокие, там — чисто поле широкое. А в чистом поле шатёр стоит. Думает Добрыня:
— У наших русских богатырей шатры белополотнянные, а этот шатёр чёрнобархатный.
Подъезжал Добрыня к чёрну шатру, привязывал коня к сыру дубу, заходил он в шатёр. А в шатре расставлены столы дубовые, постелены скатерти шёлковые. Стоят на столах яства сахарные в посуде хрустальной, стоят вёдра зелена вина, да бадьи мёда сладкого. Да лежит ярлык скорописчатый: «Кто в этом шатре поест да попьёт, не уехать тому живому из чиста поля»
Садился Добрыня на коня, да поехал обратно в Киев. Доезжал он до Непры-реки, да раздумался:
— Приеду я в стольный Киев-град, станут меня богатыри расспрашивать. А что я им, богатырям, поведаю?
Поехал он назад к шатру чёрному, привязывал коня к сырому дубу, заходил в шатёр, садился за столы дубовые, за скатерти шёлковые, ел яства сахарные, запивал медами стоялыми. Как наелся Добрыня, накушался, поломал он всю посуду хрустальную, поломал все вёдра зелена вина, все бадьи с медами сладкими. Разрывал он шатёр чёрнобархатный, разбрасывал его по чисту полю, сам ложился спать на сыру землю.
В ту пору приезжал из чиста поля удалой добрый молодец Дунай Иванович, чей шатёр-то был. Как увидел он свой шатёр разорванный, да по чисту полю разбросанный, как увидел всю посуду разбитую, мёд да вино разлитые, как увидел он Добрыню на сырой земле, вынимал он тут сабельку острую, хочет отсечь Добрыне буйну голову. Замахнулся Дунай, да призадумался:
— Не честь-хвала мне будет богатырская сонного бить. Сонного бить — что мёртвого.
Разбудил он Добрыню Никитича, говорит ему таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец! Ты зачем разорвал мой шатёр чёрнобархатный? Зачем разбил посуду хрустальную, зачем разлил зелено вино, да меда стоялые?
Отвечал ему Добрыня Никитич:
— Уж ты, удалой добрый молодец! А зачем ты пишешь записки с угрозами? Та записка мне за беду стала, не боюсь я угроз богатырских.
Как вскочили тут молодцы на добрых коней, стали биться-ратиться. Съезжались они копьями длинными — копья те поломалися. Бились они палицами булатными — ручки у палиц отвернулися. Секлись они сабельками острыми — сабли их затупились-зазубрились. Тянулись богатыри тягами железными, стянули друг друга через гривы лошадиные, да на сыру землю, стали биться плотным боем, боем рукопашным.
Бьются добры молодцы суточки, да бьются и другие суточки, да бьются и третьи суточки — по колена они уж в землю утопталися, а один другого никак не переборет.
В ту пору ездил по чисту полю Илья Муромец со товарищами, с русскими могучими богатырями. Говорит Илья Муромец Михайле Потыку:
— Слезай-ка ты, Михайлушко с добра коня, припадай ухом к сырой земле. Не стучит ли, не гремит мать сыра земля, не дерутся ли где могучие богатыри? Если двое русских дерутся, так помирить надо, если двое неверных дерутся, так прогнать надо, если русский с неверным дерутся, так пособить надо.
Слезал Михайло с добра коня, припадал к сырой земле, говорил таковы слова:
— Стучит-гремит мать сыра земля, дерутся могучие богатыри в чистом поле.
Поскакали Илья с богатырями русскими, видят — дерутся два могучих русских богатыря, вся земля кругом истоптана. Говорит им старый казак Илья Муромец:
— Ай же вы, удалы добры молодцы! За что дерётесь, за что боретесь? Или на земле стало узко вам, или под небом стало низко вам?
Дерутся богатыри, Илью не слушают. Сходил Илья Муромец с добра коня, брал обоих в охапку, спрашивал:
— Ай же вы, удалы добры молодцы! Об чём дерётесь, об чём ратитесь? По земле ходить вам узко иль под небом стоять низко?
Говорит тут Дунай Иванович:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Служил я у короля Литовского, три года служил в конюхах, три года в стольниках, три года в ключниках, служил я всего девять лет. Нажил я посуду хрустальную, нажил вёдра с зеленым вином, да бадьи с медами сладкими, нажил столы дубовые, да шатёр чёрнобархатный. Захотелось мне поехать в родную землю, в землю Русскую. Приехал я в землю Русскую, поставил шатёр в чистом поле, да отлучился на минуточку. Как приехал назад — разорван шатёр чёрнобархатный, разбита посуда хрустальная да столы дубовые, разлиты меда стоялые да зелено вино.
Говорил тогда старый казак Илья Муромец:
— Тут, Добрыня, ты неправ будешь. Зачем чужое имение разоряешь?
Отвечал ему Добрыня таковы слова:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Ехал я полем чистым, увидал шатёр чёрнобархатный, а в шатре том написан ярлык скорописчатый: «Кто в этом шатре поест-попьёт, тому живым из чиста поля не выехать». За беду мне та записка стала, не боюсь я угроз богатырских.
Говорил тогда старый казак Илья Муромец:
— Тут, Дунай, ты неправ будешь. Зачем писал с угрозами?
На том всё дело и кончилось. Побратались богатыри, крестами поменялись, садились на коней да поехали в стольный Киев-град к ласковому князю Владимиру.

Автор: GFDSA135 29.9.2014, 15:24



Добрыня и Дунай сватают невесту князю Владимиру

Во стольном‑то городе во Киеве
Да у ласкового князя да у Владимира,
У ёго было пированье, да был почестен пир.
А и было на пиру у ёго собрано:
Князья и бояра, купцы‑гости торговы
И сильны могучи богатыри,
Да все поляницы да преудалые.
Владимир‑от князь ходит весел‑радостен,
По светлой‑то гридне да он похаживает,
Да сам из речей да выговаривает:
«Уж вы ой еси, князи да нонче бояра,
Да все же купцы‑гости торговые,
Вы не знаете ли где‑ка да мне обручницы,
Обручницы мне‑ка да супротивницы,
Супротивницы мне‑ка да красной девицы:
Красотой бы красна да ростом высока,
Лицо‑то у ней да было б белый снег,
Очи у ней да быв у сокола,
Брови черны у ей да быв два соболя,
А реснички у ей да два чистых бобра?»
Тут и больш‑от хоронится за среднего,
Да средн‑ет хоронится за меньшего:
От меньших, сидят, долго ответу нет.
А из‑за того стола из‑за среднего,
Из‑за той же скамейки да белодубовой
Выстават тут удалый да добрый молодец,
А не провелик детинушка, плечьми широк,
А по имени Добрынюшка Никитич млад.
Выстават уж он да низко кланяется,
Он и сам говорит да таково слово:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!
А позволь‑ко‑се мне‑ка да слово молвити:
Не вели меня за слово скоро сказнить,
А скоро меня сказнить, скоре того повесити,
Не ссылай меня во ссылочку во дальнюю,
Не сади во глубоки да темны погребы.
У тя есть нонь двенадцать да тюрем темныих;
У тя есть там сидит как потюрёмщичек,
Потюрёмщичек сидит есть да добрый молодец,
А по имени Дунай да сын Иванович;
Уж он много бывал да по другим землям,
Уж он много служил да нонь многим царям,
А царям он служил, много царевичам,
Королям он служил да королевичам;
А не знат ли ведь он тебе обручницы,
А обручницы тебе да супротивницы,
Супротивницы тебе да красной девицы?»
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Уж вы, слуги, мои слуги да слуги верные!
Вы сходите‑тко ведь нонче да в темны погребы,
Приведите вы Дуная сына Ивановича».
Тут и скоро сходили да в темны погребы,
Привели тут Дуная сына Ивановича.
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Уж ты ой еси, Дунай ты да сын Иванович!
Скажут, много ты бывал, Дунай, по всем землям,
Скажут, много живал, Дунай, по украинам,
Скажут, много ты служил, Дунай, многим царям,
А царям ты служил, много царевичам,
Королям ты служил да королевичам.
Ты не знаешь ли ведь где‑ка да мне обручницы,
Обручницы мне да супротивницы,
Супротивницы мне‑ка да красной девицы?»
Говорит тут Дунай как да сын Иванович:
«Уж я где не бывал, да нонче всё забыл:
Уж я долго сидел нонь да в темной темнице».
Еще в та поре Владимир да стольнокиевский
Наливал ему чару да зелена вина,
А котора‑де чара да полтора ведра;
Подносил он Дунаю сыну Ивановичу,
Принимал тут Дунай чару да единой рукой.
Выпивал он ведь чару да к едину духу;
Он и сам говорит да таково слово:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!
Уж я много нонь жил, Дунай, по всем землям,
Уж я много нонь жил да по украинам,
Много служивал царям да я царевичам,
Много служивал королям я да королевичам.
Я уж жил‑де‑был в земли, да в земли в дальнее,
Я во дальней жил в земли да ляховинское,
Я у стремена у короля Данила сына Манойловича;
Я не много поры‑времени, двенадцать лет.
Еще есть у ёго да как две дочери.
А больша‑то ведь дочи да то Настасия,
Еще та же Настасья да королевична;
Еще та же Настасья да не твоя чета,
Не твоя чета Настасья и не тебе жена:
Еще зла поляница да преудалая.
А мала‑то дочи да то – Апраксия,
Еще та Апраксия да королевична;
Красотой она красива да ростом высока,
А лицо‑то у ей дак ровно белый снег,
У ней ягодницы быв красные мазовицы,
Ясны очи у ей да быв у сокола,
Брови черны у ей быв два соболя,
А реснички у ей быв два чистых бобра;
Еще есть‑де кого дак уж княгиней назвать,
Еще есть‑де кому да поклонитися».
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Уж ты ой, тихой Дунай да сын Иванович!
Послужи ты мне нонче да верой‑правдою;
Ты уж силы‑то бери да сколько тебе надобно,
Поезжайте за Апраксией да королевичной:
А добром король дает, дак вы и добром берите;
А добром‑то не даст, – берите силою,
А силой возьмите да богатырскою,
A грозою увезите да княженецкою».
Говорит тихой Дунай да сын Иванович:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский,
Мне‑ка силы твоей много не надобно,
Только дай ты мне старого казака,
А второго Добрыню сына Никитича:
Мы поедем за Апраксией да королевичной».
То и будут богатыри на конюшен двор;
А седлали‑уздали да коней добрыих;
И подвязывали седелышки черкасские;
И подвязывали подпруги да шелку белого,
Двенадцать подпруг да шелку белого,
Тринадцата подпруга через хребетну кость:
«То не ради басы, да ради крепости,
А все ради храбрости молодецкие,
Да для ради опору да богатырского,
Не оставил бы конь да во чистом поли,
Не заставил бы конь меня пешом ходить».
Тут стоели‑смотрели бояра со стены да городовые,
А смотрели поездку да богатырскую;
И не видели поездки да богатырское,
А только они видели, как на коней садились:
Из города поехали не воротами, ‑
Они через ту стену да городовую,
А через те башни да наугольные;
Только видели: в поле да курева стоит,
Курева та стоит да дым столбом валит.
Здраво стали они да полем чистыим;
Здраво стали они да реки быстрые;
Здраво стали они да в землю в дальнюю,
А во дальнюю землю да в Ляховинскую
А ко стремену ко королю ко красну крыльцу.
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж вы ой еси, два брата названые,
А старый казак да Илья Муромец,
А второй‑де Добрынюшка Никитич млад!
Я пойду нонь к королю как на красно крыльцо,
Я зайду к королю нонь на новы сени,
Я зайду к королю как в светлу да светлицу;
А що не тихо, не гладко учинится с королем да на новых сенях, ‑
Затопчу я во середы кирпичные,
Поезжайте вы по городу ляховинскому,
Вы бейте татаровей со старого,
А со старого бейте да вы до малого,
Не оставляйте на семена татарские».
Тут пошел тихой Дунай как на красно крыльцо, ‑
Под ним лисвенки‑то да изгибаются.
Заходил тихой Дунай да на новы сени;
Отворят он у гридни да широки двери;
Наперед он ступат да ногой правою,
Позади он ступат да ногой левою;
Он крест‑от кладет как по‑писаному,
Поклон‑от ведет он да по‑ученому;
Поклоняется на все на четыре да кругом стороны,
Он во‑первых‑то королю ляховинскому:
«Уж ты здравствуешь, стремян король Данило да сын Манойлович!» –
«Уж ты здравствуешь, тихой Дунай да сын Иванович!
Уж ты ко мне приехал да на пиры пировать,
Али ты ко мне приехал да нонь по‑старому служить?»
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты, стремян король Данило да сын Манойлович!
Еще я к тебе приехал да не пиры пировать,
Еще я к тебе приехал да не столы столовать,
Еще я к тебе приехал да не по‑старому служить,
Мы уж ездим от стольного города от Киева,
Мы от ласкового князя да от Владимира;
Мы о добром деле ездим да все о сватовстве
На твоей на любимой да нонь на дочери,
На молодой Апраксии да королевичне.
Уж ты дашь, ли не дашь, или откажешь‑то?»
Говорит стремян король Данило Манойлович:
«У вас стольн‑ёт ведь город да быв холопской дом,
А князь‑от Владимир да быв холопищо;
Я не дам нонь своей дочери любимое.
Молодой Апраксии да королевичны».
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты ой, стремян король Данило да сын Манойлович!
А добром ты даешь, дак мы и добром возьмем;
А добром‑то не дашь, – дак возьмем силою,
А силой возьмем мы да богатырскою,
Грозой увезем мы да княженецкою».
Пошел тут Дунай да вон из горенки,
Он стукнул дверьми да в ободверины, ‑
Ободверины‑ти вон да обе вылетели,
Кирпичны‑ти печки да рассыпалися,
Выходил тут Дунай как да на новы сени,
Заревел‑закричел да громким голосом,
Затоптал он во середы кирпичные:
«Уж вы ой еси, два брата названые!
Поезжайте вы по городу ляховинскому;
Вы бейте татаровей со старого,
Со старого вы бейте да и до малого;
Не оставляйте на семена татарские».
Сам пошел тихой Дунай тут да по новым сеням,
По новым сеням пошел да ко третьим дверям;
Он замки‑ти срывал да будто пуговки.
Он дошел до Апраксии да королевичны:
Апраксеюшка сидит да ведь красенца ткет,
А ткет она сидит да золоты красна.
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты ой, Апраксия да королевична!
Ты получше которо, дак нонь с собой возьми,
Ты похуже которо, да то ты здесь оставь;
Мы возьмем‑увезем да тебя за князя,
А за князя да за Владимира».
Говорит Апраксия да королевична:
«А нету у меня нонь да крыла правого,
А правого крылышка правильного;
А нету сестрицы у мня родимые,
Молодой‑де Настасьи да королевичны;
Она‑то бы с вами да приуправилась».
Еще в та поре Дунай тут да сын Иванович
Он брал Апраксию да за белы руки,
За ее же за перстни да за злаченые;
Повел Апраксею да вон из горенки.
Она будет супротив как да дверей батюшковых,
А сама говорит да таково слово:
«Государь ты, родитель да мой батюшка!
Ты по що же меня нонь да не добром отдаешь,
А не добром ты отдаешь, да ведь уж силою;
Не из‑за хлеба давашь ты да не из‑за соли,
Со великого давашь ты да кроволития?
Еще есть где ведь где‑ле да у других царей,
А есть‑де у их да ведь и дочери,
Все из‑за хлеба давают да из‑за соли».
Говорит тут король да ляховинские:
«Уж ты, тихой Дунай, ты да сын Иванович!
Тя покорно‑де просим хлеба‑соли кушати».
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«На приездинах гостя не употчевал,
На поездинах гостя да не учёствовать».
Выходил тут Дунай да на красно крыльцо;
Он спускался с Апраксией да с королевичной;
Садил‑де он ей да на добра коня,
На добра коня садил да впереди себя.
Вопил он, кричел своим громким голосом:
«Вы ой еси, два брата названые!
Мы пойдем же нонь да в стольно‑Киев‑град».
Тут поехали они да в стольно‑Киев‑град,
А едут‑де они да ведь чистым полем, ‑
Через дорогу тут лошадь да переехала,
А на ископытях у ней подпись подписана:
«Хто‑де за мной в сугон погонится,
А тому от меня да живому не быть».
Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:
«Уж ты ой, старой казак ты, да Илья Муромец!
Ты возьми у меня Апраксию да на своя коня,
На своя коня возьми ты да впереди себя;
А хоша ведь уж мне‑ка да живому не быть,
Не поступлюсь я полянице да на чистом поли».
А сам он старику да наговаривает:
«Уж ты ой, старой казак да Илья Муромец!
Ты уж чёстно довези до князя до Владимира
Еще ту Апраксию да королевичну».
А тут‑то они да и разъехались;
Поехал Дунай за поляницею,
А богатыри поехали в стольно‑Киев‑град.
Он сустиг поляницу да на чистом поли.
А стали они да тут стрелетися.
Как устрелила поляница Дуная сына Ивановича,
А выстрелила у его да она правый глаз;
А стрелил Дунай да поляницу опять, ‑
А выстрелил ей да из седёлка вон,
Тут и падала поляница да на сыру землю.
А на ту пору Дунаюшко ухватчив был;
Он и падал полянице да на белы груди,
Из‑за налучья выхватил булатный нож,
Он хочет пороть да груди белые,
Он хочет смотреть да ретиво сердцо,
Он сам говорит да таково слово:
«Уж ты ой, поляница да преудалая!
Ты уж коего города, коёй земли,
Ты уж коее дальнее украины?
Тебя как, поляница, да именём зовут,
Тебя как величают да из отечества?»
Лежочись поляница да на сырой земле,
А сама говорит да таково слово:
«Кабы я была у тя на белых грудях, ‑
Не спросила бы ни имени, ни вотчины,
Ни отечества я, ни молодечества,
Я бы скоро порола да груди белые,
Я бы скоро смотрела да ретиво сердцо».
Замахнулся тут Дунай да во второй након;
А застоялась у ёго да рука правая;
Он и сам говорит да таково слово:
«Уж ты ой, поляница да преудалая,
Ты уж коего города, коей земли,
Ты уж коее дальнее украины?
Тебя как, поляница, да именём зовут,
Тебя как величают да из отечества?»
Лежочись поляница да на сырой земле,
А сама говорит да таково слово:
«Уж ты ой еси, тихой Дунай сын Иванович!
А помнишь ли ты, али не помнишь ли?
Похожено было с тобой, поезжено,
По тихим‑то вёшным да все по заводям,
А постреляно гусей у нас, белых лебедей,
Переперистых серых да малых утицей».
Говорит тут тихой Дунай сын Иванович:
«А помню‑супомню да я супамятую;
Похожено было у нас с тобой, поезжено,
На белых твоих грудях да приулёжано.
Уж ты ой еси, Настасья да королевична!
Увезли ведь у вас мы нонь родну сестру,
Еще ту Апраксию да королевичну,
А за князя да за Владимира.
А поедем мы с тобой в стольно‑Киев‑град».
Тут поехали они как да в стольно‑Киев‑град
А ко князю Владимиру на свадебку.
А приехали они тут да в стольно‑Киев‑град,
Пировали‑столовали да они у князя.
Говорит тут ведь тихой Дунай сын Иванович:
«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!
Ты позволь‑ко‑ся мне‑ка да слово молвити;
Хошь ты взял нониче меньшу сестру, ‑
Бласлови ты мне взять нонче большу сестру,
Еще ту же Настасью да королевичну».
Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:
«Тебе Бог бласловит, Дунай, женитися».
Веселым‑де пирком да то и свадебкой
Поженился тут Дунай да сын Иванович.
То и сколько‑ли времени они пожили,
Опеть делал Владимир да князь почестен пир.
А Дунай на пиру да прирасхвастался:
«У нас нет нонь в городе сильне меня,
У нас нету нонь в Киеве горазне меня».
Говорила тут Настасья да королевична:
«Уж ты ой, тихой Дунай да сын Иванович!
А старый казак будет сильне тебя,
Горазне тебя дак то и я буду».
А тут‑то Дунаю да не зандравилось;
А тут‑то Дунаю да за беду пришло,
За велику досаду да показалося.
Говорит тут Дунай да сын Иванович:
«Уж ты ой еси, Настасья да королевична:
Мы пойдем‑ка с тобой нонь да во чисто поле;
Мы уж станем с тобой да нонь стрелятися,
Мы во дальнюю примету да во злачень перстень».
И пошли‑де они да во чисто поле.
И положила Настасья перстень да на буйну главу
А тому же Дунаю сыну Ивановичу;
Отошла‑де она да за три поприща;
А и стрелила она да луком ярым‑е,
Еще надвое перстень да расколупится,
Половинка половиночки не убьет же.
Тут и стал‑де стрелять опеть Дунаюшко:
А перв‑от раз стрелил, дак он не дострелил,
А втор‑от раз стрелил, дак он перестрелил.
А и тут‑то Дунаю да за беду пришло,
За велику досаду да показалося;
А метит‑де Настасью да он уж третий раз.
Говорыла Настасья да королевична:
«Уж ты ой, тихой Дунай, ты да сын Иванович!
А и не жаль мне князя да со княгинею,
И не жаль сёго мне да свету белого:
Только жаль мне в утробе да млада отрока».
А тому‑то Дунай да не поверовал;
Он прямо спустил Настасье во белы груди, ‑
Тут и падала Настасья да на сыру землю.
Он уж скоро‑де падал Настасье на белы груди, ‑
Он уж скоро порол да груди белые,
Он и скоро смотрел да ретиво сердцо;
Он нашел во утробы да млада отрока:
На лбу у него подпись‑то подписана:
«А был бы младень этот силен на земли».
А тут‑то Дунаю да за беду стало,
За велику досаду да показалося;
Становил ведь уж он свое востро копье
Тупым‑де концом да во сыру землю,
Он и сам говорил да таково слово:
«Протеки от меня и от жены моей,
Протеки от меня, да славный тихой Дон».
Подпирался ведь он да на востро копье, ‑
Еще тут‑то Дунаю да смерть случилася.
А затем‑то Дунаю да нонь славы поют,
А славы‑то поют да старины скажут.

Источник: Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг., с напевами, записанными посредством фонографа. В 3‑х тт. СПб., 2003, т. 3. №377.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ДОБРЫНЯ И ДУНАЙ СВАТАЮТ НЕВЕСТУ КНЯЗЮ ВЛАДИМИРУ"

Былина вторая, о том, как Добрыня и Дунай просватали князю Владимиру невесту Апраксию Литовскую, и как Дунай женился на ее сестре Настасье-богатырше.
Во стольном городе во Киеве, у ласкова князя Владимира был хороший почестной пир. Все на том пиру были: все князья и бояре, все сильные могучие богатыри, все поляницы удалые. Все были за столы усажены, всем были кушанья налажены. Все сидят да едят, хлеба кушают, лебедь белую рушают.
Солнышко-то навечере, все они стали навеселе, все тут порасхвастались. Умный хвастает отцом-матерью, безумный хвастает молодой женой. Князь Владимир по палатам похаживает, жёлтыми кудрями потряхивает, белыми ручками он помахивает, золотыми перстнями пощёлкивает. Говорит князь Владимир таковы слова:
— Ай же вы, сильные могучие богатыри, добры молодцы! Все-то вы у меня в Киеве поженены, все-то красны девушки у нас замуж повыданы. Один я, князь, холостой хожу, неженатый. Как бы мне найти княгиню себе, чтоб ростом была высокая, станом чтоб была стройная, чтоб очи у ней были ясного сокола, брови чёрного соболя, чтоб тело было снегу белого, да коса русая до пояса. Чтоб была лицом баска и умом остра. Чтобы было мне с кем жить да быть, думу думать, да век коротать. Чтоб всем вам, князьям да боярам, да удалым добрым молодцам, да всему городу Киеву было кому поклониться.
Все на пиру тут призамолкнули, добры молодцы приутихли тут. Большой прячется за среднего, средний за меньшего, а с меньшего и спросу нет. Выходил тут один удалой добрый молодец Дунай Иванович, говорил таковы слова:
— Служил я у короля Литовского, знаю, есть у него две дочки на выданье. Старшая, Настасья — поляница удалая, всё в чистом поле ездит полякует. А младшая дочь, Апраксия, всё дома сидит. Она и ростом высокая, и станом-то стройная. Очи у ней ясного сокола, брови у ней чёрного соболя. Она и лицом баска и умом востра. Будет тебе князь с кем жить-поживать, да думу думать, кому князьям да боярам, да всему Киеву поклониться.
Князю Владимиру те речи понравились, говорил он Дунаю Иванычу:
— Ай же ты, Дунай Иванович! Ты возьми с собой силы сорок тысячей, возьми казны десять тысячей, поезжай в землю Литовскую, сватай за меня Апраксу-королевичну. А добрым словом не дадут, возьми силою, да только привези ты мне красу Апраксию.
Отвечал ему Дунай Иванович:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Не надо мне силы сорок тысячей, не надо мне казны десять тысячей, дай-ка мне в попутчики любимого товарища, богатыря Добрыню Никитича.
Долго сказка сказывается, да быстро дело делается. Садились Дунай с Добрыней на добрых коней, да поехали в Литву, сватать Владимиру красу Апраксию.
Приехали добры молодцы в храбрую Литву, на широкий королевский двор. Остался Добрыня на дворе, в левой руке держит два повода шёлковых, двух коней богатырских, в правой руке держит дубину вязовую. А Дунай пошёл в терем высокий.
Заходит Дунай в высокий терем, крест кладёт по-писаному, поклоны ведёт по-учёному, говорит королю таковы слова:
— Здравствуй, король Литовский!
Отвечает ему король Литовский:
— Здравствуй, слуга мой прежний, слуга верный! Служил ты у меня в конюхах, служил в чашниках, служил в стольниках. За твои услуги молодецкие посажу тебя за большой стол на место почётное. Ешь, пей, молодец, досыта.
Садился Дунай на место почётное, а король его стал выспрашивать:
— Скажи, Дунай, куда ты едешь, да куда путь держишь? Нас посмотреть, иль себя показать?
Отвечал ему Дунай Иванович:
— Батюшка король храброй Литвы! Приехал я к тебе за добрым делом, приехал сватать дочь твою меньшую за нашего князя Владимира.
Те речи королю не понравились:
— Ай же ты, Дунай Иванович! Не за своё дело ты взялся, не за праведное. Меньшую дочь просватаешь, а большую чем обидел? Эй, слуги мои храбрые, возьмите-ка Дуная под белы рученьки, сведите-ка его в погреба глубокие. Пусть Дунай в Литве погостит, в погребах посидит.
Вставал тут Дунай на резвы ноженьки, поднимал он ручку правую, опускал её на дубовый стол. Столы дубовые от того зашаталися, питья сладкие на столах проливалися, яства сахарные рассыпалися. Говорил Дунай таковы слова:
— Ай же ты, король Литовский, король неразумный! Ты ешь-пьёшь тут, прохлаждаешься, над собой невзгодушки не ведаешь. Стоит на дворе твоём удалой добрый молодец, сильный могучий русский богатырь Добрыня Никитич. Держит богатырь в поводу двух добрых коней, а в другой руке держит дубину вязовую. Как станет он той дубиной помахивать, слуг твоих охаживать, не оставит тебе ни единого на семена.
Испугался литовский король, говорит таковы слова:
— Ай же ты, Дунаюшко Иванович! Вспомни ты мою хлеб-соль, не убивай слуг моих верных, оставь хоть на семена. Эй, слуги мои верные! Ведите-ка Апраксию-королевичну, мойте её белёшенько, одевайте её хорошохонько, посадите на добра коня, отпустите в землю Русскую за князя их за Владимира.
Выводили слуги Апраксию, мыли её белёшенько, одевали хорошохонько, садили на добра коня, отпускали в землю Русскую с Дунаем Ивановичем и Добрыней Никитичем.
Поехали богатыри с королевичной дорожкой прямоезжею, да застигла их ночка тёмная. Сходили они с добрых коней, раздёрнули палатку полотняную, да спать легли. В ноженьки себе поставили добрых коней, в головах положили копья длинные, по правую руку сабли острые, по левую руку — кинжалы булатные.
Утром вставал Дунай Иванович ранёшенько, выходил на прямую дорожку, видит — едет за ними поляница удалая. Прибежал скорей Дунай к Добрыне, говорит ему таковы слова:
— Вставай, Добрыня Никитинец! Садись-ка ты, Добрыня, на добра коня, поезжай в землю Русскую с Апраксой-королевичной. А я поеду за поляницей удалою.
Поскакал Добрыня в землю Русскую, а Дунай с поляницей съехались. Ударились они копьями, копья те поломались. Ударились палицами булатными — палицы погнулись. Ударились саблями острыми — сабли затупились. Нечем больше биться им стало, стали биться боем кулачным, боем рукопашным.
Побил Дунай поляницу удалую, садился ей на груди белые, говорил таковы слова:
— Скажи, поляница удалая, ты какой земли, какой орды?
Отвечала ему поляница удалая:
— Что ж ты меня, Дунаюшка, не узнал? Или мы с тобой одной дороженькой не ездили, или в одной беседке не сиживали? Ты служил у моего батюшки — первый год в конюхах, второй год в чашниках, третий год в стольниках.
Вставал Дунай на резвы ноженьки, брал поляницу за белы рученьки, целовал в уста сахарные, говорил ей таковы слова:
— Ай же ты, Настасья-королевична! Поедем-ка с тобой в стольный Киев-град, примем мы с тобой золотые венцы.
Садились они на добрых коней, поехали к городу Киеву, заходили в церковь соборную. Дунай с Настасьей в церковь идут, а Владимир с Апраксией — из церкви, на высоком крыльце и встретились.
Стали они так жить-поживать и прожили три года.

Завёлся однажды пир у князя Владимира. Все на том пиру напивались-наедались, стали пьяны, да расхвастались. Стал Дунай хвастать:
— Во всём городе Киеве нет такого удальца-молодца, как Дунай Иванович! Был я в землях Литовских, сам женился, да князя женил.
Отвечала ему на то молодая жена, Настасья-королевична:
— Ай же ты, дорогой Дунай Иванович! Не пустым ли ты хвастаешь? Не долго я в городе пробыла, да много в городе узнала. Нет в Киеве молодца на вежливость лучше Добрынюшки, нет молодца на щёгольство лучше Дюка Степановича, да нет на выстрел лучше меня, Настасьи-королевичны. Ставь ты себе на темечко яблочко румяное, попаду я в него стрелой калёною, разобью яблочко на две половинки, тебя не раню.
Брал Дунай яблочко румяное, ставил себе на голову. Брала Настасья тугой лук разрывчатый, натягивала тетивку шёлковую, клала стрелочку калёную. Пропела тетивка шёлковая, пошла стрелка калёная, расшибла яблоко на две половинки, Дуная не ранила.
Дунаю то за беду стало, ставил он Настасье яблочко на темечко, брал тугой лук, натягивал тетивку шёлковую, накладывал стрелку калёную. Взмолилась тут Настасья-королевична:
— Ай же ты, Дунай Иванович! Не попадёшь ты в яблочко румяное, попадёшь мне в темечко, убьёшь молодую жену. Ты бей-секи меня, в землю закапывай за слова мои дерзкие, только не стреляй стрелку калёную. Дай ты мне дитя родить. Есть во мне младенец, какого во всём городе нет. Ножки-то у него по колено в серебре, ручки по локоть в золоте, в волосах часты звёздочки, в темени печёт красно солнышко.
Дунай жену не послушался, стрелял он стрелку калёную. Не попал Дунай в румяно яблочко, а попал Настасье прямо в темечко. Падала настасьина головушка, пластал ей Дунай тело белое, вынимал оттуда младенца, какого во всём городе нет: ножки у него в серебре, ручки в золоте, по волосам часты звёздочки, а во лбу красно солнышко.
Горько стало Дунаю Ивановичу, брал он острый нож-кинжалище, резал себе груди белые, пускал кровь горячую. Тут Дунаю и славу поют.

* * *

Славу-то ему поют, это значит, умер он, горемычушка. Да говорят, потекла из его крови богатырской река Дунай.


Автор: GFDSA135 29.9.2014, 16:19



Лада

На Руси считалась богиней брака, богиней времени созревания урожая. Лада почитаема у славян и балтов до 18 столетия. Ей молились с поздней весны и на протяжении всего лета, в период, когда созревает урожай. Носила название - «Праматерь Лелева». С ее именем связывают период наведения порядка. В старину свадебный договор назывался «ладины», Лада считалась матерью 12 месяцев, на которые делиться год.

Лада являет собой женскую проекцию Рода. Без нее ему не удалось бы родить самого себя, что он и делает на заре каждой запускаемой им Вселенной. Это высшая творческая ипостась Родника, энергия, заключающая в себе созидание, способное взорвать ячеистую структуру Надкосмической Нави. В ней скопились все прошлые циклы, волевые и ментальные силы Рода, которым надо активировать на созидательный труд дремлющее информационное поле. Роду нужна Женская творческая энергия Лады, для того, чтобы он мог возродиться в ней. И она становиться творческим потенциалом всех Высших Космических богов Вселенной. Она является Матерью Мира, так ее называли древние арии. Ее вырезали из камня и бивней мамонта наши предки, которые на протяжении всего глобального похолодания боролись за жизнь в немыслимых условиях. Любопытным считается, что нашими предками изображалась именно женская проекция, которая давала начало жизни всему живому в условиях Ледникового периода. Лала имеет множество ипостасей, в том числе и мужские - Лад (символизирует дружбу и согласие), от него произошло слово «ладонь», которую мы протягиваем своим друзьям для рукопожатия, как бы показывая им свою симпатию и высокие чувства. Энергия Лады была самой дефицитной, означающая согласие и взаимодействие всех созидательных сил Вселенной.

Лада - богиня любви и красоты, Роженица Рода, почиталась повсеместно на всей Древней Руси еще в язычество. Она покровительницей родоплеменного строя и почитается отдельно от более новых пантеонов, которые служили установлению феодального строя. По этой причине ее нет среди реформаторского пантеона Владимира (будущего крестителя Руси).

Христианство дало толчок к восстановлению популярности богини Лады, которая, вместе с другими Роженицами Рода, стала почитаться как Богоматерь. В ее описании можно проследить связь с культами Мокоши и Зари. Значение ее имени заключается в понятии Порядка, как Родового строя и Гармонии (Ладности души и тела), оно служит описанием всего самого прекрасного и изящного. Ее символом считается береза - самое любимое в народе дерево, которое принято почитать, как магический символ Руси.

На ряду со всеми перечисленными выше качествами Лада одновременно выполняет одну из важнейших функций в Родовом устройстве Мира. Она собирает и провожает в Мир иной души усопших, каждую в свой Род. Это богиня со светлыми чертами: зимой - блондинка в снежном одеянии, а начиная с весны - девушка с золотыми волосами и венком из цветов. Именно, благодаря традиционным жертвоприношениям богине Ладе, существует обычай дарить женщинам цветы. Лада предельно благосклонна ко всем людским чаяньям и даже на ненависть отвечает любовью. Но, только не стоит путать родственную любовь со «спонтанной», покровительницей, которой считается Леля.

Особенностью культа Лады является обязательное посвящение всей собственности и ценных вещей, принадлежащих семье во имя сохранения, что можно передавать по наследству покровительству богини Лады, дабы они во время военных действий обрели свою силу. Для этого все родовые обереги надлежит освещать (выносить на свет) на алтаре в Сакральном месте, которое открыто Солнечному Свету.

Храмы Лады всегда были богато украшены деревянной резьбой, и в каждом таком храме были выполнены неизвестными талантливыми мастерами изображения Великой Лады. Они покрывались тонким золотом, однако капища всегда оставляли деревянными. Иногда вместо них ставился на березовой поверхности (дерево богини) знак Лады - круг с треугольником по центру, где острый угол располагался в нижней части, а основанием был направлен вверх. Круг обозначает вселенную, а сам треугольник сердце этой Вселенной. Лишь одна статуя была изготовлена из чистейшего золота, она располагается в главном храме Богини, который когда-то стоял на берегу Ладожского озера. Имя Лада, и древнее слово «га» обозначающее путь, отсюда Ладога - путь к Ладе.

Во время Великой Отечественной войны немецкие дивизии были остановлены именно на южном побережье Ладожского озера, где было основное святилище Великой и Мудрой Лады. Энергия богини тоже вмешивалась в военные дела, поэтому захватчикам так и не удалось ступить на священную землю древнего храма.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 8:52



Волх Всеславьевич

По саду, саду по зеленому
Ходила‑гуляла молода княжна
Марфа Всеславьевна,
Она с камени скочила на лютого на змея ‑
Обвивается лютый змей
Около чебота зелен сафьян,
Около чулочика шелкова,
Хоботом бьет по белу стегну.
А в та поры княгиня понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
А и на небе просветя светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Как бы молоды Волх Всеславьевич:
Подрожала сыра земля,
Стряслося славно царство Индейское,
А и синее море сколебалося
Для‑ради рожденья богатырского
Молода Волха Всеславьевича;
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Волх в полтора часа,
Волх говорит, как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня матушка,
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую,
А не в поясай в поесья шелковые,
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку палицу,
А и тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица в триста пуд».
А и будет Волх семи годов,
Отдавала его матушка грамоте учиться,
А грамота Волху в наук пошла;
Посадила его уж пером писать,
Письмо ему в наук пошло.
А и будет Волх десяти годов,
В та поры поучился Волх ко премудростям:
А и первой мудрости учился
Обвертываться ясным соколом;
Ко другой‑та мудрости учился он, Волх,
Обвертываться серым волком;
Ко третьей‑та мудрости‑то учился Волх,
Обвертываться гнедым туром – золотые рога.
А и будет Волх во двенадцать лет,
Стал себе Волх он дружину прибирать:
Дружину прибирал в три года,
Он набрал дружину себе семь тысячей;
Сам он, Волх, в пятнадцать лет,
И вся его дружина по пятнадцати лет.
Прошла та слава великая
Ко стольному городу Киеву:
Индейский царь наряжается,
А хвалится‑похваляется,
Хочет Киев‑град за щитом весь взять,
А Божьи церкви на дым спустить
И почестны монастыри розорить.
А в та поры Волх, он догадлив был:
Со всею дружиною хораброю
Ко славному царству Индейскому
Тут же с ними во поход пошел.
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обвернется серым волком,
Бегал, скакал по темным по лесам и по раменью,
А бьет он звери сохатые,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы – любимый кус,
Он зайцам, лисицам не брезговал;
Волх поил‑кормил дружину хоробрую,
Обувал‑одевал добрых молодцев,
– Носили они шубы соболиные,
Переменныя шубы‑то барсовые:
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обвернется ясным соколом,
Полетел он далече на сине море,
А бьет он гусей, белых лебедей.
А и серым, малым уткам спуску нет;
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А всё у него были ества переменные,
– Переменные ества сахарные.
А стал он, Волх, вражбу чинить:
«А и гой еси вы, удалы добры молодцы!
Не много, не мало вас – семь тысячей.
А и есть ли у вас, братцы, таков человек,
Кто бы обвернулся гнедым туром,
А сбегал бы ко царству Индейскому,
Проведал бы про царство Индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыевичу?»
Как бы лист со травою пристилается,
А вся его дружина приклоняется,
Отвечают ему удалы добры молодцы:
«Нет у нас такого молодца,
Опричь тебя, Волха Всеславьевича».
А тут таковой Всеславьевич,
Он обвернулся гнедым туром – золотые рога,
Побежал он ко царству Индейскому,
Он первый скок за целу версту скочил,
А другой скок не могли найти.
Он обвернется ясным соколом,
Полетел он ко царству Индейскому,
И будет он во царстве Индейском,
И сел он в палаты белокаменны,
На те на палаты царские,
Ко тому царю Индейскому
И на то окошечко косящатое.
А и буйны ветры по насту тянут,
Царь со царицею в разговоры говорит;
Говорила царица Азвяковна,
Молода Елена Александровна:
«А и гой еси ты, славный Индейский царь!
Изволишь ты наряжаться на Русь воевать,
Про то не знаешь, не ведаешь:
А на небе просветя светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Тебе, царю, сопротивничек».
А в та поры, Волх, он догадлив был!
Сидючи на окошке косящатом,
Он те‑то‑де речи повыслушал;
Он обвернулся горносталем,
Бегал по подвалам, по погребам,
По тем высоким теремам.
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал,
У того ружья ведь у огненного
Кременья и шомполы повыдергал,
А всё он в землю закапывал.
Обвернется Волх ясным соколом,
Взвился он высоко по поднебесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел ко своей ко дружине хоробрыя.
Дружина спит, так Волх не спит,
Разбудил он удалых добрых молодцев:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Не время спать, пора вставать:
Пойдем мы ко царству Индейскому».
И пришли они ко стене белокаменной;
Крепка стена белокаменна.
Ворота у города железные,
Крюки, засовы всё медные,
Стоят караулы денны‑нощны,
Стоит подворотня – дорог рыбий зуб,
Мудрены вырезы вырезано,
А и только в вырезу мурашу пройти.
И все молодцы закручинилися,
Закручинилися и запечалилися,
Говорят таково слово:
«Потерять будет головки напрасные!
А и как нам будет стену пройти?»
Молоды Волх, он догадлив был:
Сам обвернулся мурашиком
И всех добрых молодцов мурашками,
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне,
В славном царстве Индейскием;
Всех обвернул добрыми молодцами,
Со своею стали сбруею со ратною.
А всем молодцам он приказ отдает:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена;
Оставьте только вы по выбору,
Ни много ни мало – семь тысячей
Душечки красны девицы».
А и ходит его дружина по царству Индейскому,
А и рубит старого, малого,
А и только оставляют по выбору
Душечки красны девицы.
А сам он, Волх, во палаты пошел,
Во те палаты царские,
Ко тому царю ко Индейскому.
Двери были у палат железные,
Крюки, пробои по булату злачены.
Говорит тут Волх Всеславьевич:
«Хотя нога изломить, а двери выставить!»
Пнет ногой во двери железные –
Изломал все пробои булатные.
Он берет царя за белы руки,
А славного царя Индейского Салтыка Ставрульевича,
Говорит тут Волх таково слово:
«А и вас‑то царей, не бьют, не казнят».
Ухватя его, ударил о кирпищатый пол,
Расшиб его в крохи г…
И тут Волх сам царем насел,
Взявши царицу Азвяковну,
А молоду Елену Александровну,
А и та его дружина хоробрая
И на тех девицах переженилися;
А и молодой Волх тут царем насел,
А то стали люди посадские;
Он злата‑серебра выкатил,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сту тысячей.


Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977. №6.

ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ВОЛХ ВСЕСЛАВЬЕВИЧ"

Былина первая. О юности Вольги Всеславьевича.
Песнь первая, о рождении Вольги.
Давным-давно, в старые добрые времена в славном городе Киеве гуляла по саду молодая княгиня Марфа, жена Святославова, по прозванью Всеславьевна.
Вот гуляет Марфа по зелёному саду, цветочки красные собирает, с камня на камень перепрыгивает. Соскочила с одного камушка, да на Змея лютого и наскочила. Стал тот Змей по сапожку сафьяновому подниматься, вокруг белой ножки обвиваться, с Марфой Всеславьевной обниматься, другом милым называться. Стала Марфа со Змеем в саду гулять-развлекаться. Погуляла, да и понесла. Понесла она от Змея, а в срок и ребёночка родила.
От того рождения сыра земля сколыхнулася, красно солнышко за тёмный лес закатилося, часты звёздушки по ясну небу рассыпались — родился у Марфы Всеславьевны сын-богатырь, удалой добрый молодец Вольга Всеславьевич. Разбежались тут звери по тёмным лесам, разлетелись птицы под облака, рыба в омуты глубокие ушла — родился Вольга могучим богатырём-колдуном, всех птиц да зверей повелителем.
Как подрос Вольга, говорил он своей матушке таковы слова:
— Ай же ты, государыня матушка! Не пеленай ты меня в пелёнки цветные, не поясай меня в пояса шёлковые. Пеленай ты меня в латы крепкие, поясай меня мечом булатным, на буйну голову клади золотой шлем, в руки дай мне палицу свинцовую весом триста пуд.
Отвечала ему Марфа Всеславьевна:
— Ай же ты, сыночек мой Вольга Всеславьевич! Дам тебе латы крепкие, меч да шлем. Да сначала отправляйся ты в тёмный лес, в большой дом, к семи мудрецам, учись у них всем наукам-премудростям.
Отправился Вольга в тёмный лес, в большой дом, учился у семи мудрецов всем наукам-премудростям. Научился оборачиваться серым волком, да ясным соколом, да рыбой-щучиной.
Стал тогда Вольга по земле Русской ходить, искать дружину себе храбрую. Подобрал удалых добрых молодцев тридцать человек без единого, а сам стал у них за тридцатого.

Песнь вторая, о том, как Вольга с дружиной охотился.
Поехал Вольга со своей дружиной охотиться. Говорил Вольга своим дружинникам:
— Ай, дружина моя храбрая, братья мои милые! Слушайте большего братца, атамана вашего. Вейте вы верёвочки шёлковые, ставьте капканы крепкие по тёмном лесу, по сырой земле. Ловите куниц, лисиц, диких зверей да чёрных соболей.
Свили дружинники верёвки шёлковые, поставили капканы крепкие в тёмный лес, на сыру землю. А Вольга научен был — обернулся серым волком, стал по тёмному лесу поскакивать, куниц да лисиц в капканы загонять. Кормил-поил Вольга дружину свою храбрую, в дорогие меха одевал.
Поехал в другой раз Вольга с дружиной охотиться. Говорил он своим дружинникам:
— Ай, дружина моя храбрая, братья мои милые! Слушайте своего братца старшего, атамана вашего! Вейте вы верёвочки шёлковые, плетите силки тонкие, ставьте на тёмный лес, на самый верх, ловите гусей, лебедей, да малых серых уточек.
Свили молодцы верёвки шёлковые, поставили силки тонкие на тёмный лес, на самый верх, а Вольга научен был — обернулся ясным соколом, стал по небу полётывать, гусей, лебедей в силки загонять. Кормил-поил дружину свою храбрую, птицей-мясом потчевал.
Поехал Вольга в третий раз с дружиной охотиться. Говорил он своим дружинникам:
— Ай, дружина моя храбрая, братья мои милые! Слушайте атамана вашего, братца старшего. Берите вы топоры острые, рубите высокий лес, стройте лодки быстрые. Выходите на тех лодках в сине море, пускайте сети частые, ловите рыбу сёмжинку да белужинку, дорогую рыбу осетринку.
Срубили молодцы лодки быстрые, пускали сети частые в сине море, а Вольга научен был — обернулся он рыбой-щучиной, стал по синю морю поныривать, рыбу сёмжинку да белужинку в сети запруживать. Накормил-напоил дружину свою храбрую, да отчиму своему, князю Святославу Киевскому дорогой рыбки осетринки в подарок послал.

Песнь третья, о том, как Вольга победил царя индейского Салтана Бекетовича.
Собирал Вольга свою дружину на крутом берегу, на воробьёвой горе, говорил ей таковы слова:
— Ай, дружина моя храбрая! Не послать ли нам молодца в царство Индейское, проведать про царя Салтана Бекетовича? Что он, Салтан Бекетович, думает, о чем с царицей Азвяковной советуется, не думает ли на Русь идти? Кто из вас обернется малой птицей-пташицей, полетит в царство Индейское, про царя Салтана Бекетовича проведает, да назад вернётся?
Призадумались тут удалы добры молодцы, дружина Вольгина храбрая, говорят меж собой:
— Никому из нас не обернуться малой птицей-пташицей, не долететь до царства Индейского, назад не вернуться. Видно, тебе лететь, атаман Вольга Всеславьевич.
Обернулся Вольга малой птицей-пташицей, полетел под облака, прилетел в царство Индейское во дворец царя Салтана Бекетовича. Садился на резное окошечко, слушал речи царские.
А меж тем говорил царь Салтан Бекетович царице своей Азвяковне:
— Ай же ты, царица моя милая, Азвяковна! Слышал я, трава на Руси растёт не по-старому, цветы цветут не по-прежнему. Говорят, нет на Руси могучих богатырей, некому защитить землю Русскую. Пойду-ка я войной на Русь, возьму девять городов, подарю девяти сыновьям, себе шубу привезу из девяносто девяти соболей.
Отвечала ему царица Азвяковна:
— Эх, ты, царь Салтан Бекетович! И трава-то растёт на Руси по-старому, и цветы-то цветут по-прежнему. Видела я ночью сон, как в чистом поле слетелись птица малая с чёрным вороном. Слетелись они, стали биться, драться. Птица малая чёрного ворона поклевала, по пёрышку пощипала, по ветру пустила. Родился на Руси могучий богатырь Вольга Всеславьевич, защитит он землю Русскую. Не взять тебе девяти городов, не подарить девяти сыновьям, себе шубы не привезти из девяноста девяти соболей.
Не понравились царю слова царицыны, ударил он её по белу лицу, да кинул на кирпичный пол.
Услышал то Вольга Всеславьевич, обернулся зверем-горностаем, юркнул в горницу оружейную, луки тугие индейские перегрыз, тетивочки шёлковые перекусал, стрелы калёные переломал. Обернулся потом серым волком, проскочил на конюшню, всем коням царским горла перегрыз. Обернулся обратно птицей малою, да и полетел себе на Русь.
Собирает дружину свою на крутом берегу, говорит:
— Дружина моя добрая, храбрая! Пойдем теперь в царство Индейское воевать царя Салтана Бекетовича!
Собрались тридцать молодцов без единого, Вольга у них за тридцатого. Седлали они добрых коней, одевались в доспехи кольчужные, опоясывались мечами булатными, поехали к царству Индейскому.
Подходят они к городу главному, видят — стена высокая и ворота железные, и только маленькая щёлочка по низу ворот. Обернул Вольга молодцов своих в муравьёв-мурашей, прошли они мурашами через щёлочку, обернулись на царском дворе добрыми молодцами. Давай царскую силу бить-рубить, а у тех луки переломаны, стрелы перекусаны, кони все в конюшнях полегли.
Побили дружинники силу царскую, полонили все царство Индейское. Стали полон делить — что дорого, а что дёшево. Сабли острые по пяти рублей, мечи булатные по шести рублей, добрые кони по семи рублей, а дёшев был только женский пол. Старушечки по полушечке, молодушечки по две полушечки, а красны девушки по денежке. Взяли вольгины дружинники тридцать девушек без единой себе в жёны и поехали с ними на Русь.


Вольга Святославич (Волх Всеславьевич)


Охотник, богатырь и оборотень, рожденный от княжны Марфы Всеславьевны и змея; один из древнейших образов в русских былинах, уходящий корнями в первобытно-общинный миф. С Вольгой связано три сюжета: 1) Его рождение, 2) Поход на Индию (согласно некоторым вариантам на Турцию), 3) Поездка Вольги за данью в города Гурчевец, Крестьяновец и Ореховец и встреча с Микулой Селяниновичем.

Чудесное рождение героя несет на себе следы тотемистических представлений наших далеких предков. Его имя, Волх, созвучное слову «волхв», указывает на то, что родился великий кудесник и волшебник. В момент его появления на свет содрогается земля, звери, рыбы и птицы прячутся в великом страхе. Маг и оборотень, умеющий подчинять себе природу, Вольга является героем тех времен, когда человеку еще было незнакомо земледелие и охота была основным промыслом.

В то же время некоторые исследователи ищут исторический прототип, основу былинного образа Волха Всеславьевича. Большинство из них склоняется к предположению, что им был вещий князь Олег, правивший после Рюрика. Поход Волха на Индию в таком случае отождествляется с походом Олега на Царьград, а легендарная смерть Олега от змеи сопоставляется с рождением былинного героя от змеи. Один из крупнейших советских исследователей русского фольклора – В. Пропп считает эту точку зрения полностью несостоятельной и придерживается теории первобытно-мифологического происхождения Волха. Вс. Миллер связывает былины о Вольге с Новгородом, обосновывая свою гипотезу главным образом тем, что черты природы в былине северные.

Военная победа достается былинному Волху благодаря не физической силе, а магическому умению. Одержав верх над врагом, он со своей дружиной остается в захваченной земле, становясь там правителем. Эти черты не свойственны былинам о других богатырях. В. Пропп видит в них отголоски межплеменных войн: одно племя совершает варварский набег на другое, все население перебивается, и имущество распределяются между победителями, между ними же распределяются женщины, и победители поселяются на занятых местах.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 8:59



Волх Всеславьевич.
Былина о Волхе Всеславьевиче во многих отношениях представляет собой интереснейшую проблему. Выше уже приходилось указывать, что она, по нашим данным, принадлежит к числу древнейших, что она как целое сложилась задолго до образования Киевского государства. Ей присущи черты некоторой грандиозности, некоторого размаха, величия, воинственности, и этим она для народа сохраняла свою привлекательность в течение ряда столетий. Вместе с тем она по своему замыслу чужда новой киевской эпохе. Можно проследить весьма интересные попытки ее переработки: попытки эти должны быть признаны мало удачными и художественно малоубедительными.
В науке не было недостатка в трудах, посвященных этой былине. Большинство ученых с полной уверенностью утверждало, что Волх этой былины не кто иной, как Олег. Такая точка зрения должна быть признана совершенно фантастической. Поход Волха на Индию отождествлялся с походом Олега на Царьград, хотя в походе Волха, описанном в былине, нет, как мы увидим, буквально ничего, похожего на поход Олега, каким он описывается в летописи. Легендарная смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением былинного Волха от змеи, хотя и здесь ровно никакого сходства нет, кроме того, что в том и в другом случае фигурирует змея. Были и другие теории, но данная теория преобладала. Несмотря на ее полную и очевидную несостоятельность, она была повторена и некоторыми советскими учеными.
Былина о походе Вольги известна в 11 записях, но не все они равноценны.2 Две записи сделаны повторно и по существу совпадают (Гильф. 91 = Рыбн. 38, от Романова, Сок. 76 = Кон. 12, от Конашкова). Из оставшихся девяти записей три отрывочны и содержат только начало. Похода в них нет (Гильф. 15, Онч. 84, Гул. 35). Запись от Конашкова также фрагментарна. В ней нет начала и нет описания похода. В этой записи содержится лишь описание того, как Волх подслушивает разговор турецкого султана и как он расправляется с ним. Из пяти остальных записей одна, а именно запись Маркова от Аграфены Матвеевны Крюковой несомненно восходит к книжному источнику — к тексту Кирши Данилова, хотя разработка и иная. Зависимость эта может быть доказана документально. Текст Марфы Семеновны Крюковой (дочери А. М. Крюковой) частично восходит к материнскому тексту, но сильно отличается от него. Отдельные детали образа Волха могут быть дополнены текстами былины о встрече Вольги с Микулой Селяниновичем. Некоторые из этих записей начинаются с рассказа о чудесном рождении Вольги и о его оборотничестве.
Полученная картина показывает, что былина обладала какими-то достоинствами, которые не дали ей вымереть вплоть до XIX века. Вместе с тем мы видим, что о походе Волха фактически повествуется только в 4—5 записях. Чаще поется только о рождении Волха, поход отбрасывается. Это наводит на предположение, что былина о походе Волха обладала какими-то недостатками, особенностями, которые не удовлетворяли художественных запросов народа.
Рассказ о рождении Волха (или, как он также иногда именуется — Вольги Всеславьевича или Святославьевича), каким оно описывается в былине, сохраняет древнейшие тотемические представления о животных как о предках человека и о возможности рождения великого охотника и волхва непосредственно от отца-животного. Волх рождается оттого, что мать, спускаясь с камня, неосторожно наступает на змея. Змей обвивается вокруг ее ноги, и она зачинает (К. Д. 6 и др. Волх рождается с восходом солнца или луны (К. Д. 6). При его рождении гремит гром (Марк. 51), колеблются земля и море. Сохранилось это начало, конечно, не потому, что сохранилась вера в такое рождение, а потому, что картина эта полна величественности. Художественность ее отметил В. Г. Белинский в своем пересказе сюжета этой песни. «Это — апофеоза богатырского рождения, полная величия, силы», — так пишет он об этом начале.
Имя героя, Волх, указывает на то, что родился великий кудесник, волхв. Он рождением связан с природой, как с природой и борьбой с ней была связана вся жизнь первобытного человека. Предки русских, раньше чем стать земледельцами, зависели от охоты, которая когда-то была основной формой добычи средств существования. Когда Волх рождается, звери, рыбы и птицы в страхе прячутся: родился великий охотник.


Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
(К. Д. 6)


Волх умеет обращаться в животных: рыб он ловит в образе щуки, птиц — обернувшись соколом, лесных зверей — серым волком. Он чародей и оборотень.
Песня о Волхе подтверждает точку зрения акад. Грекова на языческие верования восточных славян. «По-видимому, — пишет он, — у восточных славян долго сохранялись пережитки, связанные с тотемическими представлениями, например вера в оборотничество, то есть в превращение людей в зверей. Кроме зверей, славяне поклонялись камням, деревьям, ручьям, рекам. Пережитки этих верований долго существовали и после принятия христианства». В былине прямой веры в оборотничество уже нет, оно использовано только как поэтический прием, но создаться образ героя-оборотня мог только тогда, когда эта вера еще была.
Родился герой, соответствующий идеалам первобытно-общинного строя: великий охотник и колдун, умеющий покорять себе природу, и в первую очередь — животных, от которых когда-то зависела вся жизнь человека.
Но Волх не только великий охотник, он и великий воин. Как воин он, однако, совершенно не похож на воинов позднейшего русского эпоса — на Илью, Добрыню, Алешу.
Он воюет так же, как охотится: путем волшебного умения, «хитрости-мудрости». Поход Волха, цель этого похода, определяются совершенно иной идеологией, чем те войны, в которых принимают участие основные герои русского эпоса. Правда, Волх или Вольга набирает себе дружину вовсе не как колдун. В одном варианте он даже возглавляет огромное войско в 40 000 человек. Но для Волха характерно не это. Для него характерны и специфичны черты волхва и кудесника. Победу он одерживает своим волшебным искусством, а не искусством военным, хотя он, едва родившись, уже просит пеленать его не пеленой, а в латы:


Ай и гой еси, сударыня матушка
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую,
А не пояси в поясья шелковые.
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку палицу,
А и тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица в триста пуд.
(К. Д. 6, ср. Марк. 51)


Образ этот напоминает выражение из «Слова о полку Игореве»: «под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскормлены». Образ пеленаемого в латы ребенка присоединен к Волху позднее, по он не изменил его природы оборотня.
Решающим моментом для оценки и определения Волха являются, однако, не столько обстоятельства его рождения и воспитания, сколько характер и цель совершаемого им похода.
Русский эпос знает и признает для своих героев только один вид войн — войны справедливые, войны, целью которых служит защита родины от нападения врага.
На первый взгляд может казаться, что и Волх совершает именно такой поход. В некоторых вариантах поход вызван похвальбой индейского царя, что он возьмет Киев и сожжет его церкви (К. Д. 6). В других случаях царь хвастает, что он поедет воевать на святую Русь, девять городов он похваляется подарить своим сыновьям, а Киев взять себе. Жене он обещает привезти дорогую шубу.
Картина получается совершенно определенная: Волх отправляется в поход потому, что Киеву грозит опасность, и эту опасность он хочет предотвратить. Но это — позднейшее наслоение. Можно утверждать, что древнейшая основа песни была иной, и что эту основу народ отбросил. Волх первоначально совершал набег с совершенно иными целями: поход Волха был чисто хищнический. Достаточно сравнить защиту Киева от татар. Калина или Батыя Ильей Муромцем или Василием Игнатьевичем с той войной, которую ведет Волх, чтобы сразу увидеть разницу между подлинной защитой Руси и такой защитой, которая представляет собой лишь малоубедительный предлог для нападения. Волх сам ведет свою дружину к индейскому или турецкому царству и вплотную подходит к городу раньше, чем индейский царь вообще что-либо может предпринять. Можно было бы предположить, что Волх избрал наиболее совершенный способ защиты, а именно нападение. В таком случае он был бы более совершенным защитником родины, чем Илья Муромец. Явно, что это не так. О целях Салтана он узнает волшебным образом: он обращается в птицу и подслушивает разговор его с женой. Сказочный характер такой разведки совершенно очевиден. Но очевидно также, что намерение Салтана привезти жене из Киева шубу, подарить своим девятерым сыновьям девять русских городов не идет ни в какое сравнение с теми страшными и исторически реальными угрозами, с которыми в эпосе под Киев подступает Батый. Враг, на которого надвигается Волх, не имеет определенного исторического лица. На пять самостоятельных вариантов мы имеем три разные страны и трех разных врагов, против которых он воюет: это Индия, Золотая Орда и Турция. Былина отражает не те исторические войны, которые вела древняя Русь, а межплеменные схватки, набеги, которые в позднейшее время получили неустойчивое историческое приурочение.
Волх — предводитель этого набега не как военачальник, а как кудесник. Его волшебное искусство обеспечивает успех предприятия. Чтобы снабдить свою дружину всем необходимым, он обращается волком и соколом; охотой он и кормит дружину и одевает ее в шкуры убитых им зверей. Воины, одетые в звериные шкуры, отражают древний охотничий быт. В Волхе, заботящемся о своей дружине, есть несомненная привлекательность. Такая строка, как «дружина спит, так Волх не спит», выражает идеал военачальника, всем существом своим преданного своему делу и своим людям. Дружина же по существу представляет собой не княжескую дружину позднейшего типа, а скорее беспорядочную орду завоевателей. Успех предприятия решается «хитростью-мудростью» их предводителя. Все это объясняет нам, почему эта былина была почти забыта, когда создался собственно воинский эпос. Волх летит в индейское царство соколом и там обращается в горностая или других животных. Здесь он портит оружие врага: в образе горностая он перекусывает тетивы у луков, от стрел он отламывает наконечники, в образе волка он перекусывает горла лошадям и т. д. У «ружей огненных» он вынимает кремни, причем наличие в одной и той же песне древних луков и стрел и нового огнестрельного оружия нисколько не смущает певцов. Такое неслаженное сосуществование старого с новым чрезвычайно характерно для этой песни.
Совершив это дело, Волх будит свою дружину и ведет ее в индейское царство. Дружина робеет, увидев неприступные стены, но Волх обращает всю свою дружину в муравьев. Они перелезают через стены или сквозь ворота, а в индейском царстве Волх вновь превращает их в мо́лодцев. Призыв, с которым он к ним обращается, выдает цель похода, определяет его идеологию:


Гой еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена!
(К. Д. 6)


В описании похода Волха мы видим остатки тех варварских времен, когда совершались жестокие набеги одних племен на другие. Щадят только молодых женщин. Сам Волх расправляется с индейским царем Салтаном Ставрульевичем и берет за себя его молодую жену, а дружину он женит на девушках. Завоевателям достается богатая добыча, и песня кончается грандиозной картиной дележа этой добычи: Волх делается индейским царем и выкатывает для дружины золото и серебро; он наделяет дружину целыми табунами коров и коней, так что на каждого из дружинников приходится по сто тысяч голов. Если до сих пор мы видели охотничий характер дружины, то теперь имеем набег в целях добычи скота. О защите Киева уже нет и помину. Сам Волх в Киев не возвращается и остается здесь царствовать, и дружина, переженившись, также остается в Индии.
Все это позволяет нам сделать следующее заключение: древнейшая основа песни о походе Волха — песня о набеге первоначально в поисках охотничьих угодий, позднее — в целях угона скота. И начальник дружины и сама дружина — охотники, питающиеся и одевающиеся охотой. Набег носит хищнический характер: все население перебивается, скот и имущество распределяются между победителями. Между ними же распределяются женщины, и победители не возвращаются, а остаются жить на занятых местах. Такое повествование обладает некоторой занимательностью, но оно уже не соответствует идеологии ни Киевского государства, ни киевского эпоса. Позднее самим народом была сделана попытка приурочить этот поход к своим позднейшим историческим интересам. Волх был представлен защитником Киева (теперь он мог получить имя Вольги и отчество Всеславьевича), его противник приобретает либо сказочно-фантастическую окраску, превратившись в индейского царя, либо мнимо-историческую — царя Золотой Орды или турецкого султана. Однако эта попытка не была доведена до конца, осталась незавершенной и поэтому неудачной, и песня о Волхе-Вольге была почти забыта и заброшена, вытесненная подлинно-героическими песнями об отражении русскими татар. Она принадлежит к числу наиболее редких песен русского эпоса. Часто о походе Волха совсем не поется, поется только о его рождении, «хитрости-мудрости», о наборе дружины. Это — не забывчивость, не искажение, а отбрасывание из песни идеологически не соответствующих историческому развитию народа элементов. Много позднее образ Волха был использован уже как чисто отрицательный и противопоставлен Микуле Селяниновичу.

Количество работ, посвященных этой былине, очень велико. Большинство ученых возводило образ Волха к историческому Олегу. Основные аргументы следующие: сходство имен, слава Олега как мудреца-хитреца (что будто бы соответствует мудрости Волха, умеющего превращаться в животных). Легендарный поход Олега на Царьград сопоставлялся с эпическим походом Волха на Индию. Смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением Волха от змея и т. д. Ни один из этих аргументов не выдерживает критики. Другие ученые видели в нем фигуру не историческую, а мифическую. Так, А. И. Буслаев отождествляет его со змеем, по новгородскому преданию засевшим в Волхове и преградившим речной путь; от этого змея и река будто бы названа Волховом, а до этого она называлась Мутной (Историч. оч., I, стр. 8; Народн. поэзия, стр. 32—35, 268). Орест Миллер видит в Волхе одновременно и исторического Олега и индоевропейское божество; он сопоставляет его с Индрой. Волх рассматривается как божество охоты (Илья Муром., стр. 188 и сл). Некоторые искали происхождение образа Вольги на Западе. Веселовский сближает его с германским Ортнитом на том основании, что Ортнит — сверхъестественного происхождения и тайно проникает в город, где находится его невеста,
хотя Вольга ни к какой невесте не проникает (Мелкие заметки к былинам, XV. — «Журн. мин. нар. просв.», 1890, III, стр. 24—26). И. Н. Жданов возводит образ Волха к новгородскому апокрифическому сказанию о Симоне-волхве. «Сравнение новгородского сказания с апокрифической легендою о Симоне-волхве дает основание догадываться, что наш Волх — Волхв, одно из превращений Симона-мага». По Жданову, Волх, совершающий поход на Индию, — другой герой. Этот герой возводится к западноевропейскому Роберту-Дьяволу, к которому Жданов возводит и Василия Буслаевича (Русский былевой эпос, стр. 404—424). М. Халанский подробно сопоставил все летописные сказания о Вещем Олеге и все данные эпоса о Вольге и пришел к выводу об их соответствии. Аналогии, приводимые Халанским, весьма искусственны. Так, призвание Микулы Вольгой приравнивается к призванию варягов и т. д. (К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем. — «Журн. мин. нар. просв.», 1902, № 8, 1903, № 11). С. К. Шамбинаго находит, что в образе былинного Вольги ассимилировались образы Олега и Ольги. Шамбинаго пытается установить существующие редакции былины, но делает это формалистически. По его мнению, Вольга — не оборотень. Былинные строки об оборотничестве Вольги Шамбинаго понимает как поэтическое сравнение (К былинной истории о Вольге — Волхе Всеславьевиче. — «Журн. мин. нар. просв.», 1905, XI). Н. И. Коробка возводит былинного Вольгу к летописной Ольге; образ этот, однако, по мнению Коробки, создался не в Киеве, а представляет собой киевское приурочение международных «поэтических формул» (Сказания об урочищах Овручского уезда и былины о Вольге Святославиче. — «Изв. Отд. русск. яз. и слов. АН», 1908, I).
В советское время утверждение, что былинный Волх — исторический Олег, повторил А. Н. Робинсон. Он считает, что образ Волха «отразил некоторые особенности исторического облика Олега «вещего» и, возможно, осложнился впоследствии легендарными чертами князя «чародея» Всеслава Полоцкого» (ИКДР, т. II, стр. 149). Такого же мнения держится Д. С. Лихачев. В образе Вольги он видит князя-кудесника. «К таким князьям-кудесникам в сравнительно уже позднюю эпоху причислялись двое князей — Олег Вещий в X веке и Всеслав Полоцкий во второй половине XI века. Их обоих, а может быть и еще кого-нибудь третьего, и соединил в своем образе былинный Вольга» (РНПТ, т. I, стр. 200—201). С нашей точки зрения таким механическим соединением художественные образы не создаются.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 9:06



Былина вторая, о том, как Вольга встретил Микулу Селяниновича и не смог поднять его сошку.
Дошла весть о победе вольгиной над Индейским царем до князя Святослава, и жаловал князь Вольгу тремя городами с крестьянами. Первым городом Гурчевцом, вторым городом Ореховцом, третьим городом Крестьяновцом. И поехал Вольга с дружиной своей собирать дани-выходы с тех трёх городов.
Выезжает Вольга в широкое поле. Тянется поле до синего неба да белых облаков. Видит Вольга — в самом конце поля пашет мужик землю на лошади.
Пашет мужик, посвистывает, сошка у него поскрипывает, землю да камешки на сторону откидывает. Решил Вольга догнать мужика.
Бросил он своего коня вскачь, и дружина его за ним поскакала. Скачут, а поле всё не кончается, и мужик как был на дальнем конце, так знай себе там и пашет. Посвистывает, бороздочки помётывает, пеньё-кореньё вывёртывает, да камни большие на межу скидывает.
Скакал Вольга с дружиной все утро — не догнал. До обеда доскакал, всё не догнал. Как солнце на другую сторону клониться стало, остановился мужик передохнуть, сошку прочистить. Тут-то и смог его только Вольга с дружиною догнать.
Удивился Вольга, говорит мужику:
— Божья помощь тебе, добрый человек, пахать да крестьянствовать, бороздки помётывать, пенья-коренья вывёртывать, камешки на сторону валить.
Отвечает ему пахарь:
— Езжай себе, Вольга Всеславьевич, со своею дружиною. С Божьей помощью справлюсь и я с пахотой. Куда путь-то держишь?
— Еду я к городам своим, Гурчевцу, Ореховцу и Крестьяновцу, собирать дани-выходы.
Говорит ему тогда пахарь:
— Был я в тех городах, Вольга Всеславьевич, соль брал. Вёз два мешка соли по сорок пуд. Да засели на мосту разбойнички, дань с проезжих спрашивают. Стал я им деньги отсчитывать, а им всё мало. Взял я тогда кнут, да кнутом им остаток и доплатил. Кто стоял, тот и сел, а кто сидел, тот и лег.
Испугался Вольга разбойников, говорит пахарю:
— Ай ты, пахарь-богатырь, не поедешь ли со мною в товарищах?
Выстегнул пахарь кобылку свою из сохи, сел на неё да поехал с Вольгою в товарищах.
У пахаря кобыла рысью идет, Вольга вскачь за ним гонится. У пахаря кобыла махать пошла, Вольга и совсем отстал.
Обернулся тут пахарь, говорит Вольге:
— Оставил я сошку свою в борозде. Да не для прохожего-проезжего она, а для своего мужика-деревенщины. Кабы сошку мою из земельки выдернуть, да земельку из сошничка вытряхнуть, да бросить бы её за ракитов куст, вот она бы и пригодилася.
Выбирает Вольга из дружины своей пять молодцов, посылает их сошку из земли выдернуть, землю из сошника вытряхнуть, кинуть сошку за ракитов куст.
Поехали молодцы к сошке, дёргают ее впятером, да не могут из земли выдернуть.
Послал Вольга им на подмогу еще десяток молодцов. Вертят, крутят сошку молодцы, а из земли выдернуть не могут. Поехала вся дружина удалая к сошке, да никак её из земли не вытащит.
Подъехал тогда к сохе пахарь на своей кобылке, наклонился, да одной рукой и выдернул её из борозды, да кинул за ракитов куст.
Опять пошла пахарева кобылка рысить, а Вольга вскачь за ней поспевает. А как пошла кобыла махать, отстал Вольга. Кричит пахарю:
— Постой-ка, дружище пахарь-богатырь! Если б такая кобылка конем была, дали б за неё пятьсот рублей.
— За пятьсот я ее купил, когда она еще жеребчиком была, — отвечает ему пахарь. — А кабы коньком была, никакой сметы на неё не хватило бы.
Вольга Всеславьевич его спрашивает:
— А скажи, как зовут-то тебя, как величают по имени-отчеству?
Отвечает ему пахарь:
— Вот как ржи накошу, в скирды сложу. Как в скирды сложу, домой отволоку. Как домой отволоку, так дома обмолочу. Драни надеру, пива наварю да мужичков напою. Станут мужички пить да меня выкликивать: «Гей ты гей, молодой Микула Селянинович!»
Говорит ему на то Вольга Всеславьевич:
— Многим наукам-премудростям научен я, а твоей науке земной не научен.

* * *

Вот так про Вольгу рассказывают. Иные его Вольхом зовут, от колдовства его, от волхвования. Волком он оборачивался, вот и есть Вольх. А как с Микулой повстречался, так и пропал куда-то, нет про него ни песен, ни былин. Поговаривают, что бросил он свое княженье, ушёл на север чистым колдовством промышлять. А иные говорят, пошёл Вольга на Непру-реку на крутой бережок за порогами, да поставил там Заставу богатырскую, а, мол, на той Заставе богатыри с Киева и собирались. Говорят, был он у них атаманом. Да, может, врут. Ведь атаманом-то у них был Самсон Самойлович.
Ну, так расскажу тебе теперь про Святогора. Боги-то проведали, что на Руси порядка нет, послали, говорят, на Русь Святогора. Чтоб за порядком, значит, следил он. Потому, говорят, мать сыра земля и носила Святогора с трудом, что дело это тяжелёхонькое оказалось. Тут уж, знашь, не до походов, не до подвигов.

ОРИГИНАЛ БЫЛИНЫ "ВОЛЬГА И МИКУЛА"

Вольга и Микула

Когда воссияло солнце красное
На тое ли на небушко на ясное,
Тогда зарождался молодой Вольга,
Молодой Вольга Святославович.
Как стал тут Вольга растеть‑матереть;
Похотелося Вольги много мудрости:
Щукой‑рыбою ходить ему в глубоких морях,
Птицей‑соколом летать под оболока,
Серым волком рыскать да по чистыим полям.
Уходили все рыбы во синие моря,
Улетали все птицы за оболока,
Ускакали все звери во темные леса.
Как стал тут Вольга растеть‑матереть,
Собирал себе дружинушку хоробрую,
Тридцать молодцов да без единого,
А сам‑то был Вольга во тридцатыих.
Собирал себе жеребчиков темно‑кариих,
Темно‑кариих жеребчиков, нелегченыих.
Вот посели на добрых коней, поехали,
Поехали к городам да за получкою.
Повыехали в раздольице чисто поле,
Услыхали во чистом поле оратая:
Как орет в поле оратай, посвистывает,
Сошка у оратая поскрипливает,
Омешки но камешкам почиркивают.
Ехали‑то день ведь с утра до вечера,
Не могли до оратая доехати.
Они ехали да ведь и другой день,
Другой день ведь с утра до вечера,
Не могли до оратая доехати
Как орет в поле оратай, посвистывает,
Сошка у оратая поскрипливает,
А омешки по камешкам почиркивают.
Тут ехали они третий день,
А третий день ещё до пабедья,
А наехали в чистом поле оратая:
Как орет в поле оратай, посвистывает,
А бороздочки он да пометывает,
А пенье, коренья вывертывает,
А большие‑то каменья в борозду валит,
У оратая кобыла соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачик‑то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются;
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя;
У оратая сапожки зелен сафьян:
Вот шилом пяты, носы востры,
Вот под пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати,
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него черна бархата.
Говорит‑то Вольга таковы слова:
«Божья помочь тебе, оратай‑оратаюшко,
Орать, да пахать, да крестьяновати,
А бороздки тебе да пометывати,
А пенья, коренья вывертывати,
А большие‑то каменья в борозду валить!»
Говорит оратай таковы слова:
«Поди‑ка ты, Вольга Святославович,
Мне‑ка надобно Божья помочь крестьяновати!
А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?»
Тут проговорил Вольга Святославович:
«Как пожаловал меня да родный дядюшка,
Родной дядюшка да крестный батюшка,
Ласковый Владимир стольнекиевский,
Тремя ли городами со крестьянами
Первыим городом Курцовцем,
Другим городом Ореховцем,
Третьим городом Крестьяновцем;
Теперь еду к городам да за получкою».
Тут проговорил оратай‑оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Святославович!
Там живут‑то мужички да всё разбойнички,
Они подрубят‑то сляги калиновы,
Да потопят тя в реку да во Смородину.
Я недавно там был в городе, третьего дни,
Закупил я соли цело три меха,
Каждый мех‑то был ведь по сту пуд,
А сам я сидел‑то сорок пуд,
А тут стали мужички с меня грошов просить;
Я им стал‑то ведь грошов делить,
А грошов‑то стало мало ставиться,
Мужичков‑то ведь да больше ставится.
Потом стал‑то я их ведь отталкивать,
Стал отталкивать да кулаком грозить,
Положил тут их я ведь до тысячи;
Который стоя стоит, тот сидя сидит,
Который сидя сидит, тот и лежа лежит».
Тут проговорил ведь Вольга Святославович:
«Ай же ты, оратай‑оратаюшко!
Ты поедем‑ка со мною во товарищах».
А тут ли оратай‑оратаюшко
Гужики шелковые повыстегнул,
Кобылу из сошки повывернул
Они сели на добрых коней, поехали.
Как хвост‑то у ней расстилается,
А грива‑то у нее да завивается,
У оратая кобыла ступыб пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла грудью пошла,
А Вольгин конь да оставается.
Говорит оратай таковы слова:
«Я оставил сошку во бороздочке
Не для‑ради прохожего‑проезжего:
Маломожный‑то наедет – взять нечего,
А богатый – тот наедет, не позарится,
– А для‑ради мужичка да деревенщины.
Как бы сошку из земельки повыдернути,
Из омешиков бы земельку повытряхнути,
Да бросить сошку за ракитов куст?»
Тут ведь Вольга Святославович
Посылает он дружинушку хоробрую,
Пять молодцев да ведь могучиих,
Как бы сошку из земли да повыдернули,
Из омешиков земельку повытряхнули,
Бросили бы сошку за ракитов куст.
Приезжает дружинушка хоробрая,
Пять молодцев да ведь могучиих,
Ко той ли ко сошке кленовенькой;
Они сошку за обжи вокруг вертят,
А не могут сошки из земли поднять,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросить сошки за ракитов куст.
Тут молодой Вольга Святославович
Посылает он дружинушку хоробрую,
Целыим он да ведь десяточком.
Они сошку за обжи вокруг вертят,
А не могут сошки из земли выдернуть,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросить сошки за ракитов куст.
И тут ведь Вольга Святославович
Посылает всю свою дружинушку хоробрую,
Чтобы сошку из земли повыдернули,
Из омешиков земельку повытряхнули,
Бросили бы сошку за ракитов куст.
Они сошку за обжи вокруг вертят,
А не могут сошки из земли выдернуть,
Из омешиков земельки повытряхнуть,
Бросить сошки за ракитов куст.
Тут оратай‑оратаюшко
На своей ли кобыле соловенькой
Приехал ко сошке кленовенькой;
Он брал‑то ведь сошку одной рукой,
Сошку из земли он повыдернул,
Из омешиков земельку повытряхнул,
Бросил сошку за ракитов куст.
А тут сели на добрых коней, поехали.
Как хвост‑то у ней расстилается,
А грива‑то у ней да завивается.
У оратая кобыла ступью пошла,
А Вольгин конь да ведь поскакивает.
У оратая кобыла грудью пошла,
А Вольгин конь да оставается.
Тут Вольга стал да он покрикивать,
Колпаком он стал да ведь помахивать:
«Ты постой‑ка ведь, оратай‑оратаюшко!
Как бы этая кобыла коньком бы была,
За эту кобылу пятьсот бы дали».
Тут проговорил оратай‑оратаюшко:
«Ай же глупый ты, Вольга Святославович!
Я купил эту кобылу жеребеночком,
Жеребеночком да из‑под матушки,
Заплатил за кобылу пятьсот рублей;
Как бы этая кобыла коньком бы была,
За эту кобылу цены не было бы».
Тут проговорит Вольга Святославович:
«Ай же ты, оратай‑оратаюшко!
Как‑то тебя да именем зовут,
Нарекают тебя да по отечеству?»
Тут проговорил оратай‑оратаюшко:
«Ай же ты, Вольга Святославович!
Я как ржи‑то напашу да во скирды сложу,
Я во скирды сложу да домой выволочу,
Домой выволочу да дома вымолочу,
А я пива наварю да мужичков напою,
А тут станут мужички меня похваливати:
«Молодой Микула Селянинович!»
Тут приехали ко городу ко Курцевцу,
Стали по городу похаживати,
Стали города рассматривати,
А ребята‑то стали поговаривати:
«Как этот третьего дни был да мужичков он бил!»
А мужички‑то стали собиратися,
Собиратися они да думу думати:
Как бы прийти да извинитися,
А им низко бы да поклонитися.
Тут проговорил Вольга Святославович:
«Ай же ты, Микула Селянинович!
Я жалую от себя тремя городами со крестьянами.
Оставайся здесь да ведь наместником,
Получай‑ка ты дань да ведь грошовую».

Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1950, т. 2. №156.

Вольга и Микула.

В стародавние времена землёй русской правили князья киевские. Собирали они с народа дань-подати: и меха брали, и холсты, и рыбу, и деньги, и мёд. Посылали за всем этим по деревням слуг своих до-веренных.

И поехал однажды за данью по княжому приказу молодой Вольга Святославович со своим войском-дружиною. Едут они чистым полем. Видят: пашет землю крестьянин – добрый молодец, силы непомерной: где ни пройдет с сохой – огромные камни в кучу валит, пенье-коренье из земли выворачивает. Глядит Вольга, любуется. Поглядел и пахарь на Вольгу:
- Куда путь держишь, князь Вольга? Не за данью ли? Так знай: дорога впереди неспокойная, не встретить бы тебе по пути разбойников.
Испугался Вольга. Стал богатыря-пахаря просить:
- Поедем со мной, добрый молодец! Будешь мне помощником, товарищем!
Согласился пахарь-богатырь. Выпряг из сохи свою кобылку, уселся верхом. Прытко поскакала кобылка, - едва поспевает за ней княжий конь.
Отъехали они далёко от пашни. И говорит пахарь князю:
- Бросил я свою сошку на поле. А она людям, земледельцам нашим, ещё пригодиться может. Надо бы ее из земли вытащить да под куст прибрать.
Послал Вольга пятерых своих дружинников – выдернуть сошку из земли, спрятать под ракитов куст. Тянули соху дружинники, тянули – не хватило сил, не вытянули! Послал Вольга еще пятерых – и те не справились. Тяжелая сошка у пахаря оказалась!
И отправил Вольга всю свою дружину разом – крестьянскую соху из земли тянуть. Но и вся княжая дружина не смогла с сохой справиться.
Повернул тогда пахарь свою кобылку и сам на ней к сохе поскакал. Подъехал, слез с кобылки, одной рукой за соху ухватился – и разом ее из борозды выдернул. Изумился Вольга, спрашивает:
- Да кто ты, добрый молодей? Как зовут тебя, богатырь, по имени, как величают по отчеству?
И ответил пахарь Вольге:
- Простой крестьянин я, князь. Землю пашу. Хлебом Русь кормлю. А зовут меня Микула Селянинович.


Источник: Былины. Пересказала для детей Н.П. Колпакова. Л., 1973.
Иллюстрации В.М. Конашевича.


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 9:14



Идолище сватает племянницу князя Владимира
Из‑за моря‑то, моря, братцы, синего,
А из‑за синего моря из‑за Карского,
Из‑за Карского моря, Арапского
А приходило три черненых три‑то корабля,
А в тих‑то кораблях пришло поганое Идолище
Как ко ласковому князю ко Владимиру.
Он пришел ведь к нему сватом свататься
На любимые всё его племянницы,
Как на душечке все Марфы Дмитревны.
Говорил‑то он да таковы речи:
«Уж вы гой еси, мои да три татарина,
Уж вы младые мои всё корабельщички!
Вы подите‑ка ко городу ко Киеву,
А ко ласкову‑ту князю ко Владимиру,
А как сватайтесь на его любимой на племяннице,
Чтобы с чести он отдал за меня, с радости,
А без драки ведь да кроволития.
А расскажите про меня, про Идолища:
А как руки мои по трех сажон,
А как тулово мое – как сильной бугор,
Голова моя – да как пивной котел,
Глаза‑ти у меня – да как пивны чаши.
А как придете ко князю ко Владимиру,
А да станете вы да свататься,
А как будет просить сроку на три годика, ‑
Не давайте‑ка сроку на три годика;
А как будет просить да на три месяца, ‑
Не давайте сроку на три месяца;
Будет просить да на два месяца, ‑
Не давайте ему сроку на два месяца;
А как станет просить на три неделечки, ‑
Не давайте ему на три неделечки;
А как станет просить на три суточки, ‑
А бессрочного времени на свете нет».
А приходят три‑то корабельщичка
Ко князю ко Владимиру да в светлы светлицы,
А не кстят они лица поганого,
Не молятся да чудным образам,
Как бьют они челом Владимиру,
А князьям, боярам не бьют челом, не кланятся:
«Уж ты здравствуй‑ка, Владимир стольнокиевский!» –
«Уж вы здравствуйте, дородны добры молодцы,
А да три‑то младых вас да корабельщичков!
А ведь разве пришли вы торговать товарами да разноличныма?
Вы торгуйте у мня безданно и беспошлинно».
Говорят тут три татарина:
«Не товарами пошли торговать да разноличныма,
Мы пришли к тебе да сватом свататься
На твоею на любимой на племяннице
За того же за поганого Идолища.
Ты отдай за него да с чести, с радости,
А без драки отдай да кроволитныя.
А ты с чести не отдашь, – мы боём возьмем.
Руки, ноги у Идолища по трех сажон,
А как тулово его – как сильной бугор,
Голова его – да как пивной котел». ‑
«Уж вы гой еси, млады три да корабельщички!
Уж вы дайте мне‑ка сроку на три годика подумати». ‑
«Не даим‑то мы те сроку на три годика,
Не даим‑то мы те сроку на два годика,
Не даим тебе сроку на единый год,
Не даим тебе сроку и на три месяца,
Не даим тебе сроку на три неделечки». ‑
«Ах, отдайте мне‑ка сроку на три суточки!»
Говорят тут три татарина да три мурина:
«А бессрочного, братцы, времени на свете нет».
А давали князю сроку на три суточки.
А да как пошли они на черны корабли,
Да приходят они на черны корабли,
Говорит поганое Идолище:
«Уж вы гой еси, мои млады да корабельщички!
А я дам ему‑то сроку на три месяца».
А во ту пору, во то время
Собирал‑то Владимир‑князь почесен пир
А на князей своих, на бояр же.
А как вси на пиру сидят, пьют, едят да проклажаются.
Говорил‑то Владимир таковы слова:
«Как ведь вси да князья, бояра!
А пришло ко мне‑ка свататься поганое Идолище
На любимой‑то моей племяннице,
Как на душечке на Марфы всё да Дмитревны.
Заступите‑ка за ней, за мою племянницу».
А как говорили князья, бояра:
«Мы не будем губить народу православного
За твою ту родную племянницу,
А не будем проливать крови по‑напрасному».
Как пошел‑то Владимир‑князь да со честна пиру,
А повесил буйну голову с могучих плеч,
Он пошел прямо к Марфы Дмитревны в светлу светлицу.
А как увидала Марфа Дмитревна –
Как идет ее‑то дядюшка не по‑старому да не по‑прежнему,
Не по‑прежнему да не по‑досельнему, ‑
А да как спрошала Марфа Дмитревна:
«Еще что же ты, дядюшка Владимир‑князь,
А придешь ты ко мне не по‑старому, не по‑прежнему,
Ты повесил буйну голову с могучих плеч?» ‑
«Уж ты гой еси, моя родна любимая племянница!
А как подошло туто поганое Идолище,
А как сватайтся на тебе, всё на Марфы Дмитревны,
А как сам он говорил да таковы речи:
Еще с чести не отдам, дак «мы боём возьмем».
Как его‑то руки, ноги – по трех сажон,
А ведь тулово – как сильной бугор,
Голова его – да как пивной котел,
Очи ясны у него – да как пивны чаши,
А как нос его – как палка дровокольная».
Говорит тут Марфа Дмитревна:
«Уж ты гой еси, дядюшка мой родимыя!
Не губи народу по‑напрасному,
А не проливай крови горячую,
А отдавай меня да с чести, с радости,
Без драки отдай да кроволитныя.
А только дай придано – три черных три корабля:
А первой‑от корабель грузи ты зеленым вином,
А второй‑от корабль нагрузи да пивом хмельным же,
А третей‑от корабль нагрузи да медом сладким же.
Провожатых дай моих братьев крестовых, все названых же:
А первого‑то брата дай Добрынюшку Микитича,
А второго‑то брата дай Михайлушка Игнатьева,
А третьего брата Олешеньку Поповича».
А как дават ей князь три черных корабля,
Нагружат напитками разноличныма.
Повелась у князя тут ведь свадьба же.
Посылали звать Добрынюшку с Михайлушком– душой‑то красных девицей,
А пошли они‑то звать к Марфы Дмитревны на девью плачь.
Они ходят зовут да красных девицей,
А зовут они молодых‑то вдов,
А зовут‑то они жен ведь мужния:
«Уж вы милости просим, души красны девицы,
К Марфы Дмитревны на девью плачь!
Вас зазвала‑то Марфа Дмитревна на девью плачь».
А как тут скоро сбирались красны девицы,
А как белые лебедушки на заводи слеталися.
А как не бела тут на заводи, бела лебедь воскикала,
А как слезно Марфа Дмитревна восплакала.
Тут заплакали да слезно красны девицы,
А да тут пуще заплакали по ней молоды вдовы,
Еще пуще тут заплачут жены мужние.
А да как отплакали тут да красны девицы,
А пошла у Владимира свадьба навеселе.
Как пришел‑то тут поганое Идолище,
А садился он за столы да белодубовы,
За питья, за ествы сахарные.
А как ест он, татарин, по‑звериному,
А как пьет‑то он да по‑скотиному.
А как пили, ели, напивалися,
А пошли они, повели Марфушку на черны корабли.
А как провожают ей народ да православныя,
Провожают ей да слезно плачутся.
А как приходила Марфушка на свой чернен корабль,
А заходит она в каюту корабельную,
А при ею тут Добрынюшка Микитич млад.
Потянула поветерь тиха способная,
А пошли тут корабли да во сине море,
Во сине море да во свое село.
А как русская земля да потаилася,
Как поганая земля да заменилася.
А как по Божьей‑то былобелыц по милости,
По Марфушкиной было участи, ‑
А как пала тут ведь тиха тишина,
Не несет‑то никуда да черных кораблей.
А как выходила из каюты все ведь
Марфа Дмитревна на палубу,
А сама она ведь говорит да таковы речи:
«Уж ты гой еси, да брат крестовыя!
Постарайся‑ка ты изобелыц всих же,
Подорожи моей да буйной головой,
А кричи поганому Идолищу во всю голову,
А чтобы он стянулся всима корабли да во одно место;
Уж вы пойте‑ка татаровей всих допьяна,
А я сама пойду поить поганого Идолища».
А да как закричал Добрыня громким голосом:
«Уж ты гой еси, поганое Идолище!
А зовет тебя Марфа‑то Дмитревна стягатися
да черныма корабли:
Она хочет сделать пир на радости,
Что своя земля да потаилася,
А как ваша земля да сременилася».
Как услыхал тут поганое Идолище,
А весьма он сделал весьма радостен,
Приказал он во едно место связатися.
Повела ли тут Марфа Дмитревна поганого Идолища
В свою каюту корабельную,
А садила его на стул на ременчат же,
А садила за те ествы за сахарные,
Она стала наливать‑то чары зелена вина,
А как стала наливать да чары пива хмельного,
На закуску, на запивку меду сладкого.
А как начал тут
Идолище пить, есть да без опасности.
А он пьет‑то вино досуха,
Запиват да пивом хмельныим,
Закусыват да медом сладкиим.
Вдостали зашаталася его да буйна голова,
А валила его на кроваточку тесовую,
На мягку перину на пуховую.
Захватил‑то он Марфу в охапочку,
А как заспал он сном да богатырскиим,
А со сна на ней накинул руку правую,
А накинул на ней да ногу правую,
А да чуть под ним жива лежит,
Душа в теле полуднует.
Закричала она громким голосом:
«Уж ты гой еси, ты брат мой крестовыя!
А сойми с меня руку Идолища,
А скинь с меня ногу поганого».
Прибежал Добрынюшка в каюту корабельную,
А как сметыват с ней праву руку,
А как скидыват он с ней все леву ногу.
Как соскакивала Марфа с кроваточки,
А выскакивала она на палубу ту корабельную.
Как хватил Добрыня востру саблю же,
А отсек Идолищу да буйну голову.
Заскакало тут поганое Идолище.
А как он присек его ведь намелко,
А сметали его да во сине море,
Как рубили татаровей да до единого.
Потянула им‑то поветерь да все способная
А да как ко городу ко Киеву,
А ко ласкову князю‑ту ко Владимиру.
Как приходят они в красен Киев‑град,
Услыхал тут всё Владимир‑князь да со княгинею,
Как стречали со всего города со Киева,
А как собиралися народа православные.
Тут пошел у князя пир навеселе, на радости.

Источник: Беломорские былины, записанные А. В. Марковым. М., 1901. №79.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 10:16



Мавки (Славянская мифология)

Ма́вки (на́вки) — славянские мифические существа, имеют много сходств с русалками; у украинцев — мавки, майки, нейки, у болгар — навяки или навы, у словинцев мавье, навье, мовье.

Название произошло от старославянского «мав» — мертвец.Мавками становятся малолетние дети, умершие без крещения или задушенные матерями, мертворождённые. Также мавкой может стать ребёнок, умерший на Русальной неделе. Считаются, что таких детей забирают русалки, уносят их к себе в воды, где превращают их в мавок. Поверье позднее, христианизированной Руси.Мавками становятся малолетние дети, умершие без крещения или задушенные матерями, мертворождённые. Также мавкой может стать ребёнок, умерший на Русальной неделе. Считаются, что таких детей забирают русалки, уносят их к себе в воды, где превращают их в мавок. Поверье позднее, христианизированной Руси.

Их представляют в виде детей или дев с длинными волосами, в белых сорочках. Особенностью внешнего вида Мавок является отсутствие кожного покрова на спине, в результате чего сзади у них можно было видеть все внутренности. По этой причине их также называют «не имеющие спины».

Они скрываются в лесах, на полях, в реках и озёрах, часто сближаются с русалками и мстят людям, за то что допустили их раннюю смерть, сбивая путников с дороги, заводя в болота и убивая, могут защекотать до смерти. Так же, как и русалки, часто завлекают к себе мужчин и убивают их. Часто просят путников дать им гребешок. Если гребешок получают, то расчесываются и уходят, иначе могут погубить.

На Русальную неделю бегают по полям и напевают - «Меня мать родила, некрещеную похоронила!» - укр. «Мене мати породила, нехрещену схоронила!».

По представлениям словинцев, Мавки летают по воздуху в виде больших черных птиц с большими клювом и когтями, которыми они задирают людей до смерти.

Если на них брызнуть водой и сказать «Крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа», они обращаются в ангелов и оказывают своему благодетелю большие услуги. Это может произойти только в течение семи лет, после того, как ребенок превратился в мавку. Если же в течение семи лет мавку никто не покрестит, то она навсегда остается мавкой.

Защитой от мавок по народным поверьям служит чеснок, хрен и полынь.

Мавки особенно любят при полном месяце появляться. Распоясывается так что не ставит ни во что ни охранительный чеснок, ни траву полынь. И через железную цепь не побоится перешагнуть. Мавкиплещутся в реке, а потом вылезают на берег чесать свои зеленые кудри, а путников просят позычить им для этого дела свой гребешок. Если дать его наглым и мокрым девкам, они расчешутся и вернуться в реку с миром, а гребень придется выбросить, иначе потом облысеешь. Если же не дать, пожадничать то замучают мавки до смерти.
Вообще мавки красивые, такие красивые какими сроду при жизни не были. Некоторые страхолюдины как раз для этого и топятся. Только красота эта обманная. Повернется к тебе спиной мавка, и увидишь позеленевшие без воздуха легкие, небьющееся сердце, сопревшие кишки - такая гадость! Находчивый парень, правда, может отшутиться от мавок, только на это вся надежда.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 10:17


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 10:17


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 10:21



Рождение богатыря

Как из да́леча, дале́ча, из чиста́ поля,
Из того было раздольица из широкого
Что не грозная бы туча накатилася,
Что не буйные бы ветры подымалися, —
Выбегало там стадечко змеиное,
Не змеиное бы стадечко — звериное.
Наперед-то выбегает лютый Ски́мен-зверь[1].
Как на Скимене-то шерсточка буланая,
Не буланая-то шерсточка — булатная,
Не булатна на нем шерсточка — серебряна,
Не серебряная шерсточка — золо́тая,
Как на каждой на шерстинке по жемчужинке,
Наперед-то его шерсточка спрокинулась.
У того у Скимена рыло как востро копье,
У того у Скимена уши — калены́ стрелы,
А глаза у зверя Скимена как ясны звезды.
Прибегает лютый Скимен ко Днепру-реке,
Становился он, собака, на задние лапы,
Зашипел он, лютый Скимен, по-змеиному,
Засвистал он, вор-собака, по-соловьему,
Заревел он, вор-собака, по-звериному.
От того было от шипу от змеиного
Зелена трава в чистом поле повянула;
От того было от свисту от соло́вьева
Темны лесы ко сырой земле клонилися;
От того было от рева от звериного
Быстрой Днепр-река сколыбалася,
С крутым берегом река Днепр поровнялася,
Желты мелкие песочки осыпа́лися,
Со песком вода возмутилася,
В зеленых лугах разливалася,
С крутых гор камни повалилися,
Крупны каменья по дну катятся,
Мелки каменья поверху несет.
Заслышал Скимен-зверь невзгодушку:
Уж как на небе родился светел месяц,
На земле-то народился могуч богатырь.

Скимен-зверь — мифологическое существо, властвующее на земле, главным образом над миром зверей. Рождение богатыря вызывает смятение Скимена-зверя, власть которого сменяется властью всемогущего человека.

Источник: Былины и песни южной Сибири/Собр. С. И. Гуляева. — Новосибирск, 1952. №21.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 11:04



Калика-богатырь
А и с‑под ельничка, с‑под березничка,
Из‑под часта молодого орешничка,
Выходила калика перехожая,
Перехожая калика переезжая.
У калики костыль дорог рыбий зуб,
Дорог рыбий зуб да в девяносто пуд,
О костыль калика подпирается,
Высоко калика поднимается,
Как повыше лесу да стоячего,
А пониже облачка ходячего,
Опустилася калика на тыи поля,
На тыи поля на широкие,
На тыи лужка на зеленые,
А и о матушку ль о Почай‑реку.
Тут стоит ли силушка несметная,
А несметна сила непомерная,
В три часа серу волку да не обскакати,
В три часу ясну соколу да не облетети,
Посередь‑то силы той невернои,
Сидит Турченко да богатырченко.
Он хватил Турку да за желты кудри,
Опустил Турку да о сыру землю.
Говорит калика таково слово:
«Скажи, Турченко да богатырченко!
Много ль вашей силы соскопилося,
Куда эта сила снарядилася?»
Отвечает Турченко да богатырченко:
«Я бы рад сказать, да не могу стерпеть,
Не могу стерпеть, да голова болит,
А и уста мои да запечалились,
Есть сорок царей, сорок царевичев,
Сорок королей да королевичев.
Как у кажного царя, царевича,
А и у короля да королевича,
А и по три тмы силы, по три тысячи,
Снарядилася уж силушка под Киев‑град,
Хочут Киев‑град да головней катить,
Добрых молодцов ставить ширинками,
А и добрых коней да табунами гнать,
А и живот со града вон телегами».
О костыль калика подпирается,
Высоко ль калика поднимается,
А и повыше лесу стоячего,
А и пониже облачка ходячего.
Прискакала каликушка ко городу,
А и ко славному ко городу ко Киеву,
Она в город шла да не воротами,
Она прямо через стену городовую,
Нечто лучшу башню наугольную,
Становилася калика середь города,
Закричала калика во всю голову,
С теремов вершочики посыпались,
Ай околенки да повалялися,
На столах питья да поплескалися.
Выходил Алешенька поповский сын,
Берет палицу булатную,
Не грузную палицу, да в девяносто пуд,
Он бьет калику по головушке,
Каликушка стоит не стряхнется,
Его жёлты кудри не сворохнутся.
Выходил Добрынюшка Никитинич,
Как берет Добрынюшка черлёный вяз,
Не грузныя вяз, да в девяносто луд.
Он бьет калику по головушке,
Каликушка стоит не стряхнется,
Его жёлты кудри не сворохнутся.
Выходил казак Илья Муромец,
Говорит казак таково слово:
«Уж вы, глупы русские богатыри!
Почто бьете калику по головушке?
Еще наб у калики вистей спрашивать:
Куды шла калика, а что видела?»
Говорит калика таково слово:
«Уж я шла, калика, по тыим полям.
По тыим полям по широкиим,
По тыим лужкам по зелёныим,
А и о матушку ли о Почай‑реку.
Уж я видела тут силушку великую
В три часу волку не обскакати,
В три ясну соколу не облетети.
Осерёдке силы великии
Сидит Турченко‑богатырченко.
Я хватил Турку за желты кудри,
Опущал Турку о сыру землю:
«Скажи, Турченко‑богатырченко:
Много ль вашой силы соскопилося,
Куда эта сила снарядилася? ‑
„Уж бы рад сказать, да не могу стерпеть,
Не могу стерпеть, да голова болит
Ай уста мои да запечалились"».
Говорит казак таково слово:
«Ай, калика перехожая!
А идешь ли с нами во товарищи,
Ко тыи ли силы ко великии?»
Отвечат калика перехожая
Старому казаку Илью Муромцу:
«Я иду со вами во товарищи».
Садились богатыри на добрых конях:
Во‑первых, казак Илья Муромец,
Bo‑других, Добрынюшка Никитинич.
Оны с города ехали да не воротами,
Прямо через стену городовую,
Нечто лучшу башню наугольную.
А и каликушка не осталася,
О костыль она да подпиралася,
А скочила стену городовую.
Поезжат казак Илья Муромец
Во тую ли силу в великую,
Во тую ли силу правой рукой,
Добрыня Никитинич левой рукой,
Калика шла серёдочкой.
Стал он своею дубиною помахивать,
Как куды махнул, дак пала улица,
Отмахивал – переулочок,
Прибили всю силу неверному.
Обращались к славному городу,
Ко тому ли городу ко Киеву.
Скакали через стену городовую,
Отдавали честь князю Владимиру:
«Мы прибили силу всю неверную».

Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1951, т. 3. №207.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 11:21



Дунай Иванович

Дунай Иванович (Дунай-богатырь) — один из популярнейших богатырских образов в русских былинах. В отличие от трёх главных героев эпоса (Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алёши Поповича), Дунай Иванович - персонаж трагический.

Дунай Иванович в былинах

Дунай и Добрыня отправляются в Литву, чтобы сосватать королевскую дочь Апраксу за князя Владимира. Выбор Дуная в качестве свата обычно мотивируется тем, что этот богатырь в прошлом служил Литовскому королю. Дунай сперва является к прежнему своему господину один. Разгневанный чем-то король заключает его в погреба глубокие, но тут приходит на помощь остававшийся при конях Добрыня, который побивает литовскую дружину. Король отпускает Апраксу с богатырями в Киев.

Другой сюжет обычно служит продолжением: оказывается, у литовского короля есть и вторая дочь, сестра Апраксы Настасья, с которой у Дуная в прошлом была тайная любовь. Когда Дунай попал из-за этой связи в беду, Настасья выкупила его у палачей и отпустила в Киев. Когда русские богатыри приехали за Апраксой, Настасья была уязвлена невниманием к ней Дуная. На обратном пути богатыри обнаруживают чей-то богатырский след. Дунай отправляется на розыски и встречает богатыря, с которым вступает в бой. Победив его, он вынимает нож для окончательного удара и узнаёт в противнике Настасью. Она напоминает ему о прошлом, и Дунай вновь поддаётся страсти, зовёт Настасью в Киев, чтобы пожениться. В Киеве - двойная свадьба: Владимира с Апраксой и Дуная с Настасьей.

На пиру Дунай хвастает своей храбростью, а Настасья - меткостью в стрельбе из лука. Дунай воспринимает это как вызов, устраивается проверка, и Настасья трижды простреливает серебряное кольцо, лежащее на голове у Дуная. Дунай не в силах признать превосходство жены и приказывает ей повторить опасное испытание в обратном варианте: кольцо теперь на голове у Настасьи, а стреляет Дунай. Стрела Дуная попадает в Настасью. Она умирает, а Дунай узнаёт, «распластавши ей чрево», что она была беременна чудесным младенцем: "по коленца ножки в серебре, по локоточки рученьки в золоте, на головушке по косицам звёзды частые" Дунай бросается на свою саблю и умирает рядом с женой, из его крови берёт своё начало Дунай-река.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 11:23



Дунай

А Владымир-князь стольнo-киевской
Заводил он почестен пир-пированьицо
А и на всех-то на князей на бояров,
Да и на русьских могучих богатырей,
На всех славных поляниц на удалыих,

А сидят-то молодци на честном пиру,
Все-то сидят пьяны-веселы;
Владымир-князь по горенки похаживал,
Пословечно, государь, выговаривал:
— Все есть добры молодци поженены,

Красныи девушки замуж даны,
Столько я один хожу холост не жененой:
То вы знаете ль мне, братци, супротивничку,
Чтобы личушком она да и супротив меня,
Очушки у ней бы ясных соколов,

Бровушки у ней бы черных соболей,
А походочкой она бы лани белою,
Белою лани напольскою,
Напольской лани златорогия,
А чтобы было бы мне с ким жить да быть, век коротати

А 'ще вам, молодцам, было б то кому поклонятися? -
Все богатыри за столиком умолкнули,
Все молодци да приутихнули,
За столом-то сидят затулялися ;
Большая тулится к середнюю,

Середнюю тулится за меньшую,
А от меньшой тулицы ответу нет.
3-за того [з] за столичка дубоваго,
Из-за тых скамеечек окольниих
Вышел старыя Пермин сын Иванович,

Понизешеньку князю поклоняется:
— Владымир-князь и стольне-киевской!
Благослови-ко, государь, мни словце вымолвить.
А 'ще знаю я тоби супротивничку:
Личушком-то она супротив тобя,

Очушки у ней ясных соколов,
Бровушки у ней черных соболей,
А походочкой она лани белыя,
Она белыя лани напольския,
А напольской лани златорогою;

Тоби буде с ким жить, век коротати,
Нам, молодцам, будет-то кому поклонятися.
А во той ли во славной в хороброй Литвы,
У того ли-то у короля литовского,
Есть прекрасна дочь Опраксья королевична,

Да и сидит она во тереми в златом верху;
На ню красное солнышко не обпекет,
Буйныи ветрушки не обвеют,
Многии люди не обгалятся .
Есть-то у короля друга дочь,

Друга дочь Настасья королевична;
Она ездит во чистом поли, полякует,
Сильнё поляничищо удалое.-
Говорил Владимир таковы слова:
— Ай же мои князи-бояра,

Сильнии русскии могучии богатыря,
Славны поляници вси удалыи!
Мни кого-то послать из вас-то посвататься,
За меня, за князя Владымира,
У того ли-то у короля литовскаго

На прекрасной на Опраксьи королевичной? -
Все за столом сидят, умолкнули,
Все молодци приутихнули.
Старый Пермин сын Иванович,
А по горенке Пермин ён похаживает,

Пословечно князю ён выговаривает:
— Ты, Владымир-князь стольне-киевской!
Благослови мне, государь, словце молвити.
А и то знаю я, послать кого посвататься
За тобя, за князя за Владымира,

У того у короля литовского
На прекрасной Опраксьи королевичной:
Послать тихого Дунаюшка Ивановича;
Тихия Дунай во послах бывал,
Тихия Дунай много земель знал,

Тихия Дунай говорить горазд.
Да ему-то, Дунаюшку, посвататься
За тобя, за князя за Владымира,
У того у короля литовскаго
На прекрасноей Опраксьи королевичной.-

Славныя Владымир стольне-киевской
Скоро шел по горенке столовыи,
Брал-то он чарочку в белы руки,
Наливал-то он чару зелена вина,
А не малую стопу – полтора ведра,

Разводил ён медамы стоялыма,
Подносил он-то ко тихому Дунаюшку,
Ко тому Дунаюшку Ивановичу;
Тихия Дунаюшко Иванович,
Он скорешенько ставает на резвы ножки,

Чару брал от князя во белы ручки,
Принял-то он чарочку одной ручкой,
Выпил-то он чарочку одным душком,
Подал чарочку он князю Владымиру,
Понизенько он князю поклоняется:

— А Владымир ты князь стольне-киевской!
Благослови мне, государь, словце вымолвить.
Еду я посвататься за князя за Владымира
И у того у короля литовского
На прекрасноей Опраксьи королевичной;

Столько дай-ко ты мне еще товарища,
Молода Васильюшка Казимирова.-
А Владымир князь стольне-киевской,
Он скорешенько брал чару во белы ручки,
Наливал он чару зелена вина,

Не малую стопу – полтора ведра.
Розводил ён медамы все стоялыма,
Подносил ён к Василью Казимирову.
Молодой Василий Казимирович
Скорешенько ставал на резвы ножки,

Чарочку он брал во белы ручки
От того от князя Владымира,
Принял-то он чарочку одной ручкой,
Выпил он чарочку одным душком,
Подал он чарочку князю Владымиру,

Понизешенько Владымиру поклоняется:
— Ты Владымир-князь стольне-киевской!
Благослови, государь, словце вымолвить.
Еду я с Дунаюшком посвататься
За тобя, за князя за Владымира,

А и у славного у короля литовского
Прекрасную Опраксью королевичну;
Дай-ко ещё нам товарища,
Моего-то братца крестового,
А Васильюшка паробка заморского:
А ему-то, Васильюшку, коней седлать,

Да ему-то, Васильюшку, росседлывать,
А ему-то, Васильюшку, плети подовать,
Ему плети подовать, ему плети принимать.-
Владымир-князь стольне-киевской,
Берет он чарочку во белы руки,

Наливает он чару зелена вина,
А не малую стопу – полтора ведра,
Розводил ён медамы все стоялыма,
Подносил ён к Васильюшку ко паробку,
А к Васильюшку ко паробку заморскому.

Ставился Василей на резвы ножки,
Брал-то он чару во белы ручки,
Принял он чарочку одной ручкой,
Выпил он чарочку одним душком,
А Владымиру-то князю поклоняется.

А пошли они с полаты белокаменной,
Выходили молодци они на Киев-град,
Шли в свои полаты белокаменныи,
А седлали добрых коней богатырскиих,
А поехали роздольицем чистым полем

А во славную в эту в хоробру Литву.
А приехали оны на широк на двор
Ко тому ли оны к королю к литовскому.
Тихия Дунаюшко Иванович
А с товарищем Василием Казимировым,

А пошли они в полаты белокаменныи,
А Васильюшко паробок заморский,
Стал-то он по двору похаживать,
За собою стал добрых коней поваживать.
Тихия Дунаюшко Иванович,

Молодой Василей Казимиров,
Как прошли они в полаты белокаменны,
Заходили во столовую во горенку,
На пяту дверь поразмахивали,
Они господу богу помолилися,

Били челом, низко кланялися,
Самому-то королю они в особину,
Всем-то князьям подколенныим.
Садил их король за единой стол,
А кормил-то их ествушкой сахарною,

А поил-то их питьицем медвяныим.
Тихому Дунаюшку Ивановичу
Подносили к нему чару зелена вина,
То не малую стопу – полтора ведра;
Тихия Дунаюшко Иванович

А скорешенько ставал на резвы ножки,
Чарочку он брал во белы ручки,
Брал-то он чарочку одной ручкой,
Он за этою за чарочкой посватался
У того у короля литовского

На его на дочери любимоёй,
На прекрасноёй Опраксы королевичной,
За своего за князя Владимира.
Говорил король таковы слова:
— Глупой князь Владымир стольне-киевской!

Ён не знал, кого послать ко мне посвататься,
Из бояр мне-ка боярина богатаго,
Из богатырей богатыря могучаго,
Из крестьян мне-ка крестьянина хорошаго,
Он послал мне-ка холопину дворянскую!

Ай же мои слуги верныи,
Вы берите-тко Дуная за белы ручки,
Да и ведите-тко на погреб холодный,
За него за речи неумильнии.-
Тихия Дунаюшко Иванович

Скоро-то он скочит через золот стол,
А схватил ён татарина за ноги,
Стал ён татарином помахивати,
Стал бить татар, поколачивати,
А король-то по застолью бегает,

Куньею шубой укрывается.
Говорит король таковы слова:
— Ай же тихия Дунаюшко Иванович!
А садись-ко со мной за единой стол,
Ешь-ко ты пей с одной мисочки.

Сделаем с тобою мы сватовство
Да на моей ли на дочери любимою,
На прекрасноёй Опраксы королевичной,
За того за князя Владымира.—
Говорил Дунай таковы слова:

— Ай же король ты литовский!
Еще не учёстовал молодцев приедучись,
Не ужаловать-то молодцев поедучись.
В честь я Опраксию да королевичну
Да возьму-то я за князя за Владымира,

А не в честь я возьму за товарища
За того Васильюшка Казимирова.-
Тихия Дунаюшко Иванович
Скоро шел полатой белокаменною,
Выходил-то Дунай на широк на двор,

Приходил ён ко терему к златым верхам,
Стал Дунаюшко замочиков отщалкивати,
Стал Дунаюшко он дверцей выставливати,
Он приходит-то во терем во златы верхи;
По тому-то терему злату верху

А Опраксия королевична похаживает
А в одной тонкой рубашке без пояса,
А в одних тонких чулочках без чоботов,
У ней русая коса пороспущена.
Воспроговорил Дунай таковы слова:

— Ай же ты, Опраксия королевична!
А идешь ли ты замуж за князя за Владымира? –
Говорит ему Опраксия королевична:
— Ай ты, славный богатырь святорусския!
Три году я господу молилася,

Чтоб попасть мне-ка замуж за князя за Владымира.-
Брал ён ю за ручушки за белыи,
Брал ю за перстни злаченыи,
Целовал в уста во сахарнии
А за ней за речи умильнии,

Выводил он ю со терема златых верхов,
Приводил ю Дунай на широкой двор,
А садил ю Дунай на добра коня,
На добра коня садил к головы хребтом,
Сам Дунаюшко садился к головы лицём.

Оны сели на добрых коней, поехали
А по славному раздолью чисту полю;
Их достигла темна ночка в чистом поли,
Они спать легли, проклаждатися.
Говорит-то Дунаюшку Ивановичу

А прекрасная Опраксия королевична:
— Ай же тихия Дунаюшко Иванович!
У меня-то ведь есть сестра родная,
А Настасья есть королевична,
Она сильня поляница и удалая,

Она езди во чистом поли, полякует,
Как наедет-то она ко белым шатрам,
Во белых шатрах нам живым не бывать.-
Эта Настасья королевична
Узнала про сестрицу свою родную,

Увезли у ней сестрицу на святую Русь,
Не влюби у них брали богатыри;
Она ехала в погоню по чисту полю,
А скакала на кони богатырскоём
Да по славну роздолью чисту полю;

По целой версты конь поскакивал,
По колен он в земелюшку угрязывал,
Он с земелюшки ножки выхватывал,
По сенной купны он земелики вывертывал,
За три выстрелы камешки откидывал.

Не путём она едет, не дороженкой,
Она ехала роздольицем чистым полем,
Проехала она да сестру родную,
А проехала она и мимо Киев-град.
Тихия Дунаюшко Иванович,

Садился Дунай на добрых коней,
А садил ён Опраксу королевичну
А Василью Казнмирову да и на добра коня,
А садил-то ю к головы хребтом,
А Васильюшко-то садился к головы лицём.

Тихия Дунаюшко Иванович
А послал с нима паробка любимаго,
Он того Василия заморскаго,
Отвести ю князю на широкой двор,
Отвести в полаты белокаменны,

А подать-то ю князю во белы ручки.
А сам тихия Дунаюшко Иванович,
Он поехал во роздолье чисто поле
Посмотреть на поляницу удалую,
А и на этую Настасью королевичну.

Молодой Васильюшко Казимиров,
Со своим со паробком любимыим,
Они ехали роздольицем чистым полем
На добрых конях на богатырскиих,
Ускоряли-то оны скоро-наскори,

Приехали-то они в стольней Киев-град
А ко славному ко князю на широкой двор,
А скорешенько спустились со добрых коней,
Опустили-то Опраксию королевичну
Со добра коня с богатырскаго.

А повел-то ю Васильюшко Казимиров
Во эту полату белокаменную
Ко тому ко князю ко Владымиру,
Подал он ю во белы ручки.
Тихия Дунаюшко Иванович

Ехал он роздольицем чистым полем,
Ен наехал поляницю во чистом поли,
Становил ён поляницю супротив себя,
Говорил ён поляници таковы слова:
— Ай же Настасья королевична!

Я достал твою сестрицу родимую,
А достал замуж за князя Владимира.
Ты идешь ли замуж за Дунаюшка,
За того за Дунаюшка Ивановича? -
Говорила Настасья королевична:

– Тихия Дунаюшко Иванович,
Славныи богатырь святорусьскии!
Если ты мной не ломаешься,
Я иду это замуж за Дунаюшка,
За тобя, Дунаюшка Ивановича.-

Оны сели на добрых коней, поехали.
Приехали они в стольнё Киев-град,
А приехали ко матушке к божьей церквы;
А Владымир-князь стольне-киевской
Повенчался ён во матушке в божьей церквы

А со тою со Опраксой королевичной,
А и выходит ён со божьей церквы;
Тихия Дунаюшко в церкву пошол
Повенчатися с сестрицей со другою,
А со тою с Настасьей королевичной.

Во божьей церквы повенчалися,
Принимали-то оны золоты венцы,
Они заповедь великую покладали:
А что жить-то им быть, век коротати.
Выходил-то Дунай со божьей церквы,

Приходил ён ко князю ко Владымиру,
Сделали оны тут почестен пир,
А и на всех-то князей, на всех бояров,
На всех русскиих могучиих богатырей,
На всех славныих поляниц на удалыих.

Все на пиру наедалися,
Все на пиру напивалися,
Все на пиру поросхвасталися,
Хвастает богатой золотой казной,
Золотой казной он безчетною,

Щеголь хвастает одежей дрогоценною,
Сильной хвастает-то силушкой великою,
Иной хвастает богатырь добрым конем;
Тихия Дунаюшко Иванович,
Он выходит-то з-за столика дубоваго,

Из-за тых скамеек окольниих,
От своей семеюшки любимоёй,
От молодой от Настасьи королевичной,
Стал Дунаюшко по горенке похаживати,
Пословечно Дунай выговаривати:

— Нет мене лучше молодця во всем Киеве!
А и никто не смел ехать посвататься
Да и за славного за князя Владымира
На Опраксии королевичной,—
Сам я женился и людей женил,

Сам я боец и удалой молодец,
А горазд-то стрелять я из луку из тугого! –
Говорила Настасья королевична:
— Свет ты здержавушка любимая,
Тихия Дунаюшко Иванович!

А нечем-то ведь я да не хуже тобя:
Сила моя есть побольше твоей,
А ухваточка моя удалее тобя.-
А Дунаюшку то дело не слюбилося,
А молода жена перехвастала.

Говорил Дунай таковы слова:
— Ай же Настасья королевична!
А вставай-ко ты на резвы ножки,
Поедем мы с тобой во чисто поле,
Востроты мы у друг друга отведаем.-

Вышел Дунай во чисто поле,
Положил ён колечко серебряно
На свою на буйну головушку,
А и наставил ён свой вострой нож,
Говорил ён Настасьи королевичной:

— Ай же Настасья королевична!
Отойди-тко от меня да за пятьсот шагов,
Пропусти-тко эту стрелочку каленую
По тому острею по ножевому,
Чтобы стрелочка катилась на две стороны,

На две стороны катилась весом равная
И угодила бы в колечко серебряное.-
Этая Настасья королевична
Она брала свой тугой лук разрывчатой,
Налагала она стрелочку каленую,

Натягала она тетивочку шелковенку
А спущала в эту стрелочку каленую;
Пропустила эту стрелочку каленую
По тому острею по ножевому,
Прокатилась эта стрелочка каленая

По тому острею на две стороны весом ровно,
Угодила во колечко серебряно.
Три раза она, Настасьюшка, прострелила
Из того из лука из розрывчата
По тому острёю по ножевому,

Пропустила эту стрелочку каленую
Да и во то ли во колечко во серебряно.
Говорил-то ей Дунай да таковы слова:
— Становись-ко ты, Настасья, супротив меня.-
Он покладал ей колечико серебряно

Да на нёй на буйную головушку,
Ён наставил свою нож булатнюю,
И то отшел он от Настасьюшки пятьсот шагов.
То Настасья королевична молилася,
А и молилася она да и горько плакала:

— Ай же тихия Дунаюшко Иванович,
Ты меня прости во женской глупости.
А и по поясу вкопай меня в сыру землю,
А 'ще бей-ко ты меня да и по нагу телу,
А прости меня во глупости во женскою,

Не стреляй-ко ты из луку из розрывчата,
Не спущай-ко стрелочки каленыя
По тому ты по острёю по ножовому
Да и во то колечко во серебряно.
А и теперь-то ты, Дунаюшко, хмельнёшенек,

А и теперь, Дунаюшко, пьянешенек,
А убьешь меня ту, молоду жену,
А и ты сделать две головки безповинныих.
У меня с тобой во чреве есть чадо посеяно,
По коленкам у него есть ножки во серебри,

По локоточкам его ручки в красном золоти,
А назади у него пекет светел месяц,
От ясных очей как будто луч пекет.-
Ничего тому Дунай да не пытаючись,
Как брал тугой лук да свой розрывчатой,

Наложил-то стрелочку каленую,
Ён спустил тетивочку шелковую.
Пролетела эта стрелочка каленая
Ай Настасье королевичной да во белы груди,
А и тут Настасьюшки славу поют.

Пришел тихия Дунаюшко Иванович,
Подошел он к ней да порасплакался,
А он брал свою да саблю вострую,
Роспластал он ей да чрево женское,
Посмотрел-то, как у них чадо засеяно:

По коленочкам-то ножки в серебри,
По локоточкам-то ручки в красном золоти,
По косицам у него как звезды частыя,
Назаду-то него да как светел месяц,
От очей-тых от него как быдто луч пекет.

Да тут тихия Дунаюшко росплакался,
И говорил Дунай да таковы слова:
— Ай по тых пор видно, что Дунаюшко женат бывал! -
Становил-то он свою да саблю вострую,
Говорил Дунай да таковы слова:

— Наперед-то протекла река Настасьина,
А другая протеки река Дунаева! -
Становил свою он саблю вострую,
Да он пал на саблю ту на вострую,
Отрубил свою буйну головушку.

Тут Дунаюшку с Настасьюшкой славу поют,
Им славу поют да веки по веку.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 11:58

И НАРЕКОША ОНИ ПОЛЯНИЦАМИ..

Русская богатырка Настасья Королевична Невеста-жена Дуная (илл. С. С. Соломко)
В южнорусских степях когда-то правили, женщины, пасли скот, охраняли стада, сражались за свои земли...
С тех пор все перемешалось на территории, позже обозначенной как Русь: языки, поверья, человеческие гены. Разберись теперь, в ком из нас, жителей современной России, течет кровь древних воительниц.
Может быть, как раз из этого источника русские женские характеры, о которых сказано:
"Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет"?

Здесь в самый раз вернуться к мифам, но уже не к греческим, а к нашим собственным. Можно ли среди жалких остатков когда-то старательно вымаранных дохристианских древнерусских мифов отыскать что-либо о племени женщин-воинов?
Оказывается, можно, и гораздо больше, чем у других народов.


Когда-то в Древней Руси был обычай, происхождение которого сокрыто в глубинах, вполне сопоставимых со временем сарматов и скифов.
Назывался он "полякование": воин в одиночку выезжал в чисто поле, что тянулось до самого Черного моря, и искал в степи "поединщика" себе под стать. Пленных не брали, трофеев - тоже, а подтверждением победы были головы супротивников, выставленные на показ.
Наряду с "поляковщиками" в русских былинах очень часто упоминаются "поляницы", женщины-богатыри.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:01


Peter Nicolai Arbo-Hervors
Hervor was a shieldmaiden in the cycle of the magic sword Tyrfing, presented in Hervarar saga and of which parts are found in the Poetic Edda.кликабельна

С поляницей Златогоркой бьется Илья Муромец, а через многие годы он встречается со своей "неузнанной" дочерью от этой Златогорки, поляница и жена Добрыни Никитича, с которой он знакомится тоже в бою, с поляницей бьется и на ней женится Дунай Иванович, а в одном из вариантов былины "Про Илью Муромца и Тугарина" поляница Савишна - жена Ильи Муромца, переодевшись в его богатырское платье, спасает Киев от Тугарина.
Здесь легко увидеть параллель в развитии сюжетов древнерусских былин и греческих мифов: герои-мужчины одолевают-таки воительниц в нелегком поединке, и те становятся женами победителей. Хотя нередко воительницы гибнут. Особенно преуспели в этом Геракл и Илья Муромец.
Рыцарского отношения к даме им явно не хватало.

Но обратимся к первоисточнику («Илья Муромец и дочь его» - былина):

....Едет поляница удалая,
Удалая поляничища великая,
Конь под нею как сильна гора,
Поляница на коне будто сена копна,
Она палицу булатную покидывает
Да под облако, под ходячее,
Одною рукой палицу подхватывает,
Как пером-то лебединым ею поигрывает.

У древних греков был свой идеал женской красоты, у наших предков - свой. Это вам не стройная амазонка с древнегреческой вазы или из современного фильма-фэнтези, это женщина серьезная.
Огорчает ее лишь то, что нет ей достойного соперника-поединщика:

- Коль Владимир князь стольно-киевский
Мне не даст да супротивника,
Из чиста поля да наездника,
Я приеду тогда во славный Киев-град,
Мужичков всех повырублю,
А все церкви на дым спущу,
Самому князю Владимиру я голову срублю...

Ни Алеша Попович, ни Добрыня Никитич связываться с поляницей не решились и Илье Муромцу не советовали, но тот не послушался и чуть было не лишился головы...

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:03


Борис Ольшанский .Тени забытых предков

Одна из трактовок образа былинных поляниц принадлежит Д.М. Балашову.
«Поляницы преудалые русского эпоса,– замечает он, – чрезвычайно оригинальны.
Это – степные наездницы и вместе с тем, после сражения с героем,– жены богатырей. Допустить их корневое славянское происхождение едва ли возможно, этому противоречит факт упорной, постоянной борьбы с ними русских героев, хотя нарицательное имя этих наездниц – «поляницы» – славянское.
По-видимому, надо признать женщин-поляниц сарматскими конными воительницами, а наличие славянского названия их означает, что представление о поляницах утвердилось в эпическом творчестве до появления в русском языке тюркского слова «богатырь».
Когда же появилось слово «богатырь», название женщин-воительниц не изменилось, ибо из живого бытования они уже исчезли».
Международные параллели русским поляницам – греческие амазонки, обитавшие в Малой Азии, в предгорьях Кавказа и Меотиды (Азовского моря). Легенды об амазонках широко известны во всех частях света и являются либо порождением местной традиции, либо распространением греческой.
Русские женщины-воительницы, вероятнее всего, принадлежат древнейшей местной традиции.

Не удержишь в затворенной келье –
Мне туда, где за взмахом орла
Понеслась с соловьиною трелью
Из кленового лука стрела.
Мне туда, где звенит о шеломы
Быстрых сабель отточенный свет,
Где со смертью так близко знакомы,
Словно братствуют тысячи лет.
Где ветра на кургане забытом
Колыхнули соленый ковыль...
Мне туда, где звенит под копытом
Русских песен далекая быль.

Стихи А Белянин.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:06


Плакат 1914 года. Российская империя изображена в образе женщины-богатырки, попирающей змея с двумя головами, символизирующими Германию и Австро-Венгрию

Дева-воительница, женщина-воин — архетипичный образ, вымышленный женский персонаж, зачастую королевской крови, которая обладает сильным характером и занимается типично «мужским» делом, обычно войной, (хотя порой и ремеслом). Антиподом ей является другой штамп — беспомощная дева в беде.

Boudicea haranguing the Britons.1860
По средневековой литературной традиции дева-воительница, лишаясь невинности, лишалась и своей воинской силы, становясь обычной женщиной. Тем не менее, это условие соблюдения девственности не обязательно встречается. Точно также не является обязательным принадлежность к королевскому роду, хотя в классических примерах выполняются оба требования.
В древних легендах встречается мотив сватовства героя к подобной деве, которая соглашается на брак только под условием, что он превзойдет её в типично мужских боевых искусствах — причем она оказывается настолько сильной, что жених может победить её только хитростью.

Общепринятых гипотез о истории сложения данного женского образа, его предпосылках и развитии нет. Существует несколько разных версий происхождения, а также и мнений о том, насколько значимой подобная концепция была вообще.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:12


Франц фон Штук. Раненая амазонка

Например, Пегги Сэндей выдвигает идею о том, что общества, в которых доминировали ритуалы поклонения Природе, были гиноцентрированными, и что модель такого общества можно увидеть в древнескандинавском язычестве и северной викке (природной магии), получившим отражение в мифологических образах северных дев-воительниц, валькирий.
Таким образом, подобные образы дев-воительниц — пережиток служительниц религиозного культа, магического обряда.

Густав Климт, «Афина Паллада»
А И. М. Дьяконов "при сравнительном анализе «архаических мифов Востока и Запада», выделил среди женских мифологических персонажей две категории: «дев-воительниц» и «матрон»-«матерей/супруг»;
первая категория по его версии восходит к возрастной группе девушек, сопровождающих юношей в «мужском доме» (ганика у индоариев, гетеры у греков и т. п.), пользующихся половой свободой и связанных с боевыми дружинами.
Мифологические воплощения таких социальных групп индийские апсары, ирландские сестры Морриган и т. п. персонажи, уносящие убитых с поля боя".
По этой версии, образ дев-воительниц получается воспоминанием о реальных боевых подругах, сопровождавших воинов в походах.

Leopoldo Metlicovitz - Finalmente.
В мировой литературе (преимущественно европейской) прослеживается четкая магистральная линия преемственности подобного сюжета. Амазонки древнегреческих мифов проникают в средневековый рыцарский роман, после чего архетип воскрешается уже в ХХ веке, когда общество требует нового женского образа.

Существует отдельное ответвление, которое стоит отметить, как характеризующее определенную стадию. Саги о девах-воительницах составляют отличительную особенность средневековой исландской литературы.
«Если в других литературных традициях эпизодически встречаются образы строптивых принцесс, укрощаемых женихами, то в исландской словесности возникает особая разновидность жанра рыцарской саги — рассказы о единовластных правительницах своих стран, вообще не желающих слышать о браке, ибо замужество грозит им ослаблением власти и утратой социального статуса. Они не только категорически отказывают женихам, но и подвергают их словесным и физическим унижениям. В рыцарских сагах для героинь таких рассказов существует специальное обозначение — meykongr „дева-правительница“, сами же они знаменательно именуют себя „королем“ (kongr), но не „королевой“ (dróttning)».

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:19


Friedrich August von Kaulbach (1850-1920): Germania, 1914
Фридрих Август Каульбах. Аллегорическое изображение Германии в виде девы-воительницы, 1914.
Современность

В массовую культуру стереотип воительницы, активно участвующей в сюжете, как считается, проник в 1970-е гг. в связи с всплеском феминистского движения в западной цивилизации.
К этому моменту публика начала уставать от типичной героини — пассивной девы в беде, крепко связанной с мужчиной-защитником. Этот тип вышел из моды, и создатели нового образа нашли вдохновение в греческой мифологии.

Penthesilea as one of the Nine Female Worthie
Данный женский стереотип изображает выдающуюся и независимую женщину, которая стремится достигнуть своих целей и позиционируется как антипод типичным ролям, созданным в рамках традиционной патриархальной социальной модели.
Подобная героиня фигурирует в мирах героического фэнтези или в исторических романах на тему Средневековья — то есть в ситуациях, где очевидны её физические навыки.
Этот образ может эффективно использоваться и в произведениях о современном мире, например в фильмах в жанре girls with guns.
В отличие от других женских активных образов — роковая женщина или девчонка-сорванец, дева-воительница продолжает заниматься традиционно мужскими делами, причем без потери женственности. Кроме того, в масс-культуре совсем теряется идея средневековой куртуазной любви к подобной прекрасной принцессе.

Исторические примеры

Фактически в реальной истории примеры подобных реальных персонажей чрезвычайно редки. Хотя иногда дворянки сопровождали армию и возможно участвовали в общественной жизни, все же настоящий бой, с его насилием и физическими нагрузками, считался непристойным и неподходящим занятием для женщин.

Все же можно перечислить несколько примеров:

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:22


Анна Попова.Дева воин
* китайская принцесса Пиньян (Princess Pingyang), которая собрала и возглавила собственную армию во время восстания. Позже её отец стал императором Гаоцзу.
* ионийская царица Артемизия Карийская, которая сопровождала Ксеркса в его походе и командовала в Саламинской битве пятью собственными судами. Хотя реальность её подвигов ставится историками под сомнение, тем не менее, считается, что именно она стала поводом к произнесению проигравшим Ксерксом фразы: «мои мужчины стали женщинами, а женщины — мужчинами».
* спартанка Архидамия, которая сражалась с Пирром во время осады Лакедемона во главе отряда своих соотечественниц.
* британская королева Боадицея
* мусульманская принцесса Амина (Amina)
* Этельфледа, дочь Альфреда Великого

«Жанна д’Арк», картина Э. Л. Свиннертон
* Жанна Д’Арк и её легенда представляет собой пример сплавления как реальных предпосылок, так и архетипических черт. Например, одна из версий ей приписывает королевское происхождение.
* Мандухай Мудрая, монгольская княжна, разгромившая в нескольких битвах подряд врагов своего малолетнего воспитанника и будущего мужа Даян-хана — племена ойратов.
* Надежда Дурова — кавалерист-девица. К моменту бегства в армию была замужней женщиной и имела сына, что обычно «исчезает» при беллетрезации её образа, возможно, в соответствии с архетипом.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:25


"Woman's Holy War. Grand Charge on the Enemy's Works."
В мифологии

Богини-воительницы

* Афина (греч.), Минерва, Беллона (др.рим.)
* Инанна (шумер.)
* Анат (западносемит.)
* Аллат (древнеараб.)
* Иштар — один из эпитетов — «Воительница»
* Шавушка (шуррит.)
* Ардвисура Анахита (древнеиран.)
* Дурга (инд.)
* Морриган (ирл.)
* Ойя (йоруба)
* Скатах (кельтск.)
* Упэрэтат, супруга Вертрагны (иран.). Дева-воительница, была символом награды за храбрость, награды героям, отправляла души героев в рай. Ее изображали на коне

Theodor Baierl Ruhende Amazonen

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:28


Jakob Jordaens. Meleager and Atalante.кликабельна
Группы

* валькирии (сканд.)
* фраваши — (иран.), мн.ч., мифическое олицетворение души, женского пола, реют в небесах, закованные в металлические доспехи, и поражают нечистую силу.
* Нация женщин-воительниц — амазонки.

Встреча Брадаманты и Флордеспины", иллюстрация к поэме Лодовико Ариосто "Неистовый Роланд"1632-1635

Etty Britomart 1833
Обычные люди

античность:

* Горга (дочь Ойнея)
* Аталанта
* Гарпалика
* Камилла в «Энеиде»

прочее:

* Chitrāngadā, одна из жён Арджуны («Махабхарата») командует армиями своего отца.
* Gordafarie («Шахнаме»)
* Дейрдра (ирл.)
* Королева Корделия, дочь короля Лира, водила армии в бой; королева Гвендолин, жена Локрина, победила его в битве и стала королевой (британский миф)
* Shieldmaid
* русские богатырки:
Степная королева-воительница Марья Моревна
Воительница-поленица Настасья — жена богатыря Дуная Ивановича.
Лата-горка, мать богатыря Сокольника от Ильи Муромца
* Женщина-богатырша Фатима Зат аль-Химме (араб. «Жизнеописание доблестной Фатимы и повествование о подвигах ее славных предков»)
* Сёстры-воительницы Чынг (вьетнам., Trưng Sisters)
* Кырк кыз («сорок девушек») — у каракалпаков девы-воительницы, героини одноимённого эпоса. Они живут на острове общиной, возглавляемые мудрой и справедливой девой Гулаим и спасают каракалпаков от нашествия калмыкского хана.
* Женщины-богатырки в якутских эпических мифах («Олонхо»), например, Дьырыбына Дьырылыатта
* Очы-Бала (алтайский эпос)
* Дочь Даргавсара (нартский эпос)

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:32


José de Ribera (1591–1652). Duell zweier Damen.1636
Хусепе Рибера. «Дуэль женщин»
В литературе и живописи

Исследователи отмечают, что изображение девы-воительницы является сквозным сюжетом, и этот литературный и иконографический образ является распространенным в западной традиции, причем она может быть и меланхоличной, и агрессивной. В изобразительном искусстве и литературы он появился начиная с античности и до конца XIX века, особенный расцвет приходится на XVI век в литературе и XVII век в живописи

Средневековье

Брунгильда.Brynhild, by Gaston Bussière, 1897
* Брюнхильда — валькирья, персонаж «Песни о нибелунгах», поклялась выйти замуж только за того, кто одолеет её в битве.
* в рыцарских романах:
Брадаманта — персонаж романов о Роланде
(«Освобождённый Иерусалим», Торквато Тассо):
+ Эрминия
+ Хлоринда — сарацинский воин, перед самой смертью принимающая христианство
+ Марфиза — царица Индии, поклялась не снимать доспеха, пока не одолеет трех могучих царей — Градасса, Агрикана и Карла Великого.
+ Гильдиппа, супруга Одоарда, вместе с которым они являются доблестными и неразлучными супругами-воителями
* в исландских сагах:
Флорентия — королева Индии, согласна выйти замуж только за того, кто пройдет испытания («Сага о Гиббоне»)
Мармория — королева Греции («Сага о Парталопе»)
Седентиана — героиня «Саги о Сигурде Молчаливом»
Розамунда — героиня «Лэ о Ланвале» («Песнь о Януале»)
Ингигерд — королева, героиня «Саги о Сигргарде Смелом»
Торнбьёрг — дочь шведского короля, героиня «Саги о Хрольве, сыне Гаутрека»
* Хуа Мулань — героиня китайской средневековой литературы

Возрождение

* Бельфебея и Бритомарта в «Королеве фей» Спенсера

Новое время

* Женский персонаж поэмы Томмазо Гросси «Ломбардцы в первом крестовом походе» (XIX век) и одноименной лирической оперы Верди по ней.
* Опера Рихарда Вагнера «Валькирия».

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:33


Utagawa Kuniyoshi.Onna bugeisha Ishi-jo, wife of Oboshi Yoshio
Женщина-самурай, точнее онна-бугэйся — женщина, принадлежащая к сословию самураев в феодальной Японии и обучившаяся навыкам владения оружием.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:41

Женщина-самурай, точнее онна-бугэйся (女武芸者) - женщина, принадлежащая к сословию самураев в феодальной Японии и обучившаяся навыкам владения оружием.

Tomoe Gozen (巴 御前). Онна бугэйся (女武芸者), наложница или жена Минамото-но Ёсинака.
Собственно в японском языке нет такого слова как женщина-самурай. Потому что определение “самурай” подразумевает только мужчину, без вариантов. Слово буси – также содержит в себе иероглиф “мужчина”. Поэтому применительно к женщинам применяется бугэйся (武芸者) — «человек боевых искусств», т.е. онна бугейся (онна – женщина). Кроме того, женщин могут называть букэ-но-онна (武家の女, но это не женщины-воины, а женщины из клана воинов, которые могут обладать навыками боевых искусств, но не обязательно. От букэ-но-онна не требовалось участия в боевых сражениях, но как женщины принадлежавшие клану воинов, они должны были соответствовать идеологии бусидо, а это в первую очередь служение супругу, при необходимости защита очага, для чего над порогом обычно всегда висела нагината, лёгкая алебарда. Героическая сила духа, порой проявляемая букэ-но-онна, восхвалялась кодексом бусидо и ставилась в пример мужчинам. Женщины из клана самураев должны были без колебания расставаться с жизнью при необходимости, а также лишать её своих близких, детей, если они сами по каким либо причинам не могли сделать это самостоятельно. Постоянной принадлежностью женщины-самурая был кайкэн, короткий кинжал, хранившийся за поясом или в рукаве и который вручался женщине по достижении совершенолетия (12 лет). При угрозе попадания в плен к противнику, этим кинжалом совершалось дзигай (аналог мужского сэппуку), при котором происходило перерезание горла.

Девочек из клана самураев с детства обучали серьезным боевым искусствам: владению нагината (лёгкой алебардой), метанию ножей и дротиков, стрельбе из лука, приемам дзю-дзюцу. Так что самурайские женщины при необходимости могли дать отпор насильнику или напавшему на ее дом врагу. Неожиданно для напавшего упакованная в кимоно «куколка» вдруг принимала боевую стойку, изящные шпильки из ее прически превращались в метательные ножи, веер ощетинивался стальными иглами, а в маленькой изящной ручке невесть откуда появлялся сверкающий кинжал.

Томоэ гозэн единым махом срубила голову Моросигэ Онда и швырнула её на землю. Потом сбросила боевые доспехи и пустила коня на восток.
Но были в истории Японии и женщины-воины, принимавшие непосредственное участие в боевых действиях. И среди них Томоэ Gozen (巴御前) ( 1157 – 1247 ) наложница или жена Минамото-но Есинака, одного из военначальников во времена войны Гэмпэй. Наиболее известным сражением которого является сражение при Курикара, где Тайра впервые получили сокрушительный разгром.

Томоэ прославилась своей храбростью и силой. Полагают, что она выжила после войны Гэмпэй (1180-1185).

“Хэйкэ моноготари” так описывает “онна bugeisha” женщину-воина:
“Особенно хороша была Томоэ — белолица, с длинными волосами, писаная красавица! Была она искусным стрелком из лука, славной воительницей, одна равна тысяче! Верхом ли, в пешем ли строю — с оружием в руках не страшилась она ни демонов, ни богов, отважно скакала на самом резвом коне, спускалась в любую пропасть, а когда начиналась битва, надевала тяжелый боевой панцирь, опоясывалась мечом, брала в руки мощный лук и вступала в бой в числе первых, как самый храбрый, доблестный воин! Не раз гремела слава о ее подвигах, никто не мог сравниться с нею в отваге.”

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:44


Это святилище было построено во время паломничества Ходзё Масако в Кумано.
Томоэ сопровождала Ёсинаку практически во всех сражениях. Но в последнем при Удзигава, поблизости от Киото, Ёсинака велел женщине убегать, так как не хотел умирать в окружении “баб” или просто хотел, чтобы она спаслась: “— Ты — женщина, беги же прочь отсюда, беги скорей куда глаза глядят! А я намерен нынче пасть в бою. Но если будет грозить мне плен, я сам покончу с жизнью и не хочу, чтоб люди смеялись надо мной: мол, Ёсинака в последний бой тащил с собою бабу! — так говорил он, а Томоэ все не решалась покинуть Ёсинаку, но он был непреклонен. «О, если бы мне встретился сейчас какой-нибудь достойный противник! — подумала Томоэ. — Пусть господин в последний раз увидел бы, как я умею биться!» — и, с этой мыслью остановив коня, стала она поджидать врагов. В это время внезапно появился прославленный силач Моросигэ Онда, уроженец земли Мусаси, и с ним дружина из тридцати вассалов. Томоэ на скаку вклинилась в их ряды, поравняла коня с конем Онды, крепко-накрепко с ним схватилась, стащила с коня, намертво прижала к передней луке своего седла, единым махом срубила голову и швырнула ее на землю. Потом сбросила боевые доспехи и пустила коня на восток.”

Ходзё Масако (1156—1225), жена Минамото но Ёритомо и букэ-но-онна в боевых поединках не отметилась (как и сам Ёритомо), но показала себя великим стратегом. После смерти в 1199 г. Минамото-но Ёритомо Ходзё Масако стала буддийской монахиней, но её влияние на политическую жизнь Японии от этого не уменьшилось. Она добилась чтобы её младший сын 12-летний Санэтомо получил титул сёгуна, заставив отречься его старшего брата Ёрииэ и, таким образом самостоятельно управляла Японией совместно со своим отцом Ходзё Токимасой. Влияние Масако в правительстве Камакура было настолько значительным, что она получила прозвище Ама-сёгун (Монахиня-сёгун).

Накано Такэко - женщина-самурай, погибшая при защите замка Айдзу-Вакамацу в войне Босин. 1868г.
Онна бугейся Накано Такэко ( 中野 竹子, 1847 – 10 октября 1868), старшая дочь чиновника княжества Айдзу Накано Хэйная (中野 平内), получила не только гуманитарное образование, но и приобрела навыки в боевых искусствах, хорошо владела нагинатой. Настолько хорошо, что работала инструктором боевых искусств в 1860-е годы. В битве за Айдзу (1868 год, про те времена был фильм “Последний самурай”) она сформировала неофициальный “женский отряд”. В ходе сражения против сил Императорской армии, Такэко получила пулевое ранение в грудь и попросила свою сестру Юко отрезать ей голову и похоронить её, чтобы она не досталась врагу в качестве трофея. Голова Такэко покоится под сосной возле храма Хокайдзи (посёлок Айдзубангэ префектуры Фукусима). А в городе Айдзувакамацу с тех пор ежегодно проводится осенний фестиваль «Айдзу Мацури» (会津まつり), где главным действующим лицом являются одетые в хакама (штаны) девушки с белыми повязками на головах, изображающие Такэко и её воинов.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:47


Женский отряд Накано Такэко. Защита Айдзу. 1868г.

Рядом с могилой Такэко в Хокайдзи был установлен памятник.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 12:48


Осенний фестиваль Айдзу Мацури в городе Айдзувакамацу. Одетые в хакама девушки с белыми повязками на головах, изображают Такэко и её воинов.
P.S. После поражения в войне 1868 года самураи сошли с политической сцены Японии. Наступила реставрация Мэйдзи.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:35



Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:36


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:37


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:38


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:38


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:39


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:50


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:51


Автор: GFDSA135 30.9.2014, 13:54


Князь Роман и братья Ливики
На Паневе было, на Уланеве,
Жило‑было два брата, два Ливика,
Королевскиих два племянника.
Воспроговорят два брата, два Ливика,
Королевскиих два племянника:
«Ах ты, дядюшка наш, Чимбал‑король,
Чимбал, король земли Литовския!
Дай‑ка нам силы сорока тысячей,
Дай‑ка нам казны сто тысячей,
Поедем мы на святую Русь,
Ко князю Роману Митриевичу на почестный пир».
Воспроговорит Чимбал, король земли Литовския:
Ай же вы, два брата, два Ливика,
Королевскиих два племянника!
Не дам я вам силы сорок тысячей
И не дам прощеньица‑благословеньица,
Чтобы ехать вам на святую Русь,
Ко князю Роману Митриевичу на почестный пир.
Сколько я на Русь ни езживал,
А счастлив с Руси не выезживал.
Поезжайте вы во землю во Левонскую,
Ко тому ко городу ко Красному,
Ко тому селу‑то ко Высокому:
Там молодцы по спальным засыпалися,
А добрые кони по стойлам застоялися,
Цветно платьице по вышкам залежалося,
Золота казна по погребам запасена.
Там получите удалых добрых молодцов,
Там получите добрых коней,
Там получите цветно платьице,
Там получите бессчетну золоту казну».
Тут‑то два брата, два Ливика,
Скоро седлали добрых коней,
Скорее того они поезд чинят
Во тую ли землю во Левонскую,
Ко тому ко городу ко Красному,
Ко тому селу‑то ко Высокому.
Получили они добрых коней,
Получили они добрых молодцев,
Получили они цветно платьице,
Получили они бессчетну золоту казну.
И выехали два брата, два Ливика,
Во далече‑далече чисто поле,
Раздернули шатры полотняные,
Начали есть‑пить, веселитися
На той на великой на радости,
Сами говорят таково слово:
«Не честь‑хвала молодецкая ‑
Не съездить нам на святую Русь,
Ко князю Роману Митриевичу на почестный пир».
Тут два брата, два Ливика,
Скоро седлали добрых коней,
Брали свою дружину хоробрую,
Стрельцов удалыих добрых молодцев.
Не доедучисъ до князя Романа Митриевича,
Приехали ко перву селу ко Славскому.
Во том селе было три церкви,
Три церкви было соборныих;
Они то село огнем сожгли,
Разорили те церкви соборные,
Черных мужичков повырубили.
Ехали они ко второму селу Карачаеву.
В том селе было шесть церквей,
Шесть церквей было соборныих;
Они то село огнем сожгли,
Разорили те церкви соборные,
Черных мужичков повырубили.
Ехали они ко третьему селу самолучшему,
Самолучшему селу Переславскому.
Во том селе было девять церквей;
Они то село огнем сожгли,
Разорили те церкви соборные,
Черных мужиков повырубили,
Полонили они полоняночку,
Молоду Настасью Митриевичну,
Со тым со младенцем со двумесячным.
А на той ли на великой на радости
Выезжали во далече‑далече чисто поле,
На тое раздольице широкое,
Раздернули шатры полотняные,
Они почали есть‑пить, прохлаждатися.
А в те поры было, в то время
Князя Романа Митриевича при доме не случилося:
А был‑то князь за утехою,
За утехою был во чистом поле,
Опочивал князь в белом шатре.
Прилетела пташечка со чиста поля.
Она села, пташица, на белой шатер,
На белой шатер полотняненький,
Она почала, пташица, петь‑жупеть,
Петь‑жупеть, выговаривать:
«Ай же ты, князь Роман Митриевич!
Спишь ты, князь, не пробудишься,
Над собой невзгодушки не ведаешь:
Приехали два брата, два Ливика,
Королевскиих два племянника,
Разорили они твоих три села.
Во первом селе было три церкви, ‑
Они те церкви огнем сожгли,
Черных мужичков‑то повырубили;
В другом селе было шесть церквей, ‑
Они те церкви огнем сожгли,
Черных мужичков‑то повырубили;
Во третьем селе было девять церквей, ‑
Они те церкви огнем сожгли,
Черных мужичков повырубили,
Полонили они полоняночку,
Молоду Настасью Митриевичну,
Со тым со младенцем со двумесячным.
А на той ли на великой на радости
Выезжали во далече‑далече чисто поле,
На тое раздольице широкое,
Раздернули шатры полотняные,
Едят они, пьют‑прохлаждаются».
А тут князь Роман Митриевич
Скоро вставал он на резвы ноги,
Хватал он ножище‑кинжалище,
Бросал он о дубовый стол,
О дубовый стол, о кирпичен мост,
Сквозь кирпичен мост о сыру землю,
Сам говорил таковы слова:
«Ах ты тварь, ты тварь поганая,
Ты поганая тварь, нечистая!
Вам ли, щенкам, насмехатися?
Я хочу с вами, со щенками, управитися!»
Собирал он силы девять тысячей,
Приходил он ко реке ко Смородины,
Сам говорил таково слово:
«Ай же вы, дружинушка хоробрая!
Делайте дело повеленое,
Режьте жеребья липовы,
Кидайте на реку на Смородину,
Всяк на своем жеребье подписывай».
Делали дело повеленое,
Резали жеребья липовы,
Кидали на реку на Смородину,
Всяк на своем жеребье подписывал.
Которой силы быть убиты, ‑
Тыя жеребья каменем ко дну;
Которой силы быть зранены, ‑
Тыя жеребья против быстрины пошли;
Которой силы быть не ранены, ‑
Тыя жеребья по воды пошли.
Вставал князь Роман Митриевич,
Сам говорил таковы слова:
«Которы жеребья каменем ко дну, ‑
Тая сила будет убитая;
Которы жеребья против быстрины пошли, ‑
Тая сила будет поранена;
Которы жеребья по воды пошли, ‑
Тая сила будет здравая.
Не надобно мне силы девять тысячей,
А надобно столько три тысячи».
Еще Роман силушке наказывал:
«Ай же вы, дружинушка хоробрая!
Как заграю во первый након
На сыром дубу черным вороном, ‑
Вы седлайте скоро добрых коней;
Как заграю я во второй након
На сыром дубу черным вороном, ‑
Вы садитесь скоро на добрых коней;
Как заграю я в третий након, ‑
Вы будьте на месте на порядноем,
Во далече‑далече во чистом поле».
Сам князь обвернется серым волком,
Побежал‑то князь во чисто поле,
Ко тым ко шатрам полотняныим;
Забежал он в конюшни во стоялые,
У добрых коней глоточки повыхватал,
По чисту полю поразметал;
Забежал он скоро в оружейную,
У оружьицев замочки повывертел,
По чисту полю замочки поразметал,
У тугих луков тетивочки повыкусал,
По чисту полю тетивочки поразметал.
Обвернулся тонким белыим горносталем,
Прибегал он скоро во белой шатер.
Как скоро забегает в белой шатер,
И увидел младенчик двумесячный,
Сам говорил таково слово:
«Ах ты, свет государыня‑матушка,
Молода Настасья Митриевична!
Мой‑то дядюшка, князь Роман Митриевич,
Он бегает по белу шатру
Тонким белыим горносталем».
Тут‑то два брата, два Ливика,
Начали горносталя поганивать
По белу шатру по полотняному,
Соболиной шубой приокидывать.
Тут‑то ему не к суду пришло,
Не к суду пришло да не к скорой смерти.
Выскакивал из шубы в тонкой рукав,
В тонкой рукав на окошечко,
Со окошечка да на чисто поле;
Обвернулся горносталь черным вороном,
Садился черный ворон на сырой дуб,
Заграял ворон во первый након.
Тут‑то два брата, два Ливика,
Говорят ему таковы слова:
«Ай же ты, ворон черныий,
Черный ворон, усталыий,
Усталый ворон, упалыий!
Скоро возьмем мы туги луки,
Скоро накладем калены стрелы,
Застрелим ти, черного ворона,
Кровь твою прольем по сыру дубу,
Перье твое распустим по чисту полю».
Заграял ворон во второй након.
Воспроговорят два брата, два Ливика:
«Ай же ты, ворон, ворон черныий,
Черный ворон, усталыий,
Усталый ворон, упалыий!
Скоро возьмем мы туги луки,
Скоро накладем калены стрелы,
Застрелим ти, черного ворона,
Кровь твою прольем по сыру дубу,
Перье твое распустим по чисту полю».
Заграял ворон в третий након.
Тут‑то два брата, два Ливика,
Скоро скочили они на резвы ноги,
Приходили они в оружейную,
Схватились они за туги луки, ‑
У тугих луков тетивочки повырублены,
По чисту полю тетивочки разметаны;
Хватились они за оружьица, ‑
У оружьицев замочки повыверчены,
По чисту полю замочки разметаны;
Хватились они за добрых коней, ‑
У добрых коней глоточки повыхватаны,
По чисту полю разметаны.
Тут‑то два брата, два Ливика,
Выбегали они скоро на чисто поле.
Как наехала силушка Романова, ‑
Большему брату глаза выкопали,
А меньшему брату ноги выломали,
И посадили меньшего на большего,
И послали к дядюшке,
Чимбал‑королю земли Литовския.
Сам же князь‑то приговаривал:
«Ты, безглазый, неси безногого,
А ты ему дорогу показывай!»

Источник: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2‑е. Под редакцией А. Е. Грузинского. В 3‑х тт. М.,1910, т. 2. №152.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 15:13


Вий
Легенда o Вие:
Персонаж восточнославянской мифологии, сохранившийся в сказках. Часто изображается как могучий старик с огромными бровями и необычайно длинными ресницами (слово «вий» и означает ресницы). Они у него так густо заросли, что совсем затмили зрение; чтобы он мог взглянуть на мир, нужно несколько силачей, которые смогли бы поднять ему брови и ресницы железными вилами, но тогда уже ничто не утаится от его взоров.
Это мифическое существо, у которого веки опускаются до самой земли, знакомо всякому, кто читал Гоголя; однако некоторые любопытные черты, приписываемые вию народной молвой, не вошли в его поэтический рассказ. Например, иногда вия представляли как страшного истребителя, который взглядом своим убивает людей и обращает в пепел города и деревни. К счастью, убийственный взгляд его закрывают тяжелые веки, которые поднимают ему только в тех случаях, когда надо уничтожить вражеские рати или зажечь неприятельский город. В таком грандиозном образе народная фантазия рисовала себе бога-громовержца Перуна: из-под облачных бровей и ресниц мечет он молниеносные взоры и вызывает пожары и смерть...
Древние славяне считали вия способным насылать ночные кошмары и видения.
Мифология: Славянская

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 15:16


Вий


Вий - в славянской мифологии - царь подземного мира, брат Дыя. Воевода Чернобога. В мирное время он тюремщик в Пекле. Он держит в руке огненный бич которым потчует грешников. У него смертоносный взгляд который скрыт под огромными веками или ресницами, одно из восточнославянских названий которых связывается с тем же корнем: ср. укр. вiя, вiйка, белорус. вейка - «ресница». По русским и белорусским сказкам, веки, ресницы или брови Вия поднимали вилами его помощники, отчего человек, не выдерживавший взгляда Вия, умирал. Сохранившаяся до 19 в. украинская легенда о Вие известна по повести Н. В. Гоголя. Возможные соответствия имени Вий и некоторых его атрибутов в осетинских представлениях о великанах-ваюгах заставляют признать древние истоки сказания о Вие. Об этом свидетельствуют также и параллели образу Вия в кельтском эпосе, и обилие типологических параллелей в мифологических функциях глаза.
Ний (зап.-слав) в православии - св. Касьян - бог навьего подземного мира и посмертный судья, по Длугошу ("История Польши", XV в.), возможно, одна из ипостасей Велеса:
"KH.I. ... Плутона прозывали Ныя (Nya); его считали богом подземного мира, хранителем и стражем душ, покинувших тела, и происли у него после смерти провести в лучшие места преисподней, и поставили ему главное святилище в городе Гнезно, куда сходились изо всех мест."

Мацей Стрыйковский в "Хронике польской, литовской и всей Руси" в 1582 году пишет:
"Плутона же, бога пекелъного, которого звали Ныя, почитали вечером, просили у него по смерти лучшего усмирения непогоды. "
"И вдруг настала тишина в церкви: послышалось вдали волчье завывание, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви, взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые крепкие корни выдавались из него засыпанные землею руки и ноги. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки были опущены до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.
- Подымите мне веки: не вижу! - сказал подземным голосом Вий. - И все сонмище кинулось подымать ему веки."
Мы знаем, что в сказках типа "Бой на Калиновом мосту" герой и его названые братья справляются с тремя чудо-юдами, затем раскрывают козни чудо-юдовых жен, но мать змеев смогла обмануть Ивана Быковича и "утащила его в подземелье, привела к своему мужу - старому старику.
- На тебе - говорит, - нашего погубителя.
Старик лежит на железной кровати, ничего не видит: длинные ресницы и густые брови совсем глаза закрывают. Позвал он тогда двенадцать могучих богатырей и стал им приказывать:
- Возьмите-ка вилы железные, поднимите мои брови и ресницы черные, я погляжу, что он за птица, что убил моих сыновей. Богатыри подняли ему брови и ресницы вилами: старик взглянул..."
Не правда ли, похоже на Гоголевского Вия.
Старый старик устраивает Ивану Быковичу испытание с похищением для него невесты. А затем соревнуется с ним, балансируя над огненной ямой, стоя на доске.
Старый старик этот проигрывает испытание и низвергается в огненную яму, т.е. в самую глубь своего нижнего мира. В связи с этим не лишне упомянуть на то, что южные славяне зимой проводили новогодний праздник, где сжигался старый, змеевидный бог Бадняк (соотносимый со старым годом), а его место занимал молодой Божич.
На Украине есть персонаж Солодивый Бунио, а попросту Шолудивый Боняк (Бодняк), иногда он является в образе "страшного истребителя, взглядом убивающим человека и превращающим в пепел целые города, счастье только то, что этот убийственный взгляд закрывают прильнувшие веки и густые брови". "Длинные брови до носа" в Сербии,
Хорватии и Чехии, а также в Польше были признаком Моры или Зморы. это существо считалось воплощением ночного кошмара.
Приехавший к слепому(темному) отцу Святогора погостить Илья Муромец на предложение "пожать руку" подает слепому великану кусок раскаленного докрасна железа, за что получает похвалу:" Крепка твоя рука, хороший ты богатырек" .
Болгарская секта богомилов описывает Дьявола, как превращающего в пепел всех, кто посмеет взглянуть ему в глаза .
В сказке о Василисе Прекрасной, которая жила в услужении у Бабы-яги, говорится о том, что она получила в подарок за труды - в одних случаях - горшок (печь-горшок), в других случаях - череп. Когда она вернулась домой, череп-горшок сжег дотла своим магическим взглядом ее мачеху и дочерей мачехи.
Таковы, далеко не все источники о древнейшем навьем божестве Вий, который имеет аналоги у древних ирландцев - Ыссбаддадена и Балора.
Он же в дальнейшем, вероятно, сливается с образом Кощея (сын Матери Земли, изначально земледельческий бог, затем - царь мертвых, бог смерти). Близок по функциям и мифологеме к греческому Триптолему. Утка, как хранительница яйца со смертью Кощея, почиталась его птицей. В православии заменен злым святым Касьяном, чей день отмечался 29 февраля.

Касьян на что ни взглянет - все вянет. Касьян на скот взглянет, скот валится; на дерево - дерево сохнет.

Касьян на народ - народу тяжело; Касьян на траву - трава сохнет; Касьян на скот - скот дохнет.

Касьян все косой косит...

Любопытно, что Касьяну подчинены ветра, которые он держит за всевозможными запорами.
Обращает на себя внимание родство слов КОЧерга, КОШевой, КОЩей и КОШ-МАР. Кощ - "случай, жребий" (ср. Макощ). Предполагалось, что Чернобог кочергами ворошит угли в пекле, чтобы из этой мертвой материи народилась новая жизнь. Есть православный святой Прокопий Устюжский, изображаемый с кочергами в руках, как, например, на барельефе церки Вознесения на Б.Никитской улице в Москве 16 века. Этот Святой введенный в 13 веке, ответственен за урожай, у него три кочерги, если он их несет концами вниз - уражая нет, вверх - будет урожай. Таким образом, можно было предугадать погоду и урожайность.
Кощей в более позднюю эпоху выделился в самостоятельный космогонический персонаж, который заставляет живую материю быть мертвее, связан с хтоническими персонажами типа зайца, утки и рыбы. Несомненно, связан с сезонными омертвениями, является врагом Макоши-Яги, которая проводит героя в его мир - кощное царство. Интересно и имя героини, похищаемой Кощеем - Марья Моревна (смерть смертная), т.е. Кощей - еще большая смерть - стагнация, смерть без возрождения.
Почитание ежегодное Вия-Касьяна приходилось на 14-15 января, а также 29 февраля -Касьян День.

Автор: GFDSA135 30.9.2014, 16:41


Князь Роман и Марья Юрьевна
Жил князь Роман Васильевич.
И стават‑то по утру‑ту по раннему,
Он пошел во чисто поле гулятися,
Он со Марьей‑то со Юрьевной.
Как во ту пору да и во то время
Подхватил Возьяк да Котобрульевич,
Подхватил он Марью ту дочь Юрьевну,
Он увез‑увел да во свою землю,
Во свою землю да во Литовскую,
Во Литовскую да во Ножовскую.
Он привез ко матушки Оруды Бородуковны:
«Уж ты ой еси, матушка Оруда Бородуковна!
Я слугу привел тебе, работницу,
Я работницу тебе, пособницу».
Говорит тут матушка Оруда Бородуковна:
«Не слугу привел мне, не работницу,
Ты привел себе да сопротивницу:
Она сидять будет у тя во горнице
Сопротив твоего лица белого».
Тому Возьяк да не ослышался.
Он заходит во гринюшку столовую,
Он берет ей за белы руки,
Еще хочет целовать да в сахарны уста.
Говорит тут Марья та дочь Юрьевна:
«Уж ты ой еси, Возьяк да Котобрульевич!
Не бери меня да за белы руки,
Не целуй меня да в сахарны уста.
Еще греет ле у вас да по два солнышка,
Еще светит ле у вас да по два месяца,
Еще есть ле у одной жены по два мужа?
Ты сходи‑съезди ты во ту землю,
Ты во ту землю да во Литовскую,
Во Литовскую да во Ножовскую;
Ты не увидишь ле там князя Романа Васильевича?
Ты ссеки у него да буйну голову,
Я тогда тебе буду молода жена».
Тому Возьяк да не ослышался,
Он ушел во ту землю да во Литовскую,
Во Литовскую да во Ножовскую.
Как во ту пору да и во время
Вздумала Оруда себе бал собрать.
Наварила она да пива пьяного,
Накурила она да зелена вина,
Назвала себе татарочек‑углавночек,
Посадила татарочек тут всех за стол
И тут садила Марью ту дочь Юрьевну.
Еще все на пиру да напивалися,
Еще все на честном да наедалися,
Еще все на пиру да пьяны‑веселы,
Как одна сидит Марья та невесела,
Буйну голову сидит повесила.
«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!
Уж ты что сидишь, наша, невесела,
Буйну голову сидишь повесила?
Еще рюмою ле те обнесла,
Еще чарою ле те обделила?» –
«Ты ни рюмою меня не обнесла,
Ты ни чарою ты не обделила;
Еще нет у вас да зеленых садов,
Еще негде мне да прогулятися».
Говорит тут матушка Оруда Бородуковна:
«Уж ты ой еси ты, Марья дочь Юрьевна!
Еще есть у нас да зелены сады;
Ты поди гуляй да сколько хочется,
Сколько хочется да сколько можется,
Сколько можется да докуль я велю».
Тут брала ведь Марья золоты ключи,
Отмыкала тут Марья золоты замки,
Вынимала перлышка жемчужные,
Рассыпала эфти перлышка ти по полу.
Тут ведь стали татарочки сбиратися;
Котора посбирает, та и ослепнет,
Тут ведь все татарочки ти ослепли.
Тут и стала Марья думу думати,
Еще как попасть да на святую Русь.
И пошла тут Марья дочь Юрьевна,
Дошла до лесов да до дремучиих;
От земли стоят лесы ти ведь до неба;
Не можно Марье умом подумати,
А не то попасть да на святую Русь.
Поклонилась лесам она низешенько:
«Уж вы ой оси, лесы дремучие!
Разодвиньтесь вы, лесы ти, надвое,
Пропустите меня да на святую Русь,
Еще за труды ти я вам заплачу».
Говорят тут лесы ти дремучие:
«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!
Ты стояла, Марья, за закон Божий,
Не сронила ты с главы да златых венцей».
Разодвинулись лесы ти ведь надвое.
Тут прошла Марья та дочь Юрьевна,
Положила шапочку ту золоту,
И поклонилась лесам она низешенъко:
«Уж вы ой еси, лесы дремучие!
Вы задвиньтесь, лесы, пуще старого,
Пуще старого да пуще прежнего,
Чтобы не прошел Возьяк да Котобрульевич».
И пошла тут Марья дочь Юрьевна,
Дошла до гор да до высокиих;
От земли тут стоят горы ти до неба;
Не можно Марьи умом подумати,
А и не то попасть да на святую Русь.
Поклонилась горам она низешенько:
«Уж вы ой еси, горы вы высокие!
Разодвиньтесь вы, горы ти, надвое,
Пропустите вы меня да на святую Русь;
Еще за труды ти я вам заплачу».
Говорят тут горы ти высокие:
«Уж ты ой еси, Марья та дочь Юрьевна!
Ты стояла, Марья, за закон Божий,
Не сронила ты с главы да золоты венцы».
Пропустили тут Марью ту дочь Юрьевну.
Она положила тут платьице им за труды,
Поклонилася горам она низешенько:
«Уж вы ой еси, горы вы высокие!
Вы задвиньтесь, горы, пуще старого
И пуще старого да пуще прежнего,
Чтобы не прошел Возьяк да Котобрульевич».
Тут пошла тут Марья та дочь Юрьевна,
Она дошла до матушки Бузынь‑реки,
Течет матушка Бузынь‑река,
Круты бережка да урываются,
А желты пески да унываются,
Со дна каменье да поворачиват;
Не можно Марьи умом подумати,
Не то попасть да на святую Русь.
Поклонилась тут Марья та дочь Юрьевна:
«Уж ты ой еси, Бузынь‑река!
Становись ты, матушка Бузынь‑река,
Переходами‑ти частыма,
Перебродами‑ти мелкима,
Пропусти меня да на святую Русь;
Еще за труды ти те заплачу».
Говорит тут матушка Бузынь‑река:
«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!
Ты стояла, Марья, за закон Божий,
Не сронила ты с главы да золотых венцей».
И становилась матушка Бузынь‑река
Переходами‑ти она частыма,
Перебродами‑ти она мелкима.
Тут прошла ведь Марья та дочь Юрьевна;
Поклонилась она матушке Бузынь‑реки:
«Ты теки‑теки, матушка Бузынь‑река,
Пуще старого да пуще прежнего:
Круты бережки да урываются,
А желты пески да унываются,
Со дна каменье да поворачиват».
Она скинула рубашечку бумажную.
Тут пошла ведь Марья та дочь Юрьевна,
Она дошла до батюшка синя моря, ‑
На синем‑то море плават тут колодинка.
«Уж ты ой еси, гнила колодинка!
Приплыви ко мне да ты ко бережку,
Перевези меня да на ту сторону».
Как приплыла гнила колодинка,
Она села, Марья‑то дочь Юрьевна,
Она села тут да на колодинку.
Перевезла да ей колодинка
На свою да ей ведь тут на сторону.
Как по утречку тут по раннему
Тут стават ведь князь Роман Васильевич,
Умывается да ключевой водой,
Утирается да полотенышком;
Говорит тут ведь нянюшкам ведь,
Он ведь верным‑то своим служаночкам:
«Уж вы ой еси вы, нянюшки, вы, манюшки,
Уж вы верные мои служаночки!
Я поймал будто оленя златорогого,
Златорогого да златошерстного».
Говорят ему нянюшки ти, манюшки,
Еще верны ти его служаночки:
«Уж ты ой еси, князь Роман Васильевич!
Не придет ле у нас Марья‑то дочь Юрьевна?»
Он пошел тут, князь Роман Васильевич,
Во чисто поле да за охотами.
Он приходит тут ко батюшку синю морю, ‑
На синем тут море плават ведь колодинка,
На колодинке сидит ведь Марья‑то дочь Юрьевна.
Тут берет ведь князь Роман Васильевич,
Он берет ведь ей да за белы руки,
Еще хочет целовать да в сахарны уста.
Говорит тут Марья‑то дочь Юрьевна:
«Не бери меня да за белы руки,
Не целуй меня да в сахарны уста:
Я была во той земли да во проклятоей,
Во проклятой и… безбожноей,
Еще всякой‑то я погани наелася,
Я поганого‑то духу нахваталася.
Уж ты ой еси, князь Роман Васильевич!
Если я тебе да во люби пришла, ‑
Ты неси ты платьице тригневное,
Ты тригневное, необновленное.
Если я тебе да не в люби пришла, ‑
Принеси ты платьице мне черное».
Тому ведь князь Роман Васильевич,
Он тому да не ослышался,
Он пошел ведь к нянюшкам, тут к манюшкам,
Он принес тут платьице тригневное,
Он тригневное, необновленное.
«Ты своди меня да во Божью церкву,
Я тогда тебе буду молода жена».

Источник: Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг., с напевами, записанными посредством фонографа. В 3‑х тт. СПб., 2003, т. 3. №421.

Автор: GFDSA135 1.10.2014, 8:38


Потык.
Древнейший, праславянский, с явным влиянием скифо-сарматской мифологии пласт русского эпоса может быть выявлен также в былинах о Потыке и Дунае — о героях, не менее популярных в народе, чем Микула, Илья Муромец, Добрыня и Алеша.
Сюжет былины о Потыке сложен, многосоставен. Центральным эпизодом былины следует признать его состязание с Марьей Белой Лебедью, которая сперва становится его женой, положив заповедь, что ежели кто из них первый умрет, второй обязан лечь в гроб вместе с покойником. Марью хоронят в срубе, куда Потык спускается с оружием, запасом пищи, железными, медными и оловянными прутьями. В могиле он встречает «змею подземельную», бьет ее и побеждает, оживляя Марью, после чего выходит с нею из могилы (в дальнейшем Марья пытается победить Потыка колдовством).
Перед нами сюжет, явно связанный с мифологическими и ритуальными представлениями предков. Имя героя — Потык — скорее всего может быть прочтено как «Потъка», т. е. птица, птичий (вспомним культ птиц у славян!) Двойная — змеино-птичья природа Марьи Лебеди Белой и форма срубного захоронения, напротив, уводят нас к иноязычным культурам народов алтайской группы (в частности к ирано-язычным скифам: славяне сжигали своих мертвецов).
Геродот, говоря о мифологии скифов, повествует, что они произошли от брака Геракла-Таргитая со змееногой богиней, заманившей его в пещеру, где он и принужден был с нею жить, пока она не родила трех сыновей, ставших племенными предками скифов. Заметим, что змееногая богиня сама настояла на сожительстве с Гераклом-Таргитаем, который отнюдь не остался с нею и не взял детей с собой, т. е. в мифе отражены отношения материнского права. Затем, что также точно, и Марья Лебедь Белая сама настойчиво сватается за Потыка, предлагая себя в жены (изображения змееногой богини в археологических материалах показывает ее всегда с крыльями — не отсюда ли «лебединая» сущность Марьи?).
Однако в скифской легенде о змееногой богине речь идет о рождении, а не о смерти-поглощении, как в былине о Потыке. Вспомним, что смерть и рождение в мышлении древних — это амбивалентные, взаимообратимые понятия. В былине речь идет о браке, инициатором которого является Марья Лебедь Белая. Она же предлагает и уговор: лечь живому с мертвым в землю. Поскольку захоронение производится на чужой, скифо-сарматской основе, нельзя ли увидеть во всем этом эпизоде намек на ту пещеру, в которой Геракл-Таргитай был принужден к сожительству со змееногой богиней?.. Тем более что характер «смерти» Марьи в былине очень условен. Потык, узнав о гибели жены, опускается в могилу отнюдь не умирать, ибо берет с собой еду и оружие для боя (в том, что он предвидит необходимость борьбы, проявляется острый смысл Потыка, свойственный героям-первопредкам). Не забудем к тому же, что «умирает» Марья, будучи беременной, и всегда в отсутствии Потыка. (А в могиле являются змеёныши, сосущие грудь Марьи.) Перед нами нечто, вполне отличное от смерти-уничтожения. Марья умерла, но только в одном смысле: она умерла для Потыка, и, возможно, хочет, чтобы и Потык «умер» для себя, для своего народа. Сама же Марья возвращается в свой род. Возможно даже, что изначально она рожала детей, которые по закону материнского права должны были безусловно принадлежать ей, а не Потыку. Перед нами смерть-рождение с возвращением в род жены, т. е. ситуация, сходная с той, в которой оказался Геракл-Таргитай, плененный змееногой богиней. Брак Потыка с Марьей Лебедью Белой отражает столкновение славян со скифо-сарматским миром, где брачный союз, как и союз славян со «степью», таит в себе опасность гибели-поглощения героя. Но тут-то как раз и вступает в дело героическое эпическое начало, начинается спор с мифом, а торопливость Потыка лечь в землю с женой получает полное объяснение. «Смерть» Марьи — продолжение спора о семейном праве, спора, усиленного национальным соперничеством.
Потык, славянский герой-предок, попав в ситуацию скифского мифа, действует, так сказать, «прямо наоборот». Проявляя свойственный культурному герою ум, он побеждает чужое начало (в образе змеи), заставляет змею воскресить Марью, иначе говоря, возвращает себе Марью уже на основании мужского семейного права, как хозяин. Чем тут же закладывается основа конфликта второй части былины, в которой порабощенная Марья попытается освободиться от своего повелителя-мужа.
Итак, смысл конфликта в том, что Потык одолевает в сложной и многообразной борьбе чужое скифо-сарматское начало, утверждая в форме новых патриархальных отношений героическое самосознание племени. В добывании Потыком жены и споре с нею отразилось общенародное (племенное) столкновение славян со степными ираноязычными народами, некогда подчинявшими их своей власти или — включавшими праславян в свой культурный ареал, порыв возникающего народа к духовному высвобождению из-под гнета чужих обычаев, героический пересмотр неравноправного союза.
Можно предполагать, что сюжет Потыка в его дальнейшем развитии слагался далеко не сразу, ибо тут уже Потык не «культурный герой», а богатырь, пытающийся противопоставить волшебству Марьи свою силу богатырскую. Лишь здесь у него богатырский конь, оружие, палица — без коня он не может совершать своих подвигов. Тут он по-богатырски расправляется с тысячами врагов и т. д.
Еще позже произошла ориентировка былины на Литву и литовского короля, а Потык начинает выступать против недальновидных «мужиков киевских», готовых откупиться от врагов за чужой счет. Однако существо конфликта «своего» и «чужого» не потеряло и тут своей остроты. «Чужое» стало литовским, золотоордынским началом — Потык отправляется за Марьей как в «Золотую Орду», так и в Литовское царство, но оно по-прежнему осознается не только как начало иноземное, но и как колдовское, потустороннее, сверхъестественное.
Сюжет «Потыка» синтезировал в себе накопленные представления о столкновении с силами «того света» и о возможных путях борьбы с ними. Именно по этой линии происходит привлечение в сюжет христианской символики и образности. (Марью хоронят при церкви, по приговору «попов соборных», веревка из могилы привязана к церковному колоколу и т. д.)
Поставим вопрос: а когда этот сюжет стал именно былиной? Когда в его художественной структуре утвердился принцип гиперболизации?
Приглядываясь к мифологическим персонажам и героям — предкам мифологических структур, мы видим, что в них, в их описании, еще нет представления о мерности, нет понятия о точных размерах героев. Так, Хун-Ахпу и Шбаланко, братья-предки из преданий народа майя, играют в мяч с «владыками Шибальбы» — богами подземельного царства, но, вынужденные ночью остерегаться убийства, прячутся внутри своих выдувных трубок, причем рассказчик отнюдь не оговаривает их предельного уменьшения в этот момент. Так же точно сибирский Ворон-предок произвольно принимает совершенно разные размеры. Понятие точной меры — вернее сказать, сам принцип мерности как художественный принцип — открывается только в эпосе. Из него и рождается эпическая гипербола.
Можем ли мы обнаружить в древнейшей части «Потыка» названное представление о мерах вещей? Да, можем. Вся процедура захоронения предусматривает наличие такой меры. И размеры могилы, и потребность в запасах, и обстоятельства захоронения требуют как исходного условия, чтобы герой и героиня соответствовали каким-то точным человеческим измерениям. То есть Потык в самом зародыше сюжета выступает уже не как безмерное (великое-малое) мифическое существо, а как персонаж, наделенный реальной земной плотью и человеческими пропорциями. Пелась ли былина в те далекие времена? Ответить на этот вопрос утвердительно можно только по аналогии. Но аналогия в этом случае не знает исключения. Рождавшийся эпос скорее на поздней стадии, при переработках-пересказах принимал прозаическую форму, создавался же он, возникал всегда в готовой песенно-повествовательной форме.
Образ Потыка был существенно дорисован и изменен в «героическую эпоху». Однако певцы вынуждены были считаться с характером сюжета и с характером уже созданного героя. В его облике культ физической силы и духовной одноплановой бескомпромиссности развитого воинского эпоса не мог быть выражен в полной мере. На первое место выдвигаются богатыри-воины, Илья и Добрыня.

Автор: GFDSA135 1.10.2014, 9:19


Михайло Потык.
Располагая былины в некотором хронологическом порядке, мы, вслед за новгородской былиной о Садко, должны рассмотреть киевскую былину о Потыке. Частично она обнаруживает такие же признаки древности, что и былина о Садко, а в некоторых частностях она еще более архаична. Предмет ее — сватовство. По форме своей былина о Потыке многосоставна, она состоит из нескольких четко разделимых звеньев. Былины о Садко и о Потыке — единственные две былины, обнаруживающие такое строение.
Государство, отраженное в ней, — Киевская Русь. Как мы уже знаем, «киевский» для эпоса означает «общерусский». Приурочение к Киеву в этой былине еще слабое и носит внешний характер. Сюжет ее сложился до Киева, но в Киевской Руси принял совершенно новую форму, в основном, можно думать, ту, в которой былина дошла до нас.
Былина о Потыке — песня о женитьбе его. Но если сравнить ее с более ранними, догосударственными эпическими песнями о женитьбе героев, мы сразу же увидим, что женитьба здесь носит совершенно иной характер, чем в эпосе родового строя. В старый родовой сюжет властно вторгается идея государства. Былина о Потыке ясно показывает, что́ происходит с доисторическим сюжетом в условиях Киевской Руси.
Былина о Потыке — одна из самых сложных русских былин. Размеры ее обычно огромны. У пудожской певицы Анны Михайловны Пашковой она заняла 1140 стихов (Пар. и Сойм. 9). Огромные размеры этой былины обусловлены ее многосоставностью. Она, как уже указывалось, распадается на звенья или составные части. Хотя эти звенья могли бы составить отдельные песни, мы все же не наблюдаем, чтобы они пелись раздельно, как это имеет место с былиной о Садко. Былина о Потыке составляет идейное и художественное целое.
Песня о Потыке прекрасно сохранилась и широко бытовала. Она распространена преимущественно в Прионежье, но известна также и на Беломорском побережье и на Печоре. До настоящего времени опубликовано около 40 записей. О популярности этой былины можно судить по тому, что в XVII—XVIII веках она была обработана как повесть и вошла в рукописную литературу.
В обобщенной и сокращенной форме былина имеет следующее строение и содержание:
1. Владимир усылает Потыка из Киева с каким-нибудь поручением. В лесу Потык видит белую лебедь, оборачивающуюся девушкой. Он хочет на ней жениться. Она ставит следующее условие: если один из супругов умрет, другой должен быть заживо погребен с умершим. Потык согласен, привозит свою невесту в Киев и женится на ней: условие о погребении скрепляется при заключении брака.
2. Владимир вновь усылает Потыка с поручением. Во время его отсутствия жена умирает. Он об этом узнает, спешно возвращается в Киев и дает себя похоронить вместе с женой. В склепе появляется змей. Потык с ним бьется и получает от него снадобье, при помощи которого оживляет жену.
3. Под Киевом появляется иноземный король и требует выдачи жены Потыка. Потык сражается с его войсками. Пока идет сражение, король сговаривается с его женой и бежит с ней в свое царство. Потык отправляется ее искать и находит ее. Она пробует его опоить, превратить в камень, заточить его в погреб. От этих козней его спасают Илья Муромец и Добрыня. У его жены есть младшая сестра, Настасья, которая помогает спасти Потыка. Потык убивает жену, женится на Настасье и возвращается в Киев.
При огромных размерах и сравнительно широкой распространенности этой былины естественно, что тексты ее отличаются некоторым разнообразием. Былина впитала в себя части из других былин (например, из родственной ей былины об Иване Годиновиче); можно выделить особую беломорскую версию ее, однако костяк ее и идейная направленность всюду одинаковы. Это дает нам право рассматривать песню как единую.
Достаточно даже беглого взгляда на приведенную схему, чтобы установить, что строение песни весьма близко к строению тех песен о женитьбе героев, какие мы видели в предыдущих главах. Композиция ее более архаична, чем композиция песни о Садко; большую роль в ней играет традиционное похищение жены и ее поиски.
Однако этой общностью композиционной системы и ограничивается сходство ее с более ранними формами подобных сюжетов. Сюжет этот киевский и русский, и песня имеет иное внутреннее содержание, чем ее отдаленные предки.
Былина о Потыке неоднократно была предметом изучения.
Утверждения буржуазных ученых сводятся к тому, что былина о Потыке — случайное, механическое соединение разрозненных частей. Эти части возводились то к востоку — к творчеству древних индусов и монголов (Стасов, Потанин), то к древнескандинавскому и германскому эпосу или к сказке (Веселовский, Ярхо). Герой ее объявлялся святым, получившим свое имя от древнеболгарского святого Михаила из Потуки (Веселовский, Соколов), но совершившим подвиг, приписываемый змееборцу Георгию: он будто бы освобождает девушку от змея (Рыстенко). Былина признавалась и русским, но не общенародным, а западнорусским достоянием (Всев. Миллер). Частично источником ее объявлялась свадебная поэзия (Лобода). Рассмотрение самой былины покажет нам, что ни одно из этих положений не может быть признано правильным. Сюжет ее не восходит ни к религиозным легендам, ни к сказкам, ни к житиям: он восходит к древнейшим формам догосударственного героического эпоса. Он слагается не из разрозненных, случайно сцепленных частей, а составляет одно целое, четко распадающееся на органически связанные между собой звенья. Былина о Потыке не заимствована ни с Востока, ни с Запада, а сложилась у восточных славян; в Киевской Руси она приняла новую форму, отражающую борьбу за новый общественный и государственный строй и его идеологию.
Белинский признал, что он этой былины не понимает, не имеет к ней ключа. Рассказав вкратце ее содержание, он приходит к выводу, что из нее «ничего не выжмешь», что она «чужда всякой определенности» и т. д. Но при всем этом Белинский ставит вопрос, который сразу правильно указывает направление, в каком эта былина должна изучаться. «Почему Авдотья Лиховидьевна — колдунья, не знаем, потому что она ни образ, ни характер. Или все женщины, по понятию наших добрых дедов, были колдуньи?» Действительно, Белинский заметил одну из особенностей былин о сватовстве: невеста неизменно оказывается то русалкой, то колдуньей, оборотнем и т. д. Это — одна из специфических особенностей таких былин. Как мы увидим, вопрос о характере невесты и жены героя в былинах о сватовстве есть научно правильно поставленный вопрос и требует непременного разрешения.
Песня эта, как и многие другие былины киевского цикла, начинается с пира у князя Владимира. На этом пиру присутствуют главнейшие богатыри; среди них Илья Муромец, Добрыня Никитич и Потык. Владимир дает им поручения: Илью он посылает в Золотую Орду, Добрыню — в Турцию, а Потыка — в Швецию собрать дань (Гильф. 150). В других записях названы другие земли и края: Сорочинские Горы, Заморская Земля, Земля Задонская, Царьград, Литва, Пруссия, Австрия и другие, но сущность дела от этого не меняется. Поручение состоит в том, чтобы собрать дани-невыходы с покоренных земель, или же поручение дается в таких неопределенных выражениях: «Кори-тко ты языки там неверные, прибавляй земельки святорусские» (Гильф. 52). Покорение чужих земель и наложение дани в русском эпосе как самостоятельный сюжет не встречается. Герои иногда, победив неприятеля, налагают на него дань, но только в тех случаях, когда неприятель сам брал дань с Киева; в таких случаях наложение дани есть справедливое возмездие за учиненное насилие (Добрыня и Василий Казимирович). Самые земли, куда посылаются герои, носят фантастически туманный характер (Земля Задонская и пр.), или это вполне исторические, но более поздние враги России: Турция, Швеция, Австрия, Пруссия. Из всего этого можно заключить, что данная мотивировка отправки героя более поздняя, не во всех вариантах удачно придуманная и что первоначально стояла мотивировка другая.
Действительно, привлечение других вариантов показывает, что далеко не всегда герои отправляются за данью. Песня может начинаться совсем иначе. Владимир посылает Потыка за дичью к его столу:


Настреляй мне гусей, белых лебедей,
Перелетных малых уточек
К моему столу княженецкому,
Долюби я молодца пожалую!
(К. Д. 23)


Можно найти и другие разновидности момента отправки, но мы на них останавливаться не будем. Самое замечательное для нас в том, что такое начало не соответствует дальнейшему развитию хода действия. Мы ожидали бы, что герои совершат порученные им подвиги и со славой вернутся в Киев. Но этого не происходит. Как мы уже знаем, содержанием песни служит женитьба героя. Начало не соответствует дальнейшему развитию потому, что первоначально песня начиналась иначе: она начиналась с отправки героя за женой.
Но, спрашивается, почему такое начало не могло сохраниться? Это произошло потому, что традиционное начало с отправкой героя за женой уже не отвечало вкусам, требованиям, идеологии певцов Киевской Руси. При первобытнообщинном строе герой, отправляясь искать себе жену, как мы видели, всегда действует согласно интересам семьи и рода. Герой эпоса при создавшемся государственном строе должен совершать подвиги не в интересах рода, а в интересах государства. Это значит, что в борьбе за жену народ теперь уже не видит ничего героического. Брак и женитьба героя уже не могут быть предметом воспевания. Замена одного начала другим внешне неудачна. Она вносит в песню несоответствие начала середине. Она ставит певцов в затруднительное положение: надо как-то согласовать поручение, данное Владимиром, с женитьбой героя. Певцы выходят из этого затруднения весьма различно, но на этих различиях мы останавливаться не будем. Несмотря на некоторую неудачу, такая замена все же представляет собой шаг вперед. Она показывает, в какую сторону начинает развиваться эпос при развитии государства: герой должен совершать подвиги во славу своей земли; такие подвиги ему поручаются даже тогда, когда традиционный сюжет этого не требует.
Однако чем же тогда объяснить, что подобные сюжеты вообще сохраняются? Не должны были бы они просто исчезнуть и уступить свое место новым? Частично оно так и происходит. Создаются новые сюжеты, а старые отмирают, и этим мы объяснили плохую сохранность былин о Садко. Частично же происходит другое. Созданная творческими усилиями многих поколений народная традиция содержит такие огромные художественные ценности, что народ ими не пренебрегает, а пользуется как материалом для создания новых песен с новым содержанием. Такой случай мы имеем и здесь. Былина о Потыке дает старый сюжет в совершенно новой трактовке, отражающей уже не прошлое, а настоящее. Несмотря на свою связь с традицией, она по существу представляет собой новую былину. Нам ясно теперь, почему герои русского эпоса не ищут себе жен и почему все же количество былин о сватовстве довольно велико.
Герои русского эпоса жен себе не ищут, но они их находят, встречают; эти встречи представляют собой «рок» таких героев и кончаются глубоко трагически. Такая встреча происходит и в данной былине, и с этого момента, собственно, и начинается действие.
Если Потык был послан в чужие земли, то встреча эта иногда происходит на обратном пути, причем о выполнении поручения Владимира говорится очень глухо: не в нем здесь дело. Потык может даже забыть о данном ему поручении, и Владимир ему это, как мы увидим, охотно прощает. Чаще встреча эта происходит на охоте. Мы видели, что за дичью его посылает Владимир. Но нередко он отправляется на охоту и сам. Мы видим, насколько еще слабо сюжет прикреплен к Киеву и Владимиру.
Роковая встреча происходит на охоте, в низине, у воды — реки, озера или моря. Именно в таких местах водится дичь. В поисках ее Потык выходит на «тихие заводи». Иногда говорится о «вешних заводях»; это показывает, что стоит весна и весеннее половодье.
На такой заводи Потык видит плавающую по воде лебедь и подымает свой лук, чтобы ее застрелить. Эта лебедь — не лебедь, а девушка, и эта встреча определяет судьбу Потыка.
Встреча с девушкой-лебедью в весеннем лесу принадлежит к самым прекрасным местам этой былины. Лебедь просит ее пощадить:


Ай, Михайлушка, Потык ты Иванович!
Не стреляй-ко ты белую лебедушку.
Я есть же нонь не белая лебедушка,
Есть же я да красна девушка.
(К. Д. 23)


В русской свадебной поэзии образ лебеди есть образ не только женской красоты и прелести, но и женственности, чистоты и целомудрия. В эпосе эта красота усилена описанием ее убора:


Она через перо была вся золота,
А головушка у ней увивана красным золотом
И скатным жемчугом усажена.
(К. Д. 23)


Этот убор напоминает наряд невесты. Эта девушка-лебедь — прекрасное, неземное видение, мираж. Словом «мираж» применительно к данной былине пользуется и Белинский. Дева-лебедь покоряет Потыка именно тем, что своим обликом и убором олицетворяет все то, что народ вложил самого прекрасного в свое представление о невесте, убранной для венца. Такой невеста изображается в свадебных песнях, такою же девушка является герою сказок, как в сказке о царе Салтане.
И тем не менее исследователи, которые указывали на совпадение образа девы-лебеди с образами свадебной поэзии, не заметили одного, притом самого главного: что прекрасный облик девы-лебеди в былине о Потыке есть колдовская личина, взятая девой для того, чтобы вернее соблазнить и погубить Потыка. Так же ошибаются и те, которые утверждают, будто песня о Потыке состоит из двух песен — из песни о женитьбе Потыка и из песни об измене жены. Невеста с самого начала есть изменница, колдунья и оборотень.
Но этого ни Потык, ни слушатель песни еще не знают. Потык не замечает той навязчивости, с которой она предлагает себя в жены:


Ты возьми, возьми-тко, Потык ты Михайло сын Иванович,
Ты возьми, возьми меня, Авдотьюшку-ту, за себя замуж.
(Марк. icon_cool.gif


Чтобы еще вернее зачаровать его и привязать к себе, она сдерживает Потыка, не позволяет себя целовать и хочет принять православную веру и золотой венец. То, что она не православная, означает, что она не русская, а то, что она является в образе лебеди, означает, что она и не человек. Она, как говорится в одной из записей, «роду поганого». Но Потык этого не видит и не понимает. Он полностью зачарован и согласен на все.
Теперь, когда он целиком в ее руках, она приступает к осуществлению своих козней. Она предлагает ему «заповедь великую», и эта заповедь перед слушателем сразу открывает истинную природу Лиходеевны — таким отчеством она обычно наделяется певцами.
Она требует, чтобы в случае смерти одного из супругов другой живым был бы похоронен с ним вместе.


Только с тем обвенчаемся, —
Сделаем записи крепкие
И положим мы за престол господень:
Который из нас впереди помрет,
А другому живому в гроб легчи.
(Рыбн. 196)


Эта заповедь — непременная составная часть сюжета и характерна для былин о Потыке. Мотив этот несомненно чрезвычайно древен и восходит к доисторической бытовой действительности — к погребению обоих супругов в случае смерти одного из них. Несомненно также, что в фольклоре, где этот мотив широко распространен, преимущественно в сказке, такой обычай осужден и рассматривается как варварский. В данном случае это осуждение глубоко скрыто. Оно прямо не высказывается, но оно вытекает из того, как в дальнейшем развиваются события.
На первый взгляд — и так это понимает и Потык — риск для обеих сторон одинаковый. Слова Марьи или Авдотьи Лиходеевны как будто говорят о силе любви, не боящейся и самой смерти. Нужно подчеркнуть, что момент индивидуальной любви, не известный эпосу на предыдущих ступенях его развития (что, как мы видели, вполне подтверждает наблюдения Энгельса о характере брака при родовом строе), в русском эпосе наличествует. Потык именно охвачен страстью.
Однако, как будет видно позже, риск для обеих сторон все же не одинаковый. Марья лебедь белая всегда умирает первая и увлекает Потыка за собой в могилу, подобно тому, как русалки увлекают людей в воду. Ее смерть, однако, оказывается мнимой. Неоднократно она в былинах прямо названа бессмертной, как бессмертным в сказке именуется Кощей. Она не боится смерти, потому что она живой мертвец, она выходец из царства смерти и туда же тянет Потыка. Мы можем теперь ответить на вопрос, поставленный Белинским: почему невеста Потыка колдунья? Почему любовь в былинах носит столь трагический характер? Потому что образ невесты создался исторически. Когда, с созданием государства, все интересы и вся борьба народа посвящаются этому земному царству людей, иное царство исчезает из сознания людей как реальность. Но это исчезновение происходит не сразу и не без борьбы. Эпос отражает эту борьбу. Иное царство становится поэтическим выражением отвратительного, нечистого, недостойного русского человека мира. Соответственно герой уже не отправляется в иные миры искать себе невесту. Она, выходец из царства смерти и мрака, сама является из этого мира, чтобы предложить себя герою в жены и тем увлечь его в царство смерти. Из борьбы за невесту сватовство и женитьба в русском эпосе превращается в борьбу против невесты. Но в былине о Потыке можно проследить и дальнейшее развитие этих представлений. Если «здешний мир» уже не только мир солнечный и земной, а родная страна, точнее — свое государство, притом государство киевское, то «иной мир» также становится «иной страной» и в самом буквальном смысле этого слова. Есть варианты, в которых Марья Лиходеевна — иноземка, иностранка, они должны быть признаны более поздними. Она родом из не совсем ясной для певца «ляховинской» или «подольской» земли, она дочь короля этой земли. Для нас не так важно, понимается ли под этим действительно Польша или Подолия, для нас важен обобщенный образ врага России. В этих вариантах она уже не лебедь. В песнях этой версии Потык встречает невесту не в лесу, а иначе: Потык не доезжает до столицы иноземного короля, к которому он был послан Владимиром за данью, а разбивает шатер неподалеку от нее. Этот шатер видит из высокого окна своего терема Авдотья, дочь этого короля. Она смотрит в подзорную трубу, видит русского молодца и приходит к нему в шатер. Он всегда очарован ее красотой, но и в этих случаях она не позволяет себя целовать, а требует венчания, обещает принять крещение и заключает с ним заповедь о совместном погребении (Рыбн. 166; Гильф. 40 и др.). Очарованный Потык на все согласен и даже не заезжает в город короля для взимания дани, а прямо возвращается в Киев. Вместо того чтобы привезти в Киев дань от подольского короля Лиходея Лиходеевича, он привозит его дочь себе в невесты. Хотя Марья в таких случаях уже не оборотень, а человек, она все же остается колдуньей, она колдунья-иноземка.
Но Потык был послан вовсе не за женой, а за данью. Здесь — важнейшее для понимания песни несоответствие. Как Потык возвращается в Киев без дани и как его здесь встречают?
В тех случаях, когда Потык посылается Владимиром не на охоту, а за данью, с ним одновременно обычно посланы Илья и Добрыня. Все трое отправляются в разные земли. Певцы всегда пользуются моментом этой отправки для того, чтобы противопоставить Потыка, с одной стороны, и Добрыню о Ильей — с другой. Илья и Добрыня всегда с честью выполняют возложенное на них поручение, хотя выполнение его и описывается очень кратко и несколько бледновато, так как не составляет главного содержания песни. Потык также иногда выполняет поручение, но вместе с данью привозит жену; однако гораздо чаще Потык полностью забывает о своем поручении. Он привозит одну только невесту и иногда просто лжет, будто телеги с данью в дороге поломались. Эти случаи явно показывают, что отсылка за данью привлечена позднее. Но она привлечена не случайно, так как дает возможность выразить отношение народа к Потыку: оно совсем другое, чем отношение к Илье и Добрыне. На пиру после возвращения ему нечем хвастать. Другие привезли дань, он — невесту. Как во многих других случаях, певец советского времени очень ясно выразил то, что недосказано в более ранних записях. У пудожского певца Кигачева находим:


И стало стыдно тут Михайлу Ивановичу,
Ему женой хвастать — дело неудобное.
(Пар. и Сойм. 47)


У Других певцов этим же укоряют его Илья Муромец и Добрыня Никитич:


Что же ты, Михайла Потык сын Иванович,
Обзарился ты на прелести женские,
А не везешь злата ни единой денежки?
(Рыбн. 196)


Илья дальновиден, опытен и мудр, он понимает то, чего не понимает Потык, и предупреждает его:


Уж ты гой еси, Михайлушко сын Игнатьевич!
Не жена тебе-то будет вековечная:
Как она, она ведь все роду змеиного,
Потеряшь ты за ей да буйну голову.
(Марк. 74, ср. Марк. 100; Гильф. в и др.)


Илья со свойственной ему прямотой предлагает тут же изрубить ее на куски. Но ослепленный Потык ничего не слушает. Иной бывает точка зрения Владимира. Он вовсе не в обиде на Потыка за то, что тот не привез дани, а вместо этого привез себе невесту, так как нужно, чтобы герои тоже женились и имели детей. Любопытные рассуждения мы имеем в былине, записанной Рыбниковым от неизвестного старика калики. Здесь Владимир говорит:


В нашу державу святорусскую
Пойдут семена — плод богатырский,
То лучше злата и серебра.
(Рыбн. 196)


Мы видим, что в былину, предметом которой служит любовь героя, вносится точка зрения не любовного интереса, а точка зрения государственной целесообразности. Поэтому в данном варианте Владимир даже награждает Потыка за то, что он привез жену. Здесь старая традиция приспособляется певцами к новой идеологии, требующей прежде всего соблюдения интересов государства. При такой трактовке конфликт избегается, отсюда становится понятным, почему данная песня имеется в двух версиях: в одной все очень благополучно кончается браком, в другой следует трагедия. В одном случае песня лишь внешне приспособляется к новым требованиям, в другой новые требования ведут к переработке всего сюжета. Трофим Григорьевич Рябинин спел эту песню дважды по-разному. По записи Гильфердинга песня кончается благополучным браком Потыка. Марья лебедь белая принимает христианскую веру, и Потык с ней венчается, живет счастливым браком и основывает семью (Гильф. 82). Такой же счастливый конец имеем и у других певцов:


А они стали ведь, стали жить-то быть,
Жить-то быть, да семью сводить,
Как стали они детей наживать.
(Гильф. 52)


В записи же Рыбникова от Рябинина былина кончается совершенно иначе — разоблачением колдуньи и ее казнью (Рыбн. 12). Это — не забывчивость певца, а встреча двух разных идеологий в одном сюжете: с одной стороны, брак рассматривается как нечто священное и нужное в государственных интересах, с другой — брак Потыка есть брак нечистый и нечестивый и решительно осуждается. Рябинин спел эту песню в двух разных версиях, калика же из Красной Ляги устами Владимира одобряет брак Потыка, пока колдовская природа душечки Марьюшки лебеди белой еще не обнаружилась.
Переходный, а отсюда и двойственный характер героя и сюжета у некоторых певцов вызывает отрицательное отношение к песне. Замечательный пудожский певец Фофанов, от которого эта былина была записана уже в советское время, начав ее петь и не доведя песни до конца, сказал: «Петь мне ю не понравилосе. Идно подходит, идно не подходит. Больше мне по ндраву про старого казака Илью Муромца».
Песня не может окончиться браком, как это имеет место у некоторых певцов. Брак героя — обычный конец сказок, но не былин. Былинный сюжет требует продолжения. Браком кончается только первая часть песни, но не вся песня.
Канон древнего эпоса требовал, чтобы после женитьбы героя с его Женой случилась беда. Мы видели, что обычно она похищается. Это всегда происходило в отсутствие героя. Поэтому, когда Потык, женившись, вторично отправляется из Киева, отлучается из дома, для нас уже ясно, что этим подготовляется беда, которая должна случиться с его женой в его отсутствие. Отсюда разнообразие мотивировок его отлучки, так как в сущности безразлично, с какой целью он едет. Владимир может снова услать его, чтобы опять «справить», внести или собрать дань, или Потык по собственному почину едет на охоту, или он просто уезжает в чистое поле «на трои сутоцьки», иногда даже сразу после свадьбы. Чаще всего он едет за данью. В некоторых случаях его подвиги более или менее подробно описываются (он, например, обыгрывает в шахматы царя Вахрамея и выигрывает у него дань — внесено из былины о Добрыне и Василии Казимировиче), но эти подвиги с точки зрения стройности построения песни затягивают ход действия, являются, собственно, излишними, и разработка их всегда несколько бледновата. Тем не менее, эти подвиги, внешне затягивающие ход действия, до некоторой степени нужны, так как они рисуют облик героического Потыка.
Но обычно Потык не совершает своих подвигов до конца. В самый разгар его игры в тавлеи с царем Вахрамеем или Налетом Налетовичем, или на обратном пути в Киев, прилетает голубь и возвещает о смерти его жены. Он бросает игру, хотя и выиграна несметная казна, бросает дань, добычу и на своем коне, который теперь вдруг оказывается волшебным, через три часа уже прибывает в Киев (Рыбн. 166). В других случаях он менее тороплив. Отправляясь в Киев, он не забывает взять с собой дань. Иногда известие о смерти приносят не голуби, а его крестовый брат Добрыня Никитич; в таких случаях Потык перепоручает ему отвезти в Киев дань, а сам спешит в Киев налегке (Гильф. 6).
Почему Потык так спешит в Киев, что в некоторых случаях он даже забывает о поручении, данном ему Владимиром? Такая спешка была бы понятна, если бы он мог выручить свою жену из беды. Но этого нет. Нет никаких признаков того, чтобы Потык надеялся спасти свою жену. Он спешит на собственную смерть, ибо он связан роковым уговором и записью. Он хочет лечь в могилу с женой. Потык никогда не делает ни малейших попыток уйти от исполнения этого обязательства. Наоборот: прибыв в Киев, он немедленно отдает все распоряжения об устройстве могилы на двоих. Его спешка вызвана страхом, что ее похоронят без него. Распоряжения его всегда описываются очень обстоятельно. Интересно отметить, что в записи Кирши Данилова жену Потыка хоронят на санях, как это производилось в древней Руси.
Строится огромный склеп, «клеть», или «колода». Потык входит в могилу. Могила засыпается землей, и все от нее уходят. Марья добилась своего. Своими колдовскими чарами она увлекла Потыка в свой подземный мир, в могилу, и погубила его.
Но русский герой не может погибнуть от руки или от нечистых чар колдуньи-иноземки. Что предстоит борьба, видно по тому, что Потык, спускаясь в могилу, иногда берет с собой оружие. В некоторых случаях он прихватывает клещи и прутья, часто он запасается хлебом. Иногда в могилу проводится веревка, соединенная с колоколом, в который Потык может звонить. Все эти детали предвещают какие-то события, но какие — это пока ниоткуда не видно.
Мы не будем следить за всеми вариациями того, что происходит в могиле. Обычно в склепе появляется змей, и Потык его убивает. Такое развитие является несколько неожиданным, и мы не можем признать его исконным. Из всего предыдущего видно, что Авдотья — великая колдунья. Мы должны были бы ожидать, что она будет продолжать свои козни и за могилой, куда она увлекает мужа. Если бы оказалось, что змея — сама Авдотья Лиходеевна, мы должны были бы признать такое развитие исконным. Такие случаи действительно есть, и они прекрасно выражают смысл былины. Марья превращается в змею и пытается пожрать Потыка. У Рябинина Потык берет с собой клещи и прутья и истязает ее. Змея вновь превращается в Марью, после чего она клянется ничего больше против него не предпринимать, хотя потом свою клятву нарушает (Рыбн. 12). Такие случаи отнюдь не единичны, хотя они встречаются не очень часто. Только в беломорской традиции они составляют правило. Здесь Марья всегда превращается в змею и хочет пожрать Потыка (Марк. 8, 74; Крюк. 50). В других местах эта трактовка встречается реже (Рыбн. 12; Григ. III, 21). Данную форму мы должны признать художественно наиболее удачной, соответствующей всему ходу развития и облику героини, и она действительно имеется у таких прославленных певцов, как Рябинин или Крюкова. Эта форма также и самая архаическая.
Тем не менее количественно преобладает другая. Мертвая Марья не превращается в змею. Змея появляется из земли или неизвестно откуда и хочет пожрать труп, или начинает сосать его грудь, или она стремится пожрать обоих. Потык берет змею в клещи и заставляет ее принести живой воды или убивает змею и головой или кровью ее мажет Марью, отчего она оживает.
В тех случаях, когда Марья сама обращается в змею, она этим полностью себя изобличает (беломорская традиция). В таких случаях никакого оживления нет. Потык прозревает и приканчивает свою жену. Он тут же в могиле рубит ее на мелкие кусочки. Такое окончание вытекает из всего предыдущего и вскрывает его внутренний смысл. Герой побеждает соблазн, идущий от нечистого существа неизвестного роду-племени. Марья лебедь белая обернулась поганой еретицей, и Потык ее уничтожает, как врага человеческого рода. Он освобождается от ее чар и вновь становится героем, русским могучим богатырем.
На этом песня могла бы закончиться. Она в таком виде совершенно закончена и внешне и внутренне. Герой избавился от колдовских чар своей жены, он стряхнул с себя позорное наваждение, он вновь стал человеком и богатырем, а враг его, воплощающий собой колдовское, нечистое начало, полностью посрамлен и уничтожен.
Однако над эпосом тяготеет древняя традиция. Как мы видели, в догосударственном эпосе добытая героем жена очень часто похищается, и герой отправляется ее искать. Этим дается начало новому звену повествования. Именно это происходит с Потыком и его женой.
Продолжение возможно, конечно, только в тех версиях, в которых Марья не убивается. Потык убивает змея, оживляет Марью и продолжает с ней жить. Традиция требует, чтобы жена у героя была похищена и чтобы герой отправился ее искать. Эта традиция соблюдается и здесь; но совершенно неожиданно, и это киевское нововведение, Потык возвращается не с Марьей, а с другой женой, поскольку первая должна понести суровое наказание.
Потык вновь, теперь уже в третий раз, усылается из Киева с каким-нибудь поручением. В его отсутствие жену у него похищают. Однако это похищение жены (весьма редкий сюжет в русском эпосе) совершается уже в иных формах, чем это имело место в докиевском эпосе. Там похититель был каким-нибудь хозяином огненного моря и пр., в русском эпосе он принимает форму военного врага. Образ его еще фантастичен, но он уже предвещает будущих исторических врагов исторического Киева, под влиянием которых этот образ приобрел новые черты.
Слава о бессмертии Марьи разносится далеко за пределы Киева, и на Киев наезжает какой-нибудь фантастический Вахрамей Вахрамеич, или Иван Окульевич, или король политовский и т. д. и требует выдачи жены Потыка.
Весть об этой беде доходит до Потыка. Он спешно возвращается в Киев и бьется с войском Вахрамея. В некоторых случаях он одевается в женскую одежду, выдает себя за требуемую Марью и таким образом проникает в стан врага, а затем начинает жестокую расправу. Он один бьется с войском целых три месяца. Он бьется как истинный богатырь. Мы вновь видим героического Потыка.
В этой войне из-за женщины герой может проявить чудеса личной храбрости, но не такие войны, отдаленно напоминающие нам троянскую войну, которая также ведется из-за похищенной женщины, составляют содержание русского национального эпоса. Храбрость только тогда признается подлинной, полноценной храбростью, когда она направлена не на достижение личных целей, а на благо всего народа. Такой вид геройства и
такой тип героя выработаются в русском эпосе позднее. Чудеса храбрости, которые совершает Потык, еще не делают его героем в подлинном смысле этого слова.
Побив всех врагов до единого и вернувшись в свой дом, Потык обнаруживает, что Марья бежала с тем самым Вахрамеем, против войска которого он боролся.
Потык отправляется в поиски своей исчезнувшей, уведенной или похищенной жены, похищенной с ее собственного согласия. Мы не будем подробно останавливаться на всем, что происходит с Потыком. В отличие от эпоса предыдущих стадий, где герой выдерживает тяжелую борьбу и с торжеством возвращает себе жену, русская былина развивается совершенно иначе. В до-киевском эпосе жена была неповинна в том, что ее увозили. Она оставалась верна своему мужу, даже будучи в руках чудовищного людоеда, грозящего ей смертью. Соперника убивали, и жена переходила в руки мужа. Здесь не то. Марья сама изменила мужу, изменила после того, как ей не удалось погубить его. Но отличие не только в этом. Отличие состоит также в том, что в эпос вносится индивидуальная любовь. Потык еще не излечен от своей страсти. Она обращена на недостойное этого чувства существо. Но Потык должен избавиться от нее, и Марья должна быть наказана и уничтожена.
Богатырь, побежденный любовным порывом, в эпосе не может изображаться как герой в собственном смысле этого слова. Подлинным героем этой третьей части является уже не Потык, а Илья Муромец и Добрыня Никитич, которые уже играли некоторую эпизодическую роль в повествовании, но которые только теперь становятся главными героями. Это — герои новые, уже не связанные с традицией, созданные течением русской жизни и русской истории. Мы уже раньше видели, что они до некоторой степени противопоставляются Потыку. Они — герои иного типа и характера. Они доводят действие до счастливого конца, благодаря им Потык спасается, приходит в разум и расправляется с своей женой-колдуньей.
Они — крестовые братья Потыка, и он зовет их себе в помощники в том деле, которое он считает самым важным для себя: в, поисках исчезнувшей жены. Но тут он наталкивается на решительный отказ.


Не честь-то нам, хвала молодецкая,
А ехать нам за бабой след с угоною,
А стыдно нам будет да похабное.
А едь-ко ты один, добрый молодец.
(Гильф. 52)


Поиски жены представляют собой не подвиг, а выражают падение Потыка, падение, в котором он доходит до позора и от которого его спасают Илья и Добрыня.
Вкратце дело сводится к тому, что Потык доезжает до палат политовского или иного короля, похитителя Марьи, и требует выдачи жены. Фигура похитителя обычно не обрисовывается. Марья видит приближение Потыка, едет ему навстречу и встречает его где-нибудь в поле или около леса. Она прикидывается любящей, ласковой, клянется ему в верности, подносит сонного или какого-нибудь другого зелья и превращает его в камень.
Теперь настал момент, когда Илья и Добрыня должны выступить. Можно осудить героя за его порочные чувства, можно отказать ему в помощи, когда он пускается в недостойное его предприятие, но нельзя дать погибнуть крестовому брату, русскому герою, который еще может послужить Киеву. Илья Муромец говорит:


А почем ты клал с ей заповедь великую?
Еще не послушал моего ты наказаньица.
А ведь жалко всё тебя, Михайлушко,
А как жалко тебя, доброго молодца,
А как русского могучего богатыря!
(Марк. 74)


Что с Потыком случилось несчастье, они узнают по тому, что конь Потыка прибегает в Киев без седока, или они просто спохватываются, что его долго нет, или они начинают чувствовать необыкновенную тоску и едут выручать своего крестового брата. Они отправляются его искать и находят камень, в котором опознают заколдованного Потыка. Но так как русские герои никогда не владеют никаким колдовским искусством, они бессильны перед чародейством Марьи и не могут вернуть Потыку человеческого облика: камень надо поднять и бросить через плечо; но волшебный камень прирос к земле, и поднять его оказывается для простых смертных делом невозможным. На помощь героям является неизвестно откуда взявшийся таинственный калика, который и совершает спасение. С необыкновенной легкостью он подымает заколдованный камень, бросает его через плечо и возвращает Потыку человеческий облик. Так же таинственно, как он появляется, он исчезает и, исчезая, называет себя святым Николой. Читатель былины здесь вспоминает былину о Садко, где тот же Никола спасает Садко от соблазна водяных красавиц и учит его, как вернуться в Новгород. Христианская религия берет верх над языческой. В некоторых случаях и в этой былине, как и в былине о Садко, Николе ставится часовня.
Но спасти Потыка не так легко: он не хочет быть спасенным, он все еще не излечен от своей страсти. Едва очнувшись от каменного сна, он спрашивает о Марье.


И не спрашивал ни про Киев-град,
Ни про князей-бояр, про богатырей,
— Ай же, братья мои названые!
А где моя богатырска молода жена?
(Рыбн. 166)


Осуждение Потыка и противопоставление ему киевских героев и всего круга киевских интересов и киевской жизни здесь высказано совершенно ясно.
Это повторяется дважды. Дважды Марья превращает его в камень, и дважды герои при помощи калики Николы выручают Потыка.
Видя, что таким способом ей не погубить Потыка, Марья придумывает на этот раз новую, более действенную, но и более мучительную и унизительную казнь для него. Она вновь его опаивает, но на этот раз не превращает его в камень. У нее есть глубокий и темный подвал; в этом подвале она его распинает, прибивает его к стене гвоздями по рукам и ногам.
Картина, изображающая героя, висящего на стене, пригвожденного к ней женой-колдуньей, воплощающей в своем образе древнюю, враждебную людям темную и страшную силу колдовства, полна мрачного величия. Она представляет своего рода страшное предостережение для всех, кто еще не освободился от чар этой колдовской силы, как от них свободны Добрыня и Илья. Но на этот раз крестовые братья не могут помочь. Потык скрыт так глубоко, что они не могут его найти.
Но помощь является снова, и снова она является совершенно неожиданно. Современная поэтика требует, чтобы появление новых персонажей было известным образом подготовлено и мотивировано. Случайность не признается нами удачным разрешением создавшейся в художественном произведении трагической или иной сложной ситуации. Но народ смотрит на свое искусство иначе. Народ не слишком заботится о внешней связности. Это не значит, что искусство это слабо или неполноценно. За внешней случайностью исследователь открывает внутреннюю закономерность, которую народ ощущает очень хорошо и которой он и руководствуется. Это значит, что случайность в конечном итоге окажется все же отнюдь не случайностью, а оправданной необходимостью.
В последний момент оказывается, что у Марьи есть младшая сестра, Настасья. Несмотря на общность происхождения (она тоже дочь ляховинского короля), она представляет собой полную противоположность своей сестре. Она не оборотень, а человек, притом человек прекрасный, наделенный самыми благородными чувствами и стремлениями. Настасья «случайно» спускается в погреб и здесь видит распятого на стене Потыка. Ее доброе женское сердце исполняется сострадания. Она поражена силой и красотой русского витязя, и она его спасает. Она снимает его с гвоздей, подменивает его мертвым татарином, залечивает его раны и достает ему доспехи, коня и оружие. В ее лице эпос противопоставляет коварной, неверной жене, темному демоническому началу женщину, умеющую глубоко и по-настоящему любить, преданную и самоотверженную помощницу. Когда Лиходеевна, увидев его пробуждение, вновь пытается его опоить, он срубает ей голову, или расстреливает ее на воротах как ведьму, или привязывает к хвосту лошади; столь же жестоко он расправляется с ее похитителем, а сам с Настасьей едет в Киев.


Первая женитьба Михайлушки неудачна была,
А вторая женитьба удачная.
(Рыбн. 196)


В былине ясно обозначается коллизия двух идеологий, которые представляют собой идеологию двух исторических эпох. В лице Авдотьи Лиходеевны осуждена вековая, докиевская традиция, глубоко связанная с остатками первобытно-общинного строя, согласно которой герой основывает семью, добывая жену издалека, не из мира людей, и отстаивая ее против притязаний мифологических чудовищ. В собственно русском эпосе такая жена — уже не жена герою. Она изображается как колдунья и иноземка. Герой, ищущий себе жену, для русского эпоса уже не герой. Его жена подвергается уничтожению, а сам герой, неспособный отделаться от ее чар, — жестокому наказанию. Весь пафос борьбы в этой былине направлен против прошлого. С другой стороны, идеалы настоящего, идеалы Киева, очерчены еще слабо. Победа героя становится возможной только благодаря Илье Муромцу и Добрыне, а также благодаря Настасье, но они в этой былине играют вспомогательную роль, и их образы не выработаны. Развитию положительных героев русского эпоса, развитию тех идеалов, которые будут расти и крепнуть с растущей мощью русского государства, принадлежит будущее эпоса.

Потык.

Песня эта неоднократно была предметом научного рассмотрения, однако для выяснения сложных вопросов, связанных с ее происхождением, историей и толкованием, сделано очень мало. Литература о ней очень велика, мы выделим лишь главнейшие труды. Ф. И. Буслаев ограничился кратким пересказом, чтобы показать, что Лебедь белая есть мифическое воплощение водяной стихии, в чем он, как показывает анализ былины, ошибается (Народная поэзия, стр. 94—97). Стасов возводил эпизод совместного захоронения к индийской «Махабхарате», а измену жены Потыка к монгольскому «Гесер-Хану» (Соч., III, стр. 1023—1033). Орест Миллер отводит взгляды Стасова, подробно останавливаясь на его материалах и его аргументации, сам же выдвигает взгляд, уже высказанный Буслаевым, будто лебедь-дева — «мифологическая лебедь-дева, сродная юго-славянской виле и германской валькирии». Она олицетворяет собой водную стихию. Гроб, в который она сходит, это — «образ тучи», живая вода, которой Потык ее оживляет, это будто бы дождь и т. д. (Илья Муром. стр. 387—414, 463—477). А. Н. Веселовский писал о нашей былине дважды. В одной из этих работ (Разыскания в области русск. духовного стиха, IX. Праведный Михаил из Потуки. — «Сборн. Отдел. русск. яз. и слов. АН», т. XXXII, № 4, 1883, стр. 355—367) Веселовский связывал эту былину с древнеболгарским житием Михаила из Потуки. Такое сближение надо признать полностью несостоятельным. Основная аналогия, на которой строит свои выводы Веселовский, а именно наличие здесь и там змееборства, — аналогия ложная, не говоря уже о том, что былинный Потык нисколько не похож на святого. В житии змееборство происходит у воды, и герой спасает девушку от змея, в былине же змееборство происходит под землей: змей наслан коварной девушкой, желающей извести героя. В другой работе (Былина о Потоке и о сорока каликах со каликою. — «Журн. мин. нар. просв.», 1905, V, стр. 303—313) Веселовский привлекает духовный стих позднего происхождения — о 40 каликах — для восстановления предполагаемой древнейшей и первичной формы былины о Потыке. Все, что не подходит под его схему, Веселовский просто объявляет более поздним, чуждым, занесенным извне. Всев. Миллер отрицает связь между болгарским житием и былиной, которую утверждал Веселовский, но все же считает возможным допустить, что имя Михаила Потока (впоследствии Потыка) восходит к указанному житию Михаила из Потуки, чему будто бы способствовало перенесение его мощей из Потуки в Трнов, происшедшее в 1206 г. Он видит в былине сказку, сходную как с европейскими, так и азиатскими сказками и занимающую промежуточное положение. Основная цель Всев. Миллера состоит в том, чтобы доказать юго-западное происхождение этой былины. К такому выводу Всев. Миллер приходит путем анализа географических названий в былине. В ней упоминаются Подолия, Литва, Волынь, что, по мнению автора, доказывает юго-западное происхождение всей песни (Очерки, т. I, стр. 122—128; т. III, стр. 51—52). Г. Н. Потанин в двух статьях, подробно разбирая былину, находит многочисленные соответствия в мелочах между нашей былиной и монгольскими сказками. «В одной редакции они (то есть разрозненные черты. — В. П.) укрепились все вместе, и эта редакция зашла в Россию под видом былины о Марье лебеди белой» («Этногр. обозр.», 1892, № 1, стр. 38—69, № 2—3, стр. 1—22). Чисто эклектически подходит к вопросу А. М. Лобода (Русские былины о сватовстве. Киев, 1905, стр. 85—119). Он не отвергает взглядов его предшественников (например, о связи былины с житием Михаила из Потуки), собственный же взгляд Лободы состоит в том, что образ Марьи лебеди белой идет из свадебной поэзии. В свадебной поэзии этот образ — символ, в былине же лебедь становится человеком, действующим лицом. В большой монографии, посвященной змееборству, А. В. Рыстенко пытается свести нашу былину к сказаниям о змееборстве Георгия (Легенда о св. Георгии, стр. 364—385). Он совершает ту же ошибку, что и Веселовский, рассматривая один эпизод в отрыве от целого и его смысла и руководствуясь чисто внешней и притом ложной аналогией. Потык никакой девушки от змея не освобождает. Наоборот, девушка в былине сама имеет змеиную природу. «Борьба Потыка в могиле со змеем есть слабый, видоизмененный вид борьбы Георгиевской формулы» (стр. 374). Следует еще упомянуть о двух работах Б. И. Ярхо («Этногр. обозр.», 1910, № 3—4, стр. 49—79; «Русск. филологич. вестн.», 1913, № 2, стр. 442—446). В первой из них Ярхо утверждает, что «былина о Потыке сложилась из совершенно разнородных мотивов, сцепившихся благодаря случайно сходственным чертам» (стр. 50). Так Б. И. Ярхо представляет себе процесс народного творчества. Ярхо разбивает всю былину на мелкие и мельчайшие части и возводит каждую из них к какому-нибудь первоисточнику (сказка, Эдда, Нибелунги, Тидрек-сага и др.). Во второй из своих работ автор объявляет главным источником былины Сигурдов цикл. Специальную работу «О житийных и апокрифических мотивах в былинах» написал Б. М. Соколов («Русск. филологич. вестн.», 1916, № 3). Здесь он повторяет теорию житийного происхождения былины, введенную в оборот Веселовским. В противоположность русским ученым, видевшим в Потыке святого, польский ученый Брюкнер нашел в былине о Потыке не религиозную легенду, а веселую скоморошину, фабльо. Сюжет ее объявляется сказочным; древнейшая форма ее якобы имеется в одной из польских хроник второй половины XIV века (Michajlo Potyk und der wahre der Bylinen. — «Zeitschr. f. slav. Phil.», Bd. III, Heft 3—4, 1926). На других, более мелких работах мы останавливаться не будем.

Автор: GFDSA135 1.10.2014, 9:28



Михайло Потык

А и старый казак он, Илья Муромец,
А говорит Ильюша таково слово:
«Да ай же, мои братьица крестовые,
Крестовые‑то братьица названые,
А молодой Михайло Потык сын Иванович,
Молодой Добрынюшка Никитинич.
А едь‑ко ты, Добрыня, за синё морё,
Кори‑тко ты языки там неверные,
Прибавляй земельки святорусские.
А ты‑то едь еще, Михайлушка,
Ко тыи ко корбы ко темныи,
Ко тыи ко грязи ко черныи,
Кори ты там языки всё неверные,
Прибавляй земельки святорусские.
А я‑то ведь, старик, да постарше вас,
Поеду я во далечо ещё во чисто поле,
Корить‑то я языки там неверные,
Стану прибавлять земельки святорусские».
Как тут‑то молодцы да поразъехались.
Добрынюшка уехал за сине море,
Михайло, он уехал ко корбы ко темныи,
А ко тыи ко грязи ко черныи,
К царю он к Вахрамею к Вахрамееву.
Ильюшенька уехал во чисто поле
Корить‑то там языки всё неверные,
А прибавлять земельки святорусские.
Приехал тут Михайло, сын Иванов он,
А на тоё на далечо на чисто полё,
Раздернул тут Михайлушка свой бел шатер,
А бел шатер ещё белополотняный.
Тут‑то он, Михайлушка, раздумался:
«Не честь‑то мне хвала молодецкая
Ехать молодцу мне‑ка томному,
А томному молодцу мне, голодному;
А лучше, молодец, я поем‑попью».
Как тут‑то ведь Михайло сын Иванович
Поел, попил Михайлушка, покушал он,
Сам он, молодец, тут да спать‑то лег.
Как у того царя Вахрамея Вахрамеева
А была‑жила там да любезна дочь,
А тая‑эта Марья – лебедь белая.
Взимала она трубоньку подзорную,
Выходит что на выходы высокие,
А смотрит как во трубоньку подзорную
Во далече она во чисто поле;
Углядела‑усмотрела во чистом поли:
Стоит‑то там шатер белополотняный,
Стоит там шатер, еще смахнется,
Стоит шатер там, еще размахнется,
Стоит шатер, ещё ведь уж сойдется,
Стоит шатер, там еще разойдется.
Как смотрит эта Марья – лебедь белая,
А смотрит что она, ещё думу думает:
«А это есте зде да русский богатырь же».
Как бросила тут трубоньку подзорную,
Приходит тут ко родному ко батюшку:
«Да ай же ты, да мой родной батюшка,
А царь ты, Вахрамей Вахрамеевич!
А дал ты мне прощенья‑благословленьица
Летать‑то мне по тихиим заводям,
А по тым по зеленыим по затресьям
А белой лебедью три году.
А там я налеталась, нагулялася,
Еще ведь я наволевалася
По тыим по тихиим по заводям,
А по тым по зеленыим по затресьям.
А нунчу ведь ты да позволь‑ка мне,
А друго ты мне‑ка три году,
Ходить‑гулять‑то во далечем мни во чистом поли,
А красной мне гулять ещё девушкой».
Как он опять на то ей ответ держит:
«Да ах же ты, да Марья – лебедь белая,
Ай же ты, да дочка та царская мудреная!
Когда плавала по тихиим по заводям,
По тым по зеленыим по затресьям,
А белой ты лебедушкой три году,
Ходи же ты, гуляй красной девушкой
А друго‑то ещё три да три году,
А тожно тут я тебя замуж отдам».
Как тут она ещё поворотилася,
Батюшке она да поклонилася.
Как батюшка да давает ей нянек‑мамок тых,
Ах тых ли, этих верных служаночек.
Как тут она пошла, красна девушка,
Во далече она во чисто поле
Скорым‑скоро, скоро да скорешенько;
Не могут за ней там гнаться няньки ты,
Не могут за ней гнаться служаночки.
Как смотрит тут она, красна девушка,
А няньки эты все да оставаются,
Как говорит она тут таково слово:
«Да ай же вы, мои ли вы нянюшки!
А вы назад теперь воротитесь‑ко,
Не нагоняться вам со мной, красной девушкой».
Как нянюшки ведь ёй поклонилися,
Назад оны обратно воротилися.
Как этая тут Марья – лебедь белая,
Выходит она ко белу шатру.
Как у того шатра белополотняна
Стоит‑то тут увидел ю добрый конь,
Как начал ржать да еще копьём‑то мять
Во матушку‑ту во сыру землю,
А стала мать‑землюшка продрагивать.
Как это сну богатырь пробуждается,
На улицу он сам пометается,
Выскакал он в тонкиих белых чулочках без чоботов,
В тонкой белой рубашке без пояса.
Смотрит тут Михайло на вси стороны,
А никого он не наглядел тут был.
Как говорит коню таково слово:
«Да эй ты, волчья сыть, травяной мешок!
А что же ржешь ты да копьем‑то мнешь
А вот тую во матушку сыру землю.
Тревожишь ты русийского богатыря?»
Как взглянет на другую шатра еще другу сторону,
Ажно там‑то ведь стоит красна девушка.
Как тут‑то он, Михайлушка, подскакивал,
А хочет целовать, миловать‑то ю,
Как тут она ему воспроговорит:
«Ай же ты, удалый добрый молодец!
Не знаю я теби да ни имени,
Не знаю я теби ни изотчины.
А царь ли ты есте, ли царевич был,
Король ли ты, да королевич есть?
Только знаю, да ты русский‑то богатырь здесь.
А не целуй меня, красной девушки:
А у меня уста были поганые,
А есть‑то ведь уж веры я не вашии,
Не вашей‑то ведь веры есть, поганая.
А лучше‑то возьми ты меня к себе еще,
Ты возьми, сади на добра коня,
А ты вези меня да во Киев‑град,
А проведи во веру во крещеную,
А тожно ты возьми‑тко меня за себя замуж».
Как тут‑то ведь Михайло сын Иванов был;
Садил он‑то к себе на добра коня,
Повез‑то ведь уж ю тут во Киев‑град.
А привозил Михайлушка во Киев‑град,
А проводил во веру во крещеную,
А приняли оны тут златы венцы.
Как клали оны заповедь великую:
Который‑то у их да наперед умрет,
Тому идти во матушку сыру землю на три году
С тыим со телом со мертвыим.
Ино оны ведь стали жить‑то быть,
Жить‑то быть да семью сводить,
Как стали‑то они детей наживать.
Да тут затым князь тот стольнокиевский,
Как сделал он, задернул свой почестный пир
Для князей, бояр да для киевских,
А для русийских всих могучиих богатырей.
Как вси‑то оны на пир собираются,
А вси тут на пиру наедаются,
А вси тут на пиру напиваются,
Стали вси оны там пьянешеньки,
А стали вси оны веселешеньки;
Стало красно солнышко при вечере,
Да почестный пир, братцы, при веселе.
Как тут‑то ведь не ясные соколы
Во чистом поле ещё разлеталися,
Так русийские могучие богатыри
В одно место съезжалися
А на тот‑то на почестный пир.
Ильюшенька приехал из чиста поля,
Хвастает Ильюшенька, спроговорит:
«А был‑то я ещё во чистом поли,
Корил‑то я языки всё неверные,
А прибавлял земельки святорусские».
Как хвастает‑то тут Добрынюшка:
«А был‑то я за славным за синим морем,
Корил там я языки всё неверные,
А прибавлял земельки святорусские».
Как ино что Михайлушке да чим будет повыхвастать?
Сидит‑то тут Михайло, думу думает:
«Как я, у меня, у молодца
Получена стольки есть молода жена.
Безумный‑от как хвастат молодой женой,
А умный‑от как хвастат старой матушкой».
Как тут‑то он, Михайлушка, повыдумал:
«Как был‑то я у корбы у темныи,
А у тыи у грязи я у черныи,
А у того царя я Вахрамея Вахрамеева.
Корил‑то я языкушки неверные,
А прибавлял земельки святорусские.
Еще‑то я с царем там во другиих,
Играл‑то я во доски там во шахматны,
А в дороги тавлеи золоченые;
Как я у его ещё там повыиграл
Бессчетной‑то еще‑то золотой казны,
А сорок‑то телег я ордынскиих;
Повез‑то я казну да во Киев‑град,
Как отвозил я то на чисто поле,
Как оси‑ты тележные железны подломилися;
Копал‑то тут я погребы глубокие,
Спустил казну во погребы глубокие».
На ту пору еще, на то времячко
Из Киева тут дань попросилася
К царю тут к Вахрамею к Вахрамееву,
За двенадцать лет, за прошлые годы, что за нунешний.
Как князи тут‑то киевски, все бояра,
А тот ли этот князь стольнокиевский
Как говорит‑промолвит таково слово:
«Да ей же вы, бояра вы мои всё киевски,
Русийски всё могучие богатыри!
Когда нунь у Михайлушки казна ещё повыиграна
С царя с Вахрамея Вахрамеева, ‑
Да нунечку ещё да теперечку
Из Киева нунь дань поспросилася
Царю тут Вахрамею Вахрамееву, ‑
Пошлем‑то мы его да туды‑ка‑ва
Отдать назад бессчетна золота казна,
А за двенадцать лет за прошлые годы, что за нунешний».
Накинули тут службу великую
А на того Михайлу на Потыка
Вси князи тут, бояра киевски,
Все российские могучие богатыри.
Как тут‑то ведь Михайло отряжается,
Как тут‑то он, Михайло, снаряжается
Опять назад ко корбы ко темныи,
А ко тыи ко грязи ко черныи,
К царю он к Вахрамею Вахрамееву.
А ехал он туды да три месяца.
Как приезжал он тут во царство то,
К царю он к Вахрамею Вахрамееву;
А заезжал на его да на широк двор,
А становил он добра коня ведь середь широка двора
К тому столбу ко точеному,
А привязал к кольцу к золоченому,
Насыпал коню он пшены белояровой.
Сам он шел тут по новым сеням,
А заходил в палату во царскую
К царю он к Вахрамею Вахрамееву.
Как скоро он, Михайлушка, доклад держал,
Клонится Михайло на вси стороны,
А клонится на четыре сторонушки,
Царю да Вахрамею в особину:
«Здравствуй, царь ты, Вахрамей Вахрамеевич!» ‑
«Ах, здравствуй‑ко, удалый добрый молодец!
Не знаю я тебе да ни имени,
Не знаю я тебе ни изотчины.
А царь ли ты ведь есть, ли царевич зде,
Ай король, ли ты королевич есть,
Али с тиха Дону ты донской казак,
Аль грозный есть посол ляховитскии,
Аль старый казак ты Илья Муромец?»
Как говорит Михайло таково слово:
«Не царь‑то ведь уж я, не царевич есть,
А не король‑то я, не королевич есть,
Не из тиха Дону не донской казак,
Не грозный я посол ляховитский был,
Не старый я казак Илья Муромец, ‑
А есть‑то я из города из Киева
Молодой Михайло Потык сын Иванович». ‑
«Зачим же ты, Михайло, заезжал сюда?» –
«Зашел‑то я сюда, заезжал к тебе,
А царь ты, Вахрамей Вахрамеевич,
А я слыхал – скажут, ты охвоч играть
Да в доски‑ты шахматны,
А в дороги тавлеи золоченыя,
А я‑то ведь ещё уж также бы.
Поиграем‑ка во доски мы шахматны,
В дороги тавлеи золоченые.
Да ах же ты, царь Вахрамей Вахрамеевич!
Насыпь‑ко ты да бессчетной золотой казны
А сорок‑то телег да ордынскиих».
Как ино тут Михайлушка спроговорит:
«Ах ты, царь же Вахрамей Вахрамеевич!
А бью я о головке молодецкии:
Как я теби буду служить да слугою верною
А сорок‑то годов тебе с годичком
За сорок‑то телег за ордынскиих».
Как этот‑то царь Вахрамей Вахрамеев был
Охвоч играть во доски‑ты шахматны,
А в дороги тавлеи золоченыя,
Всякого‑то ведь он да поиграл,
Как тут‑то себе да ведь думает:
А наб мне молодца да повыиграть.
Как тут они наставили дощечку ту шахматну,
Начали они по дощечке ходить‑гулять.
А тут Михайлушка ступень ступил – не доступил,
А другой как ступил, сам призаступил,
А третий что ступил, его поиграл,
А выиграл бессчетну золоту казну ‑
А сорок‑то телег тых ордынскиих.
Говорит‑промолвит таково слово:
«Да ах ты, царь Вахрамей Вахрамеевич!
Теперечку еще было нунечку
Дань из города из Киева спросилася;
Тебе‑то ведь нунь она назад пойдет,
Как эта бессчетна золота казна,
А за двенадцать год – за прошлые что годы, что
за нунешний, Назад то ведь тут дань поворотилася».
Как тут‑то ведь царю да Вахрамею Вахрамееву
A стало зарко есть, раззадорило,
Стало жаль бессчетной золотой казны.
Как говорит Михайле таково слово:
«А молодой Михайло Потык сын Иванович!
А поиграем ещё со мной ты другой‑от раз.
Насыплю я бессчетной золотой казны,
А сорок я телег да ордынскиих,
А ты‑то мне служить да слугой будь верною
А сорок‑то годов еще с годичком».
Как бьет опять Михайлушка о своей головке молодецкии.
Наставили тут доску‑то шахматну,
Как начали они тут ходить‑гулять
По той дощечке по шахматной.
Как тут Михайлушка ступень ступил – не доступил,
А другой ступил, сам призаступил,
А третий‑то ступил, его и поиграл,
Как выиграл бессчетной золотой казны ‑
Сорок‑то телег да ордынскиих.
Как тут‑то ведь царь Вахрамей Вахрамеевич,
Воспроговорит опять он таково слово:
«Молодой Михайле Потык сын Иванович!
Сыграем‑ко мы ещё остатний раз
В тыи во дощечки во шахматные.
Как я‑то ведь уж, царь Вахрамей Вахрамеевич,
Я бью с тобой, Михайло сын Иванович,
А о тоем, о том велик залог:
А буду я платить дань во Киев‑град,
А за тыих двенадцать лет – за прошлые что годы, что за нунешний,
А сорок я телег да ордынскиих;
А ты бей‑ко головки молодецкии:
Служить‑то мне слугой да верною,
А будь ты мне служить да до смерти‑то».
Как тут‑то он, Михайлушка,
А бьет‑то он о головке молодецкии,
Служить‑то царю до смерти‑то.
Остатний раз наставили дощечку тут шахматну.
А и тут Михайлушка ступень ступил – не доступил,
А другой‑то ступил, сам призаступил,
А третий как ступил, его и поиграл,
Выиграл бессчетну золоту казну:
А дань платить во Киев‑град великую.
На ту пору было, на то времячко
А налетел тут голубь на окошечко,
Садился‑то тут голубь со голубкою,
Начал по окошечку похаживать,
А начал он затым выговаривать
А тым, а тым языком человеческим:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Ты играешь, молодец, прохлаждаешься,
А над собой незгодушки не ведаешь:
Твоя‑то есть ведь молода жена,
А тая‑то ведь Марья – лебедь белая, преставилась».
Скочил тут как Михайло на резвы ноги,
Хватил он эту доску тут шахматну,
Как бросил эту доску о кирпичный мост
А во палаты тут во царские.
А терема вси тут пошаталися,
Хрустальные оконницы посыпались,
Да князи тут, бояра все мертвы лежат,
А царь тот Вахрамей Вахрамеевич,
А ходит‑то ведь он раскорякою.
Как сам он говорит таково слово:
«А молодой Михайло Потык сын Иванович!
Оставь ты мне бояр хоть на семена,
Не стукай‑ко доской ты во кирпичный мост».
Как говорит Михайло таково слово:
«Ах же ты царь, Вахрамей Вахрамеевич был!
А скоро же ты вези‑тко бессчетну золоту казну
Во стольнёй‑от город да во Киев‑град».
Как скоро сам бежал на широкий двор,
Как ино ведь седлает он своего добра коня,
Седлат, сам приговариват:
«Да ах же ты, мой‑то ведь уж добрый конь!
А нёс‑то ты сюды меня три месяца,
Неси‑тко нунь домой меня во три часу».
Приправливал Михайлушка добра коня.
Пошел он, поскакал его добрый конь
Реки‑то, озера перескакивать,
А темный‑от лес промеж ног пустил;
Пришел он, прискакал да во Киев‑град,
Пришел он, прискакал ведь уж в три часу.
Расседлывал коня тут, разуздывал,
А насыпал пшены белояровой,
А скоро сам бежал он на выходы высокие,
Закричал Михайло во всю голову:
«Да ай же мои братьица крестовые,
Крестовые вы братьица, названые,
Ай старый казак ты, Илья Муромец,
А молодой Добрынюшка Никитинич!
А подьте‑ко вы к брату крестовому
А на тую на думушку великую».
Как тут‑то ведь уж братьица справлялися,
Тут‑то оны удалы снаряжалися,
Приходят оны к брату крестовому,
К молоду Михайле да к Потыку:
«Ай же брат крестовый, наш названыи!
А ты чего же кричишь, нас тревожишь ты,
Русийских могучих нас богатырёв?»
Как он на то ведь им ответ держит:
«Да ай же, мои братьица крестовые,
Крестовые вы братьица, названые!
Стройте вы колоду белодубову:
Идти‑то мне во матушку во сыру землю
А со тыим со телом со мертвыим,
Идти‑то мне туды да на три году, ‑
Чтобы можно класть‑то хлеба‑соли, воды да туда‑ка‑ва,
Чтобы было там мни на три году запасу‑то».
Как этыи тут братьица крестовые
Скорым‑скоро, скоро да скорешенько
Как строили колоду белодубову.
Как тот‑этот Михайло сын Иванов был,
Как скоро сам бежал он во кузницу,
Сковал там он трои‑ты клеща‑ты,
А трои прутья еще да железные,
А трои еще прутья оловянные,
А третьи напослед еще медные.
Как заходил в колоду белодубову
А со тыим со телом со мертвыим.
Как братьица крестовы тут названые,
Да набили они обручи железные
На тую колоду белодубову.
А это тут ведь дело не деется
А во тую во субботу во христовскую;
Как тут это старый казак и да Илья Муромец
Молодой Добрынюшка Никитинич,
А братья что крестовые, названые,
Копали погреб тут оны глубокии,
Спустили их во матушку во сыру землю,
Зарыли‑то их в желты пески.
Как там была змея подземельная,
Ходила там змея по подземелью.
Приходит ко той колоде белодубовой;
Как раз она, змея, тут да дернула,
А обручи на колоде тут лопнули;
Другой‑то раз ещё она и дернула,
А ряд‑то она тесу тут сдернула
А со тыи колоды белодубовой.
Как тут‑то ведь Михайле не дойдет сидеть,
А скоро как скочил он тут на ноги,
Хватил‑то он тут клещи железные.
Как этая змея тут подземельная,
Третий еще раз она дернула,
Остатний‑то ряд она сдернула.
Как тут Михайло с женой споказалися,
Да тут тая змея зрадовалася:
«А буду‑то я нунчу сытая,
Сытая змея, не голодная!
Одно есте тело да мертвое,
Друга жива головка человеческа».
Как скоро тут Михайло сын Иванович
Захватил змею ю во клещи‑то,
Хватил он тут‑то прутья железные,
А почал бить поганую ю в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется;
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
А принесу я ти живу воду да в три году».
Как бьет‑то змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
А я принесу я‑то живу воду да в два году». ‑
«Да нет мне, окаянна, всё так долго ждать».
Как бьет‑то он змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
Принесу‑то я тебе живу воду в один‑то год».
А расхлыстал он прутья‑то железные
О тую змею о проклятую,
Хватил он тут‑то прутья оловянные,
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
Принесу тебе живу воду я в полгоду». ‑
«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
А принесу живу воду в три месяца». ‑
«А нет‑то мне, поганая, всё долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
А принесу живу воду в два месяца». ‑
«А нет‑то мне, поганая, всё долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
А расхлыстал он прутья оловянные,
Хватил‑то он прутья да медные,

А бьет‑то он змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
А принесу я ти живу воду а в месяц‑то». ‑
«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Как молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей‑ко ты змеи, не кровавь меня,
Принесу я ти живу воду в неделю‑то». ‑
«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
А принесу я те живу воду в три‑то дни». ‑
«А нет, мне, окаянна, всё так долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Принесу я ти живу воду в два‑то дни». ‑
«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».
А бьет‑то он змею в одноконечную.
Молится змея тут, поклоняется,
А говорит змея да таково слово:
«А принесу живу воду в один‑то день». ‑
«А нет, мне, окаянна, всё так долго ждать».
Как бьет‑то он змею в одноконечную.
А молится змея тут, поклоняется:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Не бей больше змеи, не кровавь меня,
Принесу я те живу воду в три часу».
Как отпускал Михайло сын Иванов был,
Как эту змею он поганую,
Как взял в заклад себи змеенышов,
Не пустил их со змеей со поганою.
Полетела та змея по подземелью,
Принесла она живу воду в три часу.
Как скоро тут Михайло сын Иванов был,
Взял он тут да ведь змееныша:
Ступил‑то он змеенышу на ногу,
А как раздернул‑то змееныша надвое,
Приклал‑то ведь по‑старому в одно место,
Помазал‑то живой водой змееныша,
Как сросся‑то змееныш, стал по‑старому;
А в другиих помазал – шевелился он,
А в третьих‑то сбрызнул – побежал‑то как,
Как говорит Михайло таково слово:
«Ай же ты, змея да поганая!
Клади же ты да заповедь великую,
Чтобы те не ходить по подземелью,
А не съедать‑то бы тел ти мертвыих».
Как клала она заповедь, поганая, великую:
А не ходить больше по подземелью,
А не съедать бы тел да ведь мертвыих.
Спустил‑то он поганую, не ранил ли.
Как скоро тут Михайло сын Иванов был,
Сбрызнул эту Марью – лебедь белую
Живой водой да ю да ведь этою,
Как тут она еще да ведь вздрогнула;
Как другой раз сбрызнул, она сидя села‑то;
А в третьих‑то он сбрызнул, она повыстала;
А дал воды‑то в рот, она заговорила‑то:
«Ах молодой Михайло Потык сын Иванович!
А долго‑то я нунечу спала‑то». ‑
«Кабы не я, так ты ведь век бы спала‑то,
А ты ведь да Марья – лебедь белая».
Как тут‑то ведь Михайлушка раздумался,
А как бы им повыйти со сырой земли.
Как думал‑то Михайлушка, удумал он,
А закричал Михайло во всю голову.
Как этое дело‑то ведь деется,
Выходит что народ тут от заутренки христосския
На тую на буевку да на ту сырую землю.
Как ино ведь народ еще приуслыхались
А что это за чудо за диво есть,
Мертвые в земле закричали все?
Как этыи тут братьица крестовые,
Старыи казак да Илья Муромец,
Молодой Добрынюшка Никитинич,
В одно место оны сходилися,
Сами тут оны ведь уж думу думают:
«А видно, наш есть братец был крестовыи,
А стало душно‑то ему во матушке сырой земли,
А со тыим со телом со мертвыим,
А он кричит ведь там громким голосом».
Как скоро взимали лопаты железные,
Бежали тут оны да на яму ту,
Разрыли как оны тут желты пески, ‑
Ажно там оны да обы живы.
Как тут выходил Михайло из матушки сырой земли,
Скоро он тут с братцами христоскался.
Как начал тут Михайлушка жить да быть,
Тут пошла ведь славушка великая
По всёй орды, по всёй земли, по всёй да селенныи,
Как есть‑то есте Марья – лебедь белая,
Лебедушка там белая, дочь царская,
А царская там дочка мудреная,
Мудрена она дочка, бессмертная.
Как на эту на славушку великую
Приезжает тут этот прекрасный царь
Иван Окульевич А со своей со силою великою
А на тот‑то да на Киев‑град,
Как на ту пору было, на то времячко
Богатырей тут дома не случилося,
Стольки тут дома да случился
Молодой Михайло Потык сын Иванович.
Как тут‑то ведь Михайлушка сряжается,
А тут‑то ведь Михайло снаряжается
Во далече еще во чисто поле
А драться с той со силою великою.
Подъехал тут Михайло сын Иванов был,
Прибил он эту и силу всю в три часу,
Воротился тут, Михайлушка, домой он во Киев‑град,
Да тут‑то ведь, Михайлушка, он спать‑то лег.
Как спит он, молодец, прохлаждается,
А над собой незгодушки не ведает.
Опять‑то приезжает тот прекрасный царь
Иван Окульевич,
Больше того он со силой с войском был,
А во тот‑то, во тот да во Киев‑град.
А начал он тут Марьюшку подсватывать,
А начал он тут Марью подговаривать:
«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!
А ты поди‑ка, Марья, за меня замуж,
А за царя ты за Ивана за Окульева».
Как начал улещать ю, уговаривать:
«А ты поди, поди за меня замуж,
А будешь слыть за мной ты царицею,
А за Михайлом будешь слыть не царицею,
А будешь‑станешь слыть портомойница
У стольного у князя у Владимира».
Как тут она еще да подумала:
«А что‑то мне‑ка слыть портомойница?
Лучше буде слыть мне царицею
А за тем за Иваном за Окульевым».
Как ино тут она ещё на то укидалася,
Позвалась, пошла за его замуж.
Как спит‑то тут Михайло прохлаждается,
А ничего Михайлушка не ведает.
А тут‑то есть его молода жена,
А тая‑то ведь было любима семья,
А еще она, Марья – лебедь белая,
Замуж пошла за прекрасного царя‑то за Окульева,
Поехал тут‑то царь в свою сторону.
Как это сну богатырь пробуждается,
Молодой Михайло Потык сын Иванович,
Как тут‑то его братьица приехали,
Старый казак да Илья Муромец,
А молодой Добрынюшка Никитинич.
Как начал он у их тут доспрашивать,
Начал он у их тут доведывать:
«Да ай же мои братьица крестовые,
Крестовые вы братьица названые!
А где‑то есть моя молода жена,
А тая‑то ведь Марья – лебедь белая?»
Как тут ему оны воспроговорят:
«Как слышали от князя от Владимира,
Твоя‑то там есте молода жена,
Она была ведь нынечку замуж пошла
А за царя‑то за Ивана за Окульева».
Как он на то ведь им ответ держит:
«Ай же мои братьица крестовые!
Пойдемте мы, братьица, за им след с угоною».
Говорят ему таково слово:
«Да ай же ты, наш братец крестовый был!
Не честь‑то нам хвала, молодцам,
А ехать за чужой женой ещё след с угоною.
Кабы ехать нам‑то ведь уж след тебя,
Дак ехали бы мы след с угоною.
А едь‑ко ты один, добрый молодец,
А едь‑ко, ничего да не спрашивай;
А застанешь ты ведь их на чистом поли,
А отсеки ты там царю да головушку».
Поехал тут Михайло след с угоною,
Застал‑то ведь уж их на чистом поли.
Как этая тут Марья – лебедь белая
Увидала тут Михайлушка Потыка,
Как тут скоро наливала питей она,
А питей наливала да сонныих.
Подходит тут к Михайле да к Потыку:
«Ах молод‑то ты, Михайло Потык сын Иванович!
Меня силом везет да прекрасный царь
Иван Окульевич,
Как выпей‑ко ты чару зелена вина
С тоски‑досады со великии».
Как тут этот Михайло сын Иванович,
Выпивал он чару зелена вина,
А по другой да тут душа горит;
Другую‑то он выпил, да ведь третью вслед.
Напился тут, Михайло, он допьяна,
Пал‑то на матушку на сыру землю.
Как этая тут Марья – лебедь белая
А говорит Ивану таково слово:
«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!
А отсеки Михайле ты головушку».
Как говорит Иван тут таково слово:
«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!
Не честь‑то мне хвала молодецкая
А сонного‑то бить, что мне мертвого.
А лучше он проспится, протверезится,
Дак буду я бить‑то его силою,
Силою, я войском великим:
А будет молодцу мне честь‑хвала».
Как тут она ещё да скорым‑скоро,
Приказала‑то слугам она верныим
А выкопать что яму глубокую.
Как слуги ей тут да верные,
Копали они яму глубокую,
Взимала тут Михайлу под пазухи,
Как бросила Михайла во сыру землю,
А приказала‑то зарыть его в песочки желтые.
Как ино тут вперед оны поехали,
Оставался тут Михайло на чистом поли.
Как тут‑то у Михайлы ведь добрый конь
А побежал ко городу ко Киеву,
А прибегал тут конь да во Киев‑град,
А начал он тут бегать да по Киеву.
Увидали‑то как братья тут крестовые,
Молодой Добрынюшка Никитинич
А старый казак тут Илья Муромец,
Сами как говорят промежду собой:
«А нет жива‑то братца же крестового,
Крестового‑то братца, названого,
Молода Михайлушки Потыка».
Садились тут оны на добрых коней,
Поехали они след с угоною.
А едут тут оны по чисту поли,
Михайлин еще конь наперед бежит.
А прибегал на яму на глубокую,
Как начал тут он ржать да копьем‑то мять
Во матушку во ту во сыру землю.
Как смотрят эти братьица крестовые:
«А видно этта братец наш крестовый был,
А молодой Михайло Потык сын Иванович»,
Как тут‑то ведь они да скорым‑скоро
Копали эту яму глубокую.
А он‑то там проспался, прохмелился, протверезился,
Скочил‑то тут Михайло на резвы ноги,
Как говорит Михайло таково слово:
«Ай же мои братьица крестовые!
А где‑то есте Марья – лебедь белая?»
Говорят тут братья таково слово:
«А тая‑та ведь Марья – лебедь белая,
Она‑то ведь уж нунечку замуж пошла
А за прекрасного царя да за Окульева». ‑
«Поедемте мы, братьица, с угоною».
Как говорят оны тут таково слово:
«Не честь‑то нам хвала молодецкая
А ехать нам за бабой след с угоною,
А стыдно нам будет да похабно е.
А едь‑ко ты один, добрый молодец,
Застанешь‑то ведь их ты на чистом поли,
А ничего больше ты не следуй‑ко,
А отсеки царю ты буйну голову,
Возьми к себе ты Марью – лебедь белую».
Как тут‑то он, Михайлушка, справляется,
Как скоро след с угоной снаряжается,
Застал‑то их опять на чистом поли,
А у тых расстанок у крестовскиих,
А у того креста Леванидова.
Увидала тая Марья – лебедь белая Молода Михайлу тут Потыка,
Как говорит она таково слово:
«Ай же ты, прекрасный царь, Иван Окульев ты!
А не отсек Михайле буйной головы,
А отсекет Михайло ти головушку».
Как тут она опять скорым‑скоро
А налила питей ещё сонныих,
Подносит‑то Михайлушке Потыку,
Подносит, сама уговариват:
«А как меженный день не может жив‑то быть,
Не может жив‑то быть да без красного солнышка,
А так я без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович,
А не могу‑то я ни есть, ни пить,
Ни есть, ни пить, не могу больше жива быть
А без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович!
А выпей‑ка с тоски, нунь с кручинушки,
А выпей‑ка ты чару зелена вина».
Как тут‑то ведь Михайлушка на то да укидается,
А выпил‑то он чару зелена вина,
А выпил – по другой душа горит;
А третью‑то он выпил, сам пьян‑то стал,
А пал на матушку на сыру землю.
Как тая‑эта Марья – лебедь белая
А говорит‑промолвит таково слово:
«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!
А отсеки Михайле буйну голову:
Полно тут Михайле след гонятися».
А говорит тут он таково слово:
«Ай же ты, Марья – лебедь белая!
А сонного‑то бить, что мне мертвого.
А пусть‑ко он проспится, прохмелится, протверезится,
А буду ведь я его бить войском‑то,
А рат‑то я ведь силушкой великою».
Она ему на то ответ держит:
«Прибьет‑то ведь силу‑ту великую».
Опять‑то царь на то не слагается,
А поезжат‑то царь да вперед опять.
Как этая тут Марья – лебедь белая
Взимала тут Михайлушку Потыка,
Как бросила Михайлу через плечо,
А бросила, сама выговаривать:
«А где‑то был удалый добрый молодец,
А стань‑то бел горючий камешек,
А этот камешек пролежи да на верх земли три году,
А через три году пройди‑ка он скрозь матушку, скрозь сыру землю».
Поехали оны тут вперед опять,
А приезжали в эту землю Сарацинскую.
Как познали тут братьица крестовые,
Старый казак тут Илья Муромец
А молодой Добрынюшка Никитинич,
А не видать что братца есть крестового,
Молода Михайлы Потыка Иванова,
Сами тут говорят промежу собой:
«А наб искать‑то братца нам крестового,
А молода Михайлу Потыка Иванова»,
Как справились они тут каликами,
Идут они путем да дорожкою.
Выходит старичок со сторонушки:
«А здравствуйте‑тко, братцы, добры молодцы,
А старыи казак ты Илья Муромец,
А молодой Добрынюшка Никитинич!»
А он‑то их знает, да оны не знают, кто:
«А здравствуй‑ка ты еще, дедушка». ‑
«А Бог вам на пути, добрым молодцам.
А возьте‑ка вы, братцы, во товарищи,
Во товарищи вы возьте, в атаманы вы».
Как тут‑то оны ведь думу думают,
Сами‑то говорят промежу собой:
«Какой‑то есть товарищ ещё нам‑то был,
А где ему да гнаться за нами‑то!..
А рады мы ведь, дедушка, товарищу».
Пошел рядом с нима тут дедушка,
Пошел рядом, еще наперед‑то их.
А стали как оны оставляться бы,
Едва‑то старичка на виду его держат‑то.
Как тут пришли в землю Сарацинскую,
К прекрасному к царю да к Ивану Окульеву,
Ко тыи ко Марье Вахрамеевной,
Как стали тут оны да рядом еще,
Закричали тут оны во всю голову:
«Ах же ты, да Марья – лебедь белая,
Прекрасный ты царь Иван Окульев был!
А дайте нам злату милостыню спасеную.
Как тут‑то в земли Сарацинскии
Теремы во царствии пошаталися,
Хрустальные оконницы посыпались
А от того от крику от каличьего.
Как тут она в окошко по поясу бросалася,
А этая‑то Марья – лебедь белая,
А смотреть‑то калик что перехожиих.
А смотрит, что сама воспроговорит:
«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!
А это не калики, есте русские богатыри:
Старый казак Илья Муромец,
А молодой Добрынюшка Никитич‑он,
А третий, я не знаю, какой‑то е.
Возьми калик к себи, ты корми, пои».
Взимали тут калик да к себе оны
А во тую палату во царскую,
Кормили‑то, поили калик оны досыта.
А досыта кормили их да допьяна,
А надали им злата тут, серебра,
Насыпали‑то им да по подсумку.
Как тут оны пошли назад еще, добры молодцы,
К стольному ко городу ко Киеву.
А отошли от царства ровно три версты,
Забыли они братца что крестового,
А молода Михайлу Потыка Иванова.
Как пошли они, затым вспомнили:
«Зачим‑то мы пошли, а не то сделали,
Забыли‑то мы братца‑то крестового,
Молода Михайлу Потыка Иванова».
Как тут скоро назад ворочалися,
Сами тут говорят таково слово:
«Ай же ты, да Марья – лебедь белая!
Куда девала ты да братца‑то крестового,
А молода Михайлушку Потыка?»
Как тут она по поясу в окошко‑то бросалася,
Отвечат‑то им таково слово
«А ваш‑то есте братец крестовыи ‑
Лежит он у расстанок у крестовскиих,
А у того креста Леванидова,
А белыим горючиим камешком».
Как тут оны поклонились, воротилися,
Как тут пошли путем да дорогою;
Смотрят, ищут братца‑то крестового,
Проходят оны братца тут крестового;
Как этая калика перехожая
А говорит тут им таково слово:
«Ай же вы, да братья всё крестовые!
Прошли да вы что братца есть крестового,
А молода Михайлу Потыка Иванова».
Как тут‑то воротился старичок тот был,
Приводит этих братьицев крестовыих
К тому горючему ко камешку,
Да говорит тут старичок таково слово;
«А скидывайте‑ка вы, братцы, с плеч подсумки,
А кладьте вы еще на сыру землю,
А высыпайте вы да злато‑серебро,
А сыпьте‑тко все вы в одно место».
Как высыпали злато они, серебро
А со тыих, со тых да со подсумков,
А сыпали оны тут в одно место.
Как начал старичок тут живота делить:
Делит он на четыре на части бы.
Как тут‑то говорят они таково слово:
«Ай же ты, да дедушко древний был!
А что же ты живот делишь не ладно бы,
А на четыре‑то части не ровно‑то бы?»
Как говорит старик тут таково слово:
«А кто‑то этот здынет да камешек,
А кинет этот камень через плечо,
Тому две кучи да злата, серебра».
А посылат Ильюшенька Добрынюшку
А приздынуть тут камешек горючии.
Скочил‑то тут Добрынюшка Никитич‑он,
Хватил он этот камень, здынул его,
Здынул‑то столько до колен‑то он,
А больше‑то Добрынюшка не мог здынуть,
А бросил этот камень на сыру землю.
Подскакивал ведь тут Илья Муромец,
Здынул он этот камень до пояса,
Как больше‑то Ильюшенька не мог здынуть.
Как этот старичок тут подхаживал,
А этот‑то он камешек покатывал,
А сам он камешку выговаривал:
«А где‑то был горючий белый камешек,
А стань‑ко тут удалый добрый молодец,
А молодой Михайло Потык сын Иванович.
Подлегчись‑то, Михайлушка, легким‑легко!»
Взимал‑то он да кинул через плечо,
А назади там стал удалый добрый молодец,
Молодой Михайло Потык сын Иванович.
Как тут‑то старичок им спроговорит:
«Ай же вы, богатыри русские!
А я‑то есть Никола Можайскии,
А я вам пособлю за веру‑отечество,
А я‑то вам есть русскиим богатырям».
Да столько они видели старичка тут бы.
Как строили оны тут часовенку,
Тому оны Николе Можайскому.
Как тут этот Михайло сын Иванович
А говорит‑то им таково слово:
«Ах же мои братьица крестовые!
А где‑то есть моя молода жена,
А тая‑то ведь Марья – лебедь белая?»
Как говорят оны таково слово:
«Твоя‑та еще есть молода жена
Замуж пошла за царя за Ивана за Окульева».
Как говорит он им таково слово:
«Поедемте‑ко мы, братцы, след с угоною».
Как говорят оны таково слово:
«Не честь‑то нам хвала молодецкая
Идти нам за чужой‑то женой, ведь за бабою.
Как мы‑то за тобой, добрый молодец,
Идем‑то мы да след‑то с угоною.
Поди‑тка ты один, добрый молодец,
А ничего не следуй‑ко, не спрашивай,
А отсеки царю ты буйну голову,
Тут возьми ты Марью – лебедь белую».
Как скоро шел Михайло, он Потык тот,
А приходил в землю Сарацинскую;
Идет‑то он к палаты ко царскии.
Увидла тая Марья – лебедь белая,
Как налила питей она сонныих
А тую эту чару зелена вина,
Сама тут говорит таково слово:
«Прекрасный ты царь Иван Окульев был!
А не отсек Михайле буйной головы,
А он‑то нонь, Михайлушка, живой‑то стал».
Как тут она подходит близешенько,
А клонится Михайле понизешенько:
«А ты, молодой Михайла Потык сын Иванович!
Силом увез прекрасный царь Иван Окульевич,
Как нунечку ещё было теперечку
Меженный день не может жив‑то быть
А без того без красного без солнышка,
А так я без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович,
А не могу‑то я да ведь жива быть,
А жива быть, не могу‑то есть, ни пить,
Теперь твои уста были печальные,
А ты‑то ведь в великой во кручинушке.
А выпей‑ко с тоски ты, со досадушки
А нынечку как чару зелена вина».
Как выпил‑то он чару, по другой душа горит,
А другу выпил, еще третью след.
Напился тут Михайлушка допьяна,
Пал он тут на матушку на сыру землю.
Как этая тут Марья – лебедь белая
А говорит‑промолвит таково слово:
«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!
А отсеки Михайле буйну голову».
А говорит‑то царь таково слово:
«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!
Не честь‑то мне хвала молодецкая
А бить‑то мне‑ка сонного, что мертвого,
А лучше пусть проспится, прохмелится,
протверезится,
А буду бить его я ведь войском тым,
А силушкой своёй я великою.
Как я его побью, а мне‑ка будет тут честь‑хвала
По всей орды ещё да селенныи».
Как тут‑то эта Марья – лебедь белая
Бежала ведь как скоро в кузницу,
Сковала тут она да ведь пять гвоздов,
Взимала она молот три пуда тут,
Хватила тут Михайлу как под пазухи,
Стащила что к стены‑то городовыи,
Распялила Михайлу она на стену,
Забила ему в ногу да гвоздь она,
А в другую забила другой она,
А в руку‑то забила она, в другу так,
А пятой‑от гвоздь она оборонила‑то.
Как тут она ещё да Михайлушку
Ударила ведь молотом в бело лицо,
Облился‑то он кровью тут горючею.
Как ино тут у того прекрасного царя Ивана да Окульева
А была‑то сестрица да родная,
А та эта Настасья Окульевна;
Пошла она гулять по городу,
Приходит ко стене к городовыи,
А смотрит тут задернута черная завеса:
Завешан тут Михайлушко Потык‑он,
Как тут она ведь завесы отдернула,
А смотрит на Михайлушку Потыка.
Как тут он прохмелился, добрый молодец,
Как тут она ему воспроговорит:
«Молодой Михайло Потык сын Иванович!
Возьмешь ли ты меня за себя замуж?
А я бы‑то тебя да избавила
А от тыи от смерти безнапрасныи». ‑
«Да ай же ты, Настасья Окульевна!
А я тебя возьму за себя замуж».
А клал‑то он тут заповедь великую.
Как этая Настасья тут Окульевна
Скорым‑скоро бежала в кузницу,
Взимала она клещи там железные,
Отдирала от стены городовыи
А молода Михайлушку Потыка,
Взимала там она с тюрьмы грешника,
На место да прибила на стену городовую,
Где висел Михайлушка Потык тот,
А утащила тут Михайлушку Потыка
В особой‑то покой да в потайныи.
Как взяла она снадобей здравыих,
Скорым‑скоро излечила тут Михайлушку.
Сама тут говорит таково слово:
«Ай же ты, Михайло сын Иванов был!
А наб‑то теби латы и кольчуги нунь,
А наб‑то теби сабля‑то вострая,
А палица ещё богатырская,
А наб‑то теби да добра коня?» –
«Ай же ты, Настасья Окульевна!
А надо, нужно, мне‑ка‑ва надо ведь».
Как тут она да скорым‑скоро‑скорешенько
Приходит да ко родному братцу‑то:
«Ай же ты, мой братец родимыи,
Прекрасныи ты царь Иван Окульевич!
А я‑то, красна девушка, нездрава е.
Ночесь мне во сне‑виденье казалось ли,
Как дал ты уж мне бы добра коня,
А латы‑ты уж мне‑ка, кольчуги‑ты,
А палицу еще богатырскую,
аблю да, во‑третьиих, вострую,
Да здрава‑то бы стала красна девушка».
Как он ей давал латы еще да кольчуги‑ты,
А палицу ещё богатырскую,
Давает, в‑третьиих, саблю‑ту вострую,
Давал он ей еще тут добра коня.
Доброго коня богатырского.
Как тут она сокрутилась, обладилась,
Обседлала коня богатырского,
Как отъезжала тут она на чисто поле,
Говорила‑то Михайлушке Потыку,
Как говорила там она ему в потай еще:
«Приди‑ко ты, Михайло, на чисто поле,
А дам я теби тут добра коня,
А дам я теби латы, кольчуги вси,
А палицу еще богатырскую,
А саблю ещё дам я ти вострую».
А отходил Михайло на чисто поле,
А приезжат Настасья‑то Окульевна
На тое, на то на чисто поле
А ко тому Михайлушке к Потыку,
А подават скоро ему тут добра коня,
Палицу свою богатырскую,
А латы‑ты, кольчуги богатырские,
А саблю‑ту ещё она вострую
Сокрутился тут Михайлушка богатырем.
Как тут эта Настасья Окульевна,
Бежала‑то она назад домой скорым‑скоро,
Приходит‑то ко родному брату‑то:
«Благодарим‑те тебя, братец мой родимыи!
А дал‑то ведь как ты мне добра коня,
А палицу ты мни богатырскую,
А саблю ты мне‑ка да вострую,
А съездила я ведь, прогуляласе,
Стала здрава я ведь нунчу, красна девушка».
Сама она подвыстала на печку тут.
Как едет молодой Михайло Потык сын Иванович
Как на тоем на том добром кони.
Увидала тая Марья – лебедь белая,
Как ино ту подъезжат Михайло сын Иванович
Ко тыи палате ко царскии,
Как говорит‑то Марья – лебедь белая:
«Прекрасныи ты царь Иван Окульевич!
Сгубила нас сестра твоя родная,
А та‑эта Настасья Окульевна!»
Как тут эта Настасья Окульевна,
Скоро она с печки опущалася.
Как тая‑эта Марья – лебедь белая
А налила питей опять сонныих,
А налила она тут, подходит‑то
А ко тому Михайлушке Потыку:
«Ах молодой Михайло Потык сын Иванович!
Теперь‑то нунчу, нунчу теперичку,
Не может‑то меженный день а жить‑то‑быть,
А жить‑то‑быть без красного без солнышка,
А так я без тебя, а молодой Михайло сын Иванович,
Не могу‑то я ведь жива быть,
Ни есть, ни пить, ни жива быть.
Как теперь твои уста нунь печальные,
Печальные уста да кручинные:
А выпей‑ко ты чару зелена вина
Со тыи тоски, со досадушки,
А со досады с той со великии».
А просит‑то она во слезах его,
А во тых во слезах во великиих.
Как тут‑то ведь Михайлушка Потык‑он
Занес‑то он праву руку за чару‑то,
Как тут эта Настасья Окульевна,
А толкнула она его под руку, ‑
Улетела тая чара далечохонько
Как тут молодой Михайло Потык сын Иванович
Наперед отсек‑то Марье буйну голову,
Потом отсек царю да прекрасному Ивану Окульеву.
А только‑то ведь им тут славы поют:
А придал‑то он им да горькую смерть.
Как скоро взял Настасью Окульевну,
А взял он ведь ю за себя замуж;
Пошли оны во церковь во Божию,
Как приняли оны тут златы венцы.
Придался тут Михайлушко на царство‑то,
А стал‑то тут Михайлушко царить‑то‑жить
А лучше‑то он старого да лучше прежнего.


Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1949, т. 1. №52.
Сказитель: Никифор Прохоров.

Песнь первая, о том, как Михайло Потык женился на Марье Белой Лебеди.
Раз у солнышка-князя, у Владимира, пированье было, почестной пир на всех князей да бояр, на всех могучих русских богатырей, да на молодых удалых поляниц. Красно солнышко идёт к вечеру, почестной пир идёт весело: все на том пиру наедалися, все пьяны напивалися, стали хвастать.

Тут Владимир-князь стал меж столов похаживать, правой ручкой стал помахивать, на богатырей стал службы намётывать: на первого богатыря — Илью Муромца, на второго богатыря — Добрыню Никитича, да на третьего богатыря — Михайлу Потыка сына Ивановича. Наливал он чары зелена вина, по ковшу давал мёда сладкого.

На старого казака Илью Муромца намётывал службу великую: съездить в горы Сорочинские, побить силу поганую от мала до велика, не оставить силы на семена. На молодого богатыря Добрыню Никитича намётывал службу другую: ехать за славное сине море, бить-коренить народы заморские, прибавлять земельки святорусской. А на третьего богатыря, душечку Михайла Потыка, намётывал службу третью: ехать в землю Подольскую, взять с царя Вахрамея даны-невыплаты за старые годы, за нынешние, за двенадцать лет с половиною.

Первый русский богатырь Илья Муромец вставал поутру ранёшенько, умывался он белёшенько, снаряжался хорошохонько. Седлал своего добра коня: клал он мягкие потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки — седло черкасское, подтягивал двенадцатью подпругами, да тринадцатой для крепости — чтоб в чистом поле добрый конь из-под седла не выскочил, добра молодца чтоб не выронил. Видели Илью на коня сядучи, да не видели его едучи — не дорожками поехал, не воротами, а через стену городовую, через самую башню наугольную, да к разъезду дорог, к кресту Леванидову.

Второй русский богатырь Добрыня Никитич вставал поутру ранёшенько, умывался он белёшенько, снаряжался хорошохонько. Седлал своего добра коня: клал он мягкие потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки — седло черкасское, подтягивал двенадцатью подпругами, да тринадцатой для крепости — чтоб в чистом поле добрый конь из-под седла не выскочил, добра молодца чтоб не выронил. Видели Добрыню на коня сядучи, да не видели его едучи — не дорожками поехал, не воротами, а через стену городовую, через самую башню наугольную, да к разъезду дорог, к кресту Леванидову.

Третий русский богатырь Михайло Потык Иванович вставал поутру ранёшенько, умывался он белёшенько, снаряжался хорошохонько. Седлал своего добра коня: клал он мягкие потнички, на потнички клал войлочки, на войлочки — седло черкасское, подтягивал двенадцатью подпругами, да тринадцатой для крепости — чтоб в чистом поле добрый конь из-под седла не выскочил, добра молодца чтоб не выронил. Видели Михайлу на коня сядучи, да не видели его едучи — не дорожками поехал, не воротами, а через стену городовую, через самую башню наугольную, да к разъезду дорог, к кресту Леванидову.

Встретились богатыри у креста Леванидова, крестами нательными поменялися, братьями крестовыми называлися, меж собой уговорились, чтоб если кто вперёд других вернётся, то раскинул бы шатёр белополотнянный, да братьев своих дожидался. Простились на том братья и поехали каждый в свою сторону.

Поехал Илья Муромец в горы Сорочинские, исполнил службу великую: побил силу поганую от мала до велика, не оставил силы на семена. Вернулся Илья к кресту Леванидову.

Поехал Добрыня Никитич за славное сине море, исполнил службу вторую: бил-коренил народы заморские, прибавлял земельки Русской. Вернулся Добрыня к кресту Леванидову.

Поехал Михайло Потык в землю Подольскую, да раздумался:

— Не честь-хвала мне богатырская ехать к царю Вахрамею усталому да голодному. Дай-ка я поем-попью.

Поставил Михайло шатёр белополотнянный, стал есть да пить, а потом и спать лёг.

А у царя Вахрамея была дочь любимая, Марья, Лебедь Белая. Выходила Марья на стену городовую, увидала в чистом поле бел шатёр виднеется. Пошла она к родному батюшке, царю Вахрамею, говорит ему таковы слова:

— Ай же ты, мой родимый батюшка! Дал ты мне прощенья-благословенья летать три года по тихим заводям белой лебедью, да теперь налеталась я, нагулялася. А позволь-ка мне теперь погулять в далёком чистом поле красной девушкой.

Отвечал ей царь Вахрамей Вахрамеевич:

— Ай же ты, моя любимая доченька! Была ты лебедушкой три года, а теперь ходи-гуляй красной девушкой, а потом я тебя и замуж отдам.

Давал ей батюшка нянек да мамок, да верных служанок. Как пошла Марья-девица в чисто поле скорым-скорёшенько, не могут за ней мамки-няньки угнаться. Говорила им Марья, Лебедь Белая:

— Ай же вы, мамки-нянюшки! Вы назад-то теперь воротитесь, не нагнать вам меня, красну девицу.

Мамки-няньки ей поклонились, да назад в терема воротились. Как Марья к белу шатру подошла, увидал её михайлов добрый конь, стал он ржать да копытом топтать, стала земля подрагивать. Михайло ото сна пробуждался, из шатра выскакивал, видит — стоит красна девушка. Захотел он её обнять да поцеловать, а она ему говорит:

— Ай же ты, удалой добрый молодец! Не знаю я тебя по имени, не знаю какого ты роду, какого племени, царь ли ты, царевич, король ли, королевич. А знаю, что ты могучий русский богатырь. Не целуй ты меня, добрый молодец. Я ведь роду поганого, роду некрещёного. Ты отвези меня в Киев-град, приведи меня в веру крещёную, тогда примем мы с тобой венцы, будем с тобой жить да быть, детей заводить.

Михайло тут коня быстренько седлал, повёз Марью, Лебедь Белую в Киев-град. Привёз он её в Киев-град, повёл в церковь соборную, привёл в веру православную. Приняли они золотые венцы, да положили они себе заповедь великую: «Если кто первый умрёт, то и другому лечь в гроб с телом мёртвым на три месяца».

Заводили они пир на весь мир, говорил Михайле князь Владимир Красно Солнышко:

— Чем тебя, могучий богатырь пожаловать? Города ли тебе дать с пригородками, сёла ли дать с присёлками?

Отвечает ему Михайло Потык сын Иванович:

— Не надо мне городов с пригородками, не надо сёл с присёлками, а дай ты мне волю пить в кабаках киевских безденежно, где кружкою, где полкружкою, где полведром, а где и целым ведром.

Стал Михайло пить в кабаках зелено вино безденежно, где кружкой, где полкружкою, где полведром, а где и целым ведром.

Песнь вторая, о том, как Михайло Потык выиграл в шашки царство Бухарское.
В ту пору приехали в Киев богатыри российские Илья Муромец да Добрыня Никитич. Завёл Владимир пированье-почестной пир, приглашал на тот пир всех князей-бояр, всех удалых добрых молодцев. Говорил на пиру Илья Муромец:
— Сослужил я службу великую: ездил в горы Сорочинские, побил всю силу поганую, не оставил силы на семена.
Говорил богатырь Добрыня Никитич:
— И я сослужил службу великую: ездил за славное сине море, бил-корил народы дальние, прибавил земельки Русской.
Говорил тогда Михайло Потык:
— А я ездил в землю Подольскую, в царство царя Вахрамея, взял я с Вахрамея дани-невыплаты за старые годы, за нынешние, за двенадцать лет с половиною. Да привёз я девицу-красавицу, королевну Подольскую Марью Лебедь Белую. А как вёз я дани Подольские телегами глубокими, у тех телег оси подломилися, дани все на земле осталися. Делал я бочки дубовые, в тех бочках золотую казну спускал в погреба глубокие.
Говорил ему на то Владимир:
— Едут к нам послы заморские, послы грозные от царя Бухаря, просят дани-выходы за двенадцать лет. Ты возьми, Михайло, дани Подольские, отвези-ка царю Бухарю за море.
Подумал тут Михайло думу крепкую — как ему отдать дани-выплаты. Говорил Михайло таковы слова:
— Ай же ты, Владимир, князь стольно-киевский! Ты садись-ка на ременчат стул, пиши Бухарю ярлыки скорописчатые, что отправлены-де дани с Михайлой Потыком.
Садился Михайло на добра коня, брал ярлыки скорописчаты, поскакал за далёкое сине море, в царство Бухарское.
Приезжал Михайло к царю Бухарю в царство заморское, подаёт ему ярлыки скорописчатые. Царь Бухарь тут обрадовался:
— Ай же ты, удалой могучий богатырь, где же дани-выплаты остались?
Отвечает ему Михайло Потык:
— Вёз я тебе, царь Бухарь, дани телегами глубокими, да оси тележные поломалися, мужики мои их чинить в поле осталися. Давай пока отдохнём, позабавимся.
Спрашивает его царь Бухарь:
— Чем же у вас на Руси забавляются?
Отвечает ему Михайло Потык:
— Играют у нас на Руси в шашечки дубовые, да ставят их на дощечки кленовые.
Доставал тут царь Бухарь дощечки кленовые, доставал шашечки дубовые, стали они с Михайлой играть. Ставил Михайло на первый кон своего добра коня, да свою буйну голову, а царь Бухарь ставил русские дани-выходы за двенадцать лет. Проиграл Михайло первый кон, проиграл коня своего доброго, да свою буйну голову.
Стали играть они во второй раз. Ставил Михайло свою Марью, Лебедь Белую, да родную свою матушку, а царь Бухарь ставил михайлину буйную голову, да добра коня, да дани-выходы русские. Стали играть они в шашки дубовые, выиграл Михайло Потык сын Иванович. Выиграл он свою буйну голову, да добра коня, да дани-выходы за двенадцать лет.
Стали они играть в третий раз. Ставил Михайло Потык на дощечку кленовую свою буйну голову, да добра коня, да дани-выходы за двенадцать лет, а царь Бухарь ставил полцарства заморского. Стали играть они, выиграл Михайло полцарства заморского.
Рассердился тут царь Бухарь, стали играть они в четвёртый раз. Поставил царь Бухарь все царство бухарское заморское, а Михайло поставил полцарства. И выиграл Михайло все царство заморское.
Стали играть они в пятый раз. Ставит царь Бухарь на кон свою буйну голову. Тут дверь настежь отворяется, да входит в неё с налёту Добрыня Никитич, к Михайле бросается:
— Ай же ты, крёстный братец мой, Михайло Иванович! Играешь ты тут в шашечки дубовые на дощечках кленовых, а невзгодушки над собой не ведаешь! А твоя-то Марья, Лебедь Белая, королевна Подольская, жена ненаглядная — померла!
Михайло Потык сын Иванович вскочил тут на резвы ноженьки, схватил он дощечки кленовые с теми шашками дубовыми, кинул их об кирпичен пол, разлетелись дощечки на щепы мелкие. Взмолился тут царь Бухарь:
— Ай-ай-ай, удалой добрый молодец! Ты оставь меня, царя, живым-нетронутым, ты бери всё мое царство Бухарское!
Говорил тогда Михайло Добрыне Никитичу:
— Ай же братец мой крёстный, Добрыня Никитинец! Получай-ка с царя Бухаря всё его царство заморское, оставь его тут посадником, недосуг мне теперь с ним разделываться. Есть мне дело нынче в Киеве, дело срочное, неотложное.

Песнь третья, о том, как Михайло спас Марью, Лебедь Белую, из гроба-погреба.
Померла королевна Марья Лебедь Белая, молодая жена Михайлы Потыка. Приехал в Киев Михайло из царства Бухарского, видит — надо исполнять заповедь великую. Велел он копать погреб глубокий, да сделать велел клеть-колоду белодубовую, чтоб можно в ней было двоим лёжа лежать, и сидя сидеть, и стоя стоять. Клал он туда запасы великие: свечи клал да ладаны, да хлеба с водой на три месяца. Ходил Михайло по кузницам, велел выковать клещи железные да три прута: один прут оловянный, другой медный, а третий железный.
Опустили в колоду весь запас и тело мёртвое, и сам Михайло в колоду сошёл. Засыпали тот погреб песками сыпучими.
Прожил Михайло в колоде сутки, а как пошли вторые сутки, приползла в погреб змея подколодная, проточила колоду белодубову и стала сосать тело мёртвое. Тут Михайло схватил ту змею клещами железными, да стал сечь её прутьями. Сёк прутом оловянным, сёк медным, а как стал железным сечь, взмолилась змея подколодная:
— Ай же ты, Михайло Потык, сын Иванович! Не губи ты меня, змею подколодную. Коль отпустишь меня по добру, по здорову, принесу тебе живой воды, оживишь ты свою королевну, подолянку Марью, Лебедь Белую.
Отвечал ей Михйло Потык сын Иванович:
— Ой же ты, змея подколодная, змея ты лукавая! Ты оставь-ка мне змеёныша в залог.
Оставила ему змея змеёныша в залог, порубил его Михайло на мелкие кусочки. Уползла змея подколодная, да вернулась с живой водой. Складывал Михайло змеёныша в одно место, брызнул на него живой водой, срослись кусочки мелкие, уполз змеёныш в нору глубокую. Брызнул тогда Михайло живой водой на Марью — она от того вздрогнула. Брызнул Михайло другой раз — зашевелилась Марья. А третий раз брызнул Михайло живой водой — открыла глаза Марья, Лебедь Белая, да говорит:
— Ух, долго ж спала я нынче.
А Михайло ей отвечает:
— Кабы не я, спала бы ты целый век.
Закричал тут Михайло во всю голову, во всю мочь богатырскую. А в Киеве-то наверху все князья да бояре, да могучие русские богатыри от обедни идут. Услыхали бояре михайлин крик, говорят меж собою:
— Что за чудо чудное? Что за диво дивное? Не мёртвые ли из земли кричат?
Говорил тут старый казак Илья Муромец:
— То не мёртвые из земли кричат, то братец наш крестовый Михайло Потык сын Иванович. Душно ему стало в матушке сырой земле с телом мёртвым, вот и кричит он громким голосом. Берите-ка вы заступы железные, разгребайте пески жёлтые, рубите клеть-колоду белодубову.
Брали богатыри заступы железные, разгребали пески жёлтые, рубили-раскрывали колоду белодубову. Выходит оттуда душечка Михайло Потык сын Иванович, да молодую жену за рукав ведёт.

Автор: GFDSA135 1.10.2014, 10:12



Песнь четвёртая, о том как Михайло Потык отвадил женихов Марьи Белой Лебеди.
Тут про богатырскую жену, королевну Подольскую Марью, Лебедь Белую слава пошла по всем землям, по всем ордам, что нет нигде такой красавицы нигде, ни под каким красным солнышком.
Наехало тут на эту славу богатырскую сорок царей-царевичей, сорок королей-королевичей. Встали они у гор Сорочинских, шлют Владимиру в Киев ярлыки скорописчатые: «Отдавай, мол, Владимир, богатырскую жену-красавицу. А не отдашь без бою, без драки — весь Киев-град повырубим».
Приходит Владимир к Михайле, говорит таковы слова:
— Ай же ты, душечка Михайло Потык Иванович! Ради одной бабы не погибать же целому царству. Отдай ты им свою молодую жену без бою, без драки.
Отвечал ему Михайло:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Кабы была у тебя жена, ты бы её и отдал, а я своей жены не отдам!
Наряжался Михайло в платье женское, сложил на добра коня латы кольчужные, меч-кладенец и саблю острую и выходил в горы Сорочинские. Оставил он коня под дубом, а с собой взял тугой лук. Пошёл он в те луга зелёные, на травы на шёлковые, где стояли сорок царей-царевичей, да сорок королей-королевичей, говорил им таковы слова:
— Здравствуйте, сорок царей-царевичей, сорок королей-королевичей! За кого из вас мне замуж идти? Будет у вас за меня много драки-кровопролития напрасного. Дайте-ка мне стрелочку калёную, стрельну я ту стрелку в чисто поле. Который из вас первый ту стрелку найдёт да мне принесёт, за того и замуж пойду.
Стрельнул Михайло стрелочку в чисто поле, женихи по полю разбежалися, а Михайло вернулся к своему добру коню, надел латы богатырские, да стал по чисту полю поезживать, женихам головушки отвёртывать. Отвертел им все головушки, а сколько с ними силы было — всю ту силу перебил, не оставил силы на семена.

Песнь пятая, о том, как Марья, Лебедь Белая, изменила Михайле Потыку.
Разогнал-разорил Михайло Потык сорок царей-царевичей, сорок королей-королевичей, а пробыл он в чистом поле не много, не мало — три месяца. Вернулся он в стольный Киев-град, стал отдыхать-прохлаждаться, по кабакам ходить, пить зелено вино безденежно — где кружкой, где полкружкой, где полведром, а где и целым ведром.
Гуляет Михайло, прохлаждается, над собой невзгодушки не ведает. А приезжает тут в Киев-град прекрасный царь земли Сарацинской Иван Окулович. Стал Иван Окулович Марью сватать-подговаривать:
— Ай же ты, молодая богатырская жена Марья, Лебедь Белая! Пойди-ка ты замуж за меня, за царя Ивана Окульевича. Коли пойдешь за меня, будешь слыть царицею, а за Михайлой будешь слыть портомойницей.
Марья, Лебедь Белая, тут подумала:
— На что мне слыть портомойницей? Лучше бы мне слыть царицею.
Собралась Марья, да пошла за царя Ивана Окуловича, уехала в его землю Сарацинскую.
Тут Михайло Потык с гулянья возвращается, видит — не встречает его богатырская молодая жена Марья, Лебедь Белая. Говорит Михайло:
— Где же моя богатырская молодая жена?
Отвечают ему братья названные, Илья Муромец и Добрыня Никитинец:
— Слышали мы от князя Владимира, уехала твоя молодая жена с царём Иваном Окуловичем.
Говорит им Михайло Потык:
— Ай же вы братья мои крёстные! Поедемте за нею в погоню.
Отвечают ему братья крёстные:
— Не честь-хвала нам молодецкая ездить за чужой женой в погоню. Поезжай-ка ты сам. Догонишь их в чистом поле, отсеки ты царю буйну головушку, верни себе молодую жену богатырскую.
Брал Михайло латы богатырские, брал меч-кладенец да палицу булатную, садился на добра коня и поехал за царём вдогонку. Как ехал он в чистом поле, услыхала Марья, Лебедь Белая конский топот, наливала три чары зелена вина, пошла ему навстречу. Говорит Марья Михайле Потыку:
— Ай же ты, Михайло Потык сын Иванович! Меня силой увёз царь Иван Окулович, ты выпей-ка чару зелена вина с тоски-досады.
Выпил Михайло чару, а по другой душа горит. Выпил он чару другую, да третью, напился допьяна, пал на матушку сыру землю и уснул. Говорит Марья царю Ивану таковы слова:
— Прекрасный ты царь Иван Окулович! Отсеки Михайле головушку.
Отвечает ей Иван Окулович:
— Не честь хвала мне молодецкая бить сонного. Проспится, протрезвится он, буду бить его силою-войском великим, будет мне честь-хвала.
Марья, Лебедь Белая, приказала слугам вырыть яму глубокую, да нести Михайлу в ту яму, да зарыть его песками жёлтыми. Поехала она с царём Иваном Окуловичем дальше в землю Сарацинскую, а Михайло остался в земле лежать.
А был у Михайлы добрый конь. Побежал тот конь в славный Киев-град, стал он бегать по Киеву, стал копытом землю бить. Увидали то братья крестовые, молодой Добрыня Никитинец, да старый казак Илья Муромец, да подумали:
— А жив ли наш братец названный душечка Михайло Потык?
Садились они на добрых коней, поехали за конём михайлиным. Привел их конь к той яме, где Михайло лежал, раскопали они пески жёлтые, вынули Михайлу сына Ивановича. Проснулся тут Михайло, протрезвился, говорит таковы слова:
— Ай же вы мои братья крестовые! Где же моя молодая жена Марья, Лебедь Белая?
Отвечали ему Илья с Добрыней:
— Жена твоя нынче с царём Иваном Окуловичем ушла.
Просит их Михайло Потык:
— Ай же братья мои названные! Поедемте со мною в погоню.
Отвечают ему Илья с Добрыней:
— Не честь-хвала нам молодецкая за чужой женой в погоню ехать. Езжай-ка ты один, застанешь их в чистом поле, отсечёшь царю буйну голову, а Марью назад вернёшь.
Поехали богатыри обратно в Киев, а Михайло отправился опять за Марьей в погоню. Догнал он её у гор Сорочинских. Услыхала Марья, Лебедь Белая, конский топот, говорила царю Ивану Окуловичу:
— Не отсёк ты Михайле буйну голову. Теперь он отсечёт тебе головушку.
Налила опять три чары зелена вина, пошла Михайле навстречу. Говорила ему таковы слова:
— Ай же ты, молодой Михайло Потык сын Иванович! Как не может светлый день без красна солнышка, так не могу я без тебя, Михайлы Потыка. Не могу ни есть, ни пить, ни жива быть. Ты выпей с горя-кручинушки чару зелена вина.
Выпил Михайло чару, по другой душа горит. Выпил другую, третью взял. А третью выпил, пьян стал, повалился на сыру землю и уснул.
Говорит тут Марья, Лебедь Белая, Ивану Окуловичу:
— Ай же ты прекрасный царь Иван Окулович! Отсеки ты Михайле буйну голову!
Говорит ей Иван Окулович:
— Сонного бить — что мёртвого. Пусть-ка он проспится, протрезвится, буду тогда я бить его войском, буду бить силой великою.
А Марья ему:
— Прибьёт ведь он силу твою великую.
Иван Окулович на то не соглашался, поехал он дальше в царство своё Сарацинское. А Марья, Лебедь Белая, брала Михайлушку Потыка, бросала через левое плечо, говорила таковы слова:
— Где был удалой добрый молодец, там стань горюч белый камешек. Пролежи ты, камешек, на земле три года, а через три года уйди в сыру землю.
И поехала за Иваном Окуловичем.

Прошло времечко тут немалое, старый казак Илья Муромец да молодой Добрыня Никитич призадумались:
— Где же братец наш названный, душечка Михайло Потык? Надо ехать искать его.
Обували они лапти липовые, наряжались в платье простое дорожное, да пошли странничками, каликами перехожими, искать своего братца крёстного Михайлу Потыка, сына Ивановича.
Приходят они к разъезду дорог, к горам Сорочинским, к бел горюч камешку, а с другой стороны идёт седой старик, калика старая. Говорит им калика старая седатая:
— Здравствуйте, удалы добры молодцы Илья Муромец с Добрыней Никитичем! Куда вы, богатыри, направляетесь?
Илья с Добрыней видят: калика старая их знает, а они его — нет. Отвечают ему:
— Здравствуй, дедушка. Идём мы в землю Сарацинскую, искать крёстного братца Михайлу Потыка. А ты куда идешь?
Отвечал им калика старая:
— И я иду искать Михайлу Потыка. Возьмите меня в товарищи.
Пошли богатыри с каликой в царство Сарацынское. Пришли они к терему царскому, к царю Ивану Окуловичу, да к Марье Вахрамеевне, встали под окнами да стали кричать по-каличьи:
— Ай же ты прекрасный царь Иван Окулович! Ай же Марья, Лебедь Белая! Дайте милостыни каликам перехожим.
От того крику каличьего маковки на теремах зашаталися, хрустальные окошечки повалилися. Выглядывала Марья Лебедь Белая на крыльцо, говорила царю Ивану Окуловичу:
— То не калики перехожие, то русские могучие богатыри Илья Муромец с Добрыней Никитичем. А третью калику не знаю я, то старик неведомый.
Заводила она калик в палату царскую, кормила их досыта, поила допьяна. Спрашивали её богатыри:
— Не видала ли ты Михайлу Потыка?
Отвечала им Марья:
— Не видала я душечку Михайлу Потыка. Тяжелёхонько по нём я плачу, каждый день его вспоминаю.
Одарила она богатырей златом-серебром да скатным жемчугом, да отправились богатыри в дорогу обратную, ничего не узнав про братца крёстного.
Приходят они к бел горюч камешку, говорит им тогда калика старая:
— Вам тут, добры молодцы, идти надо в свою сторону, а мне в свою. Давайте добро делить.
Разделил он злато-серебро на четыре части. Спрашивают его русские богатыри:
— Что же ты, калика старая, на четыре части делишь подарки царские? Для кого четвёртая часточка?
Отвечает им калика старая:
— Кто подымет бел горюч камушек, да бросит через левое плечо, тому четвёртая часть и достанется.
Взялся Добрыня Никитич за бел горюч камушек, поднял до колен, да сам по колена в землю ушёл. Не смог кинуть через левое плечо. Взялся Илья Муромец за бел горюч камушек, поднял его до пояса, да сам по пояс в землю ушёл. Подошёл тогда к камушку старичок, говорил:
— Где был бел горюч камушек, стань теперь добрый молодец.
Камушек-то он одной ручкой подхватывал, да кидал через левое плечо, и стал у него за спиной добрый молодец, душечка Михайло Потык. Говорил тогда калика старая Михайле:
— Ай же Михайло Потык сын Иванович! Как вернёшься ты в стольный Киев, поставь ты две церкви соборные. Одну церковь Спасителю, а вторую пресвятой Богородице, да Миколе Святителю. Упросила меня матушка Пресвятая Богородица сходить ради тебя на сыру землю, спасти тебя от смерти напрасной, от смерти волшебной.
Простился Микола Святитель с богатырями и пошёл в свою сторону. Говорят богатыри Михайле Потыку:
— Ай же ты, братец наш названный, Михайло Потык сын Иванович! Поедем-ка с нами в свою сторону, ко городу ко Киеву, к ласковому князю Владимиру!
Отвечал им Михайло:
— Ай же вы братья мои крестовые! Надо мне сходить в землю Сарацинскую, к царю Ивану Окульевичу. Угнал он моего добра коня, увёз Марью, Лебедь Белую, жену богатырскую.
Говорят ему тогда Илья с Добрыней:
— Ай же ты братец наш называнный! Не жена она тебе, а волшебница. Доконает она твою буйну голову, получишь ты от неё смерть напрасную.
Не послушался их Михайло, поехал к царю Ивану Окуловичу. А Илья с Добрыней взяли царские подарки и поехали в Киев.

Переоделся Михайло каликой перехожей, а оружье и латы богатырские закопал в чистом поле. Приходил к царю на широкий двор, кричал по-каличьему, во всю мочь богатырскую:
— Ой вы, царь с царицею Сарацинские! Несите вы милостыню мне, калике перехожей!
От того крика маковки на теремах зашатались, окошки хрустальные покосились, а Марья, Лебедь Белая, говорит Ивану Окуловичу:
— То не калика перехожая, а русский богатырь Михайло Потык. Не отсёк ты ему голову, а теперь он опять живой стал.
Выходила она ему навстречу, выносила чару зелена вина, плакала:
— Ай же ты Михайло Потык сын Иванович! Силой увёз меня царь Иван Окулович. Как ясный день не может без солнышка, так я не могу без тебя, душечка. Кручинюсь я, печалюсь — выпей, Михайлушко, с горя чарочку зелена вина.
Как выпил Михайло чару, да другую, да третью, напился он допьяна, пал на сыру землю, уснул замертво. Говорит Марья Ивану Окуловичу:
— Отсеки ты ему буйну голову.
Отвечает ей царь Иван Окулович:
— Не честь-хвала мне бить сонного. Сонного бить — что мёртвого. Проспиться он, протрезвится, буду тогда его бить силой великою, а как побью, пойдёт обо мне слава по всему царству.
Схватила тогда Марья Михайлу под руки, да потащила на стену городовую. Распяла она его на стене четырьмя гвоздями железными за руки да за ноги, а пятого гвоздя, сердечного, не хватило ей. Побежала Марья, Лебедь Белая, в кузницу за пятым гвоздём.
А у царя Ивана Окуловича была родная сестрица Настасья Окуловна. Пошла она погулять по городу, видит — висит на стене богатырь. Сжалилась она над богатырём, гвозди ему выдернула, отнесла его в палаты тайные, а на место его прибила мёртвого татарина. А Марья, Лебедь Белая, с пятым гвоздём прибежала, не посмотрела на стену, да забила гвоздь в мёртвого татарина.
Поила Настасья Михайлу целебными травами, излечила его за три дня. Говорил ей тогда Михайло Потык:
— Ай Настасья, молодая королевична! Нужно мне коня богатырского, да саблю острую, да латы кольчужные.
Настасья пошла к Ивану Окуловичу, говорила ему таковы слова:
— Ай же братец мой родимый, царь Иван Окулович! Захотелось мне в чистом поле поездить, проветриться. Дай-ты мне добра коня да сбрую конскую.
Отвечал ей Иван Окулович:
— Пойди на конюшни стоялые, выбери себе добра коня по разуму.
Выбирала Настасья коня богатырского, уздала, да приводила на широкий двор. Михайло Потык надевал платье женское, выходил на двор, садился на коня, да скакал в чисто поле. Откопал он свои латы кольчужные, меч-кладенец да саблю острую, поехал назад в терема царские.
Увидала его Марья, Лебедь Белая, выбегала навстречу с чарой зелена вина, говорила слова жалостливые:
— Ай молодой Михайло Иванович! Не могу я без тебя жить, как ясный день без солнышка. Запечалилась я, закручинилась, по тебе, душечке, соскучилась. Выпей-ка ты с горюшка зелена вина.
Только протянул Михайло руку к чаре, выбежала тут на крыльцо Настасья Окуловна, толкнула его под руку. Улетела чара та далёконько, расплескалось зелено вино. Брал тогда Михайло саблю острую, рубил Марье буйну голову. Рассердился тут Михайло Потык сын Иванович:
— Разнесу я землю Сарацинскую, отсеку голову царю Ивану Окуловичу!
Стала его Настасья упрашивать:
— Не руби ты голову братцу милому, не разоряй царства его Сарацинского.
Укротил Михайло своё сердце богатырское, послушался Настасью-королевичну. Брал он её от царя Сарацинского, отвёз в стольный Киев-град к ласковому князю Владимиру. Привёл её в веру крещёную, принял с ней золотые венцы, стали они жить-поживать, добро наживать.
Построил Михайло в Киеве две церкви соборные. Одну церковь Христу Спасителю, а вторую — матушке Пресвятой Богородице да Миколе Святителю.
Вот так про Михайлу Потыка сына Ивановича рассказывают, синему морю на тишину, добрым людям на послушанье.

Автор: GFDSA135 1.10.2014, 11:50



Михайло Иванович (Поток или Потык) — богатырь из числа второстепенных; известен лишь в северно-русских былинах как красавец и змееборец. На охоте он встречает лебедя, который превращается в девушку — Авдотью Лебедь Белую, Лиховидевну. Он женится на ней и оба дают зарок: если кто раньше умрёт, то оставшемуся в живых быть похороненным вместе с умершим, в одной могиле.

Умирает Авдотья. Потока вместе с её трупом спускают в могилу, на коне, в полном вооружении и с запасом пищи. В могилу является змей. Поток убивает его и кровью убитого оживляет жену. После смерти Потока его жену опускают с ним в могилу.

По другим былинам, жена опоила Потока и обратила в камень, а сама сбежала с царём Кощеем. Товарищи (Илья, Алёша и др.) спасают Потока и мстят за него, убив Кощея и четвертовав конями неверную Лебедь Белую.

На сказочный характер былин о Потоке указано было не раз Буслаевым, О. Миллером, Веселовским, Всев. Миллером и Халанским с приведением многих параллелей из сказок почти всех европейских народов.

Оборотничество Лебеди Белой — черта, коренящаяся в области языческих воззрений и, наряду с опусканием Потока живьём в могилу, отклик давно прошедшего времени. Воскрешение, а равно и исцеление с помощью змеиной и вообще чьей-либо крови — мотив очень развитый в средневековой легендарной литературе.

Имя Потока одни (например: Веселовский) пытались объяснить влиянием или заимствованием из болгарской житийной литературы (Михаил из Потуки — святой воин из ХІ века, в фольклоре боровшийся с драконом), другие (проф. П. В. Владимиров) сопоставляют его с древнерусским именем «Пътка» — птица. В общем, вся былина о Потоке имеет гораздо большее сходство с западноевропейскими, чем с азиатскими сказками, хотя в ней не лишены интереса некоторые совпадения наших былин о Потоке с эпизодами поэмы о Гессер Хане, монгольском богатыре.

Также в качестве примера стоит привести наличие на Западной Украине речки под названием Поток, вотчины известных магнатов Потоцких (из Потока?). Т.е. возможно описывается богатырь Михайло из Потока.

Автор: GFDSA135 1.10.2014, 15:50



Новгородские былины.
Вне общей циклизации вокруг князя Владимира остались лишь былины новгородского цикла, на что были глубокие причины как в самой истории вечевой республики — так и в том, что русичи новгородские произошли от балтийской ветви поморских славян (венедов). По-видимому, именно в их мифологию уходят истоки былин о Садко (жена из «того мира», магическое умение играть на гуслях и пр. — свидетельства о глубокой древности сюжета). В Новгороде Великом былина подверглась существенной переработке, почти что создалась заново. Были найдены чрезвычайной яркости образные детали, воспроизводящие величие вечевой торговой республики, хотя бы та, что разбогатевший Садко пробует скупить все товары новгородские, но скупить не может. Назавтра же торговые ряды вновь заполняются грудами товаров, привезенных со всего света: «А со всего света товары мне не выкупити! — решает герой. — Пусть же буду не я богат, Садко, гость торговый, а богаче меня Господин Великий Новгород!».
Все это: и неумеренная похвальба, и роскошные палаты бывшего гусляра Садко, и этот грандиозный спор — также воспроизводятся средствами эпического преувеличения, т. е. стиль эпоса не меняется, невзирая на отсутствие в данном случае воинской героики.
Былину о Василии Буслаеве (точнее, две, как и о Садко) исследователи обычно относят к XIV—XV вв., ко времени ушкуйных походов, что ни в коей мере не соотносится с данными сюжета. Легендарный Васька Буслаев, попавший даже в летопись со званием посадника новгородского, по тем же преданиям, жил задолго до татарского нашествия, и собрался он, по былине, совсем не в ушкуйный поход, а на Иордан, присовокупивши при этом: «Смолоду много бито, граблено, под старость надо душа спасать!» А хождения в Святую Землю, неоднократно предпринимавшиеся новгородцами, падают на те же домонгольские XI—XII вв. То есть сложение сюжета произошло в те же «киевские» сроки, что и обработка былин о богатырях Владимирова круга.
Новгород Великий основан в начале VIII столетия и возник как союз трех племен: Словен, продвинувшихся с юга, от дунайской границы (они и возглавили союз, принеся с собою племенное имя «русь» на север); кривичей и славян поморских — эти двигались с Запада, теснимые немцами; и местного чудского племени. Каждое племя создало свой центр, образовавший городской «конец»: Славна — на правом берегу Волхова, где была княжеская резиденция и городской торг; Прусский, или Людин, конец — на левом, где позднее возник Детинец с храмом святой Софии; и Неревский (Чудской) конец — тоже на левом берегу, ниже по течению Волхова (позднее выделились еще два конца: Загородье и Плотники).

Такое происхождение города предопределило затяжную кончанскую борьбу, причем Славна чаще опиралась на «низовских» князей, «Пруссы» — на литовских. И хотя население с течением времени полностью перемешалось, рознь городских концов раздирала Новгородскую республику до самого конца ее существования. По изустной легенде, свергнутый Перун, проплывая по Волхову, бросил на мост свой посох, завещав новгородцам вечно драться тут друг с другом. Во время городских смут обычно собирались два вечевых схода по ту и эту сторону Волхова и дрались или «стояли в оружии» на Волховском мосту.
Освоение новгородцами Севера и Приуралья осуществлялось в основном отдельными дружинами «охочих молодцов», которых тот или иной удачливый предводитель (чаще всего из бояр) набирал по «приговору» веча, а то и сам по себе, «без слова новгородского». Ватаги эти захватывали новые земли, собирали дань, промышляли зверя, основывали укрепленные городки, торговали. Сбор подобной дружины «охочих молодцов» ярко показан в былине о Ваське Буслаеве, где перечислялись, по-видимому, основные эпические герои Великого Новгорода, «вольница новгородская». (Перечень этот, к сожалению, был уже позабыт сказителями.)
Былина о Буслаеве выразительна в том отношении, что на место обычного во всяком эпосе воинского героизма, поединков с внешними врагами, отбивания вражеских ратей и увода красавиц ставит внутренние социальные конфликты вечевой республики, сконцентрированные здесь — по законам былинного жанра — за много веков. Тут и сбор дружин из «охочих молодцов», и бои на мосту Волховском, и «матерые вдовы» — владелицы крупных имуществ (фигура Марфы Борецкой симптоматична именно для Новгорода). Собственно спору двух подобных владетельных боярынь посвящена и третья новгородская былина — «Хотен Блудович».
Василий Буслаев во всей своей бесшабашной и удалой натуре в этом задоре, когда он крушит противников на Волховском мосту, когда вдруг произносит покаянно: «Смолоду много бито, граблено, под старость надо душа спасать»; в последующей богатырской поездке — хождении в Иерусалим, в озорном поведении на Иордане, в последнем своем споре с мертвой головой, спором-гибели (камень, через который скачет Василий — вероятный выход в загробное царство, т. е. конец, уничтожение, подстерегающее в свой час и самого сильного из сильных), — во всем этом Буслаев выработался в такого истинно русского героя, как бы завещанного грядущему (не его ли черты сказались в землепроходцах, покорителях Сибири, вождях казацких походов и восстаний?), что и поныне облик, образ и судьба его волнуют едва ли не более, чем образы древних эпических воинов, не исключая и самого Илью Муромца.

Автор: GFDSA135 2.10.2014, 16:26



Былина, о том, как русские богатыри победили в Царьграде татарских богатырей и привезли в Киев Идола Скоропеевича.

Вот имена главных богатырей на Заставе богатырской: атаман у них — древний богатырь библейский Самсон Самойлович, богатырь честный да праведный — старый казак Илья Муромец, богатырь вежливый да учёный — Добрыня Никитич, богатырь хитрый да вспыльчивый — Алёша Попович.
А другие богатыри киевские: Михайло Потык сын Иванович, да Хотен Блудович, да Иван Годинович, да молодой Михайло Данилович, да пьяница Василий Игнатьевич.
Кроме тех — богатыри заезжие: галичский богатырь Дюк Степанович, да черниговский богатырь Ставр Годинович, да залесский богатырь Михайло Петрович Казарин.
Да были ещё с ними богатырши, поляницы удалые, дочери Микулы Селяниновича: добрынина жена Настасья Микулична, да ставрова жена Василиса Микулична.
Всего двенадцать сильных могучих богатырей и две поляницы удалые.
Жили богатыри на Заставе, горя не знали, ни один татарин на Русь и сунуться не смел. Решили богатыри съездить в стольный Киев-град, проведать князя Владимира с княгинею. Приехали они в Киев, заезжали на княжий двор, сходили с добрых коней, шли в палаты белокаменные. Святым образам они молились, на все стороны кланялись, всем князьям да боярам, князю с княгиней в особинку. Говорил им тут Владимир таковы слова:
— Ай же вы, сильные могучие богатыри! Вы бы лучше из Киева не отлучались, в чисто поле бы не разъезжались. Сторожили бы вы лучше мою княжескую вотчину, весь стольный Киев-град.
Показалось таково слово богатырям за досаду великую, говорят они князю Владимиру:
— Ай же ты, Владимир-князь! Не сторожа мы городу Киеву, не сторожа твоей вотчине.
Говорил им тогда Владимир таково слово:
— Ай же вы, богатыри гордые! Шлёт мне ярлыки царь Константин Царьградский: захватили его татары, полонили всю землю царьградскую, главный у них теперь татарин Идол Скоропеевич, а царь Константин ему прислуживает. Собираются тридцать татарских богатырей на Киев идти, да весь Киев сгубить. Вы остались бы нынче в Киеве, защитили бы от татар князя с княгинею.
Отвечали Владимиру богатыри:
— Ай же ты, неразумный Владимир-князь! Не честь-хвала богатырская взаперти сидеть, да за стенами городскими прятаться. Поедем мы в чисто поле, про татар прямые вести проведаем, пересчитаем силу татарскую.
Выходили богатыри на широкий двор, садились на добрых коней, ехали по широкой улице. Выехали из Киева на широко раздольице, направились богатыри в сторону царьградскую. Едут двенадцать богатырей чистым полем, путём-дорожкой, а навстречу им двенадцать калик перехожих. Спрашивает их Добрыня Никитич:
— Ай же вы калики перехожие, святые странники! Вы откуда идёте, куда путь держите? Как вас звать-величать?
Отвечает им атаман каличий:
— Ай же вы, сильные могучие богатыри! Зовут меня атаман Никита Романович, родом я Карачаевец! Идём мы из Царьграда, несём мы в Киев вести прямые: стоят в Царьграде тридцать богатырей татарских и атаман их Идол Скоропеевич, а царь Константин им прислуживает. Хотят те богатыри на Русь идти, хотят Киев разорить, князя с княгиней полонить.
Говорит тут Илья Муромец:
— Ай же вы, братья крестовые, могучие русские богатыри! Не сходить ли нам до Царьграда златоглавого, не посчитать ли силу татарскую, не померяться ли удалью с богатырями татарскими, не освободить ли царя христианского?
Решили богатыри ехать в Царьград, да не хотели они татарам открываться раньше времени. Поменялись платьем с каликами перехожими: дали им своё платье нарядное, а себе взяли их платье дорожное. Оставили богатыри коней своих да все доспехи богатырские в Понизовье на Смугре-реке, а взяли с собой только по палице булатной, да спрятали те палицы под одежду каличью.
А между собой богатыри решили, чтоб всё в Царьграде выведывать, а с татарами не спорить, терпеть насмешки басурманские.
Как пришли богатыри в Царьград, заходили на царёв двор, становились в круг, стали просить милостыню громким голосом. Услыхал то царь Константин, говорит Идолу Скоропеевичу:
— Вели позвать калик в палаты белокаменные. По речам слыхать, они из земли Русской, проведаем у них о вестях из Киева.
Позвал Идол калик в палаты белокаменные, стал их выспрашивать:
— Вы скажите, калики, какой земли вы, какого племени?
Отвечали ему богатыри:
— Мы калики земли Русской, из славного города Киева, от ласкового князя Владимира.
Спрашивает их Идол Скоропеевич:
— Расскажите-ка, калики земли Русской, про киевских богатырей.
Отвечает Илья Муромец:
— В Киеве-то двенадцать сильных могучих богатырей, да две поляницы удалые.
Спрашивает его Идол-богатырь:
— А каков из себя старый казак Илья Муромец? Какого росту он, да как выглядит?
Отвечает ему Илья Муромец:
— А ты смотри, татарин, на меня. Такого же росту и Илья Муромец.
Говорит тут Идол своим богатырям татарским:
— Поедем-ка в землю Русскую, узнаем богатырей мы Киевских. Привезём в Царьград князя Владимира с княгинею, всех богатырей киевских под меч склоним. Учиним в Киеве сечу великую, покатим злато-серебро из Киева телегами.
Не сдержался тут Алёша Попович, говорит Идолу таковы слова:
— Коли вы, богатыри, в Киев поедете, узнаете вы дороги, по которым из Киева бежать. А если застанете там русских богатырей, полетят ваши головы татарские.
Идол Скоропеевич на те слова нахмурился. Говорит ему Добрыня Никитич:
— Не слушай его, татарин. Вашего мёду парень опился.
А Алёше говорит Добрыня:
— Приуйми ты сердце богатырское, нельзя нам тебя ни пожурить, ни уговорить.
Отвечает Алёша:
— Как же мне смолчать, как приунять сердце богатырское? Наших богатырей он ни во что не ставит, хулит он славный Киев-град да князя с княгинею.
Идол те слова услышал, на те слова обиделся. Говорит ему Добрыня:
— Не слушай его, татарин. Из ума молодец вылетел.
Говорит тут Идол Скоропеевич:
— Расскажите-ка, вы, калики, про коней богатырских киевских. Посмотрите на царьградских удалых коней. Эй, Константин, вели-ка показать коней твоих царских.
Царь велел вывести своих коней царских. Посмотрели богатыри из окошка резного, говорили таковы слова:
— У нас и простые лошади получше этих кляч, а на богатырских коней и смотреть страшно.
Велел тогда Идол вывести коней татарских богатырских. Увидели русские богатыри: сильны кони татарские не на шутку. Говорит Илья Муромец:
— Сверху не можем усмотреть коней мы богатырских. Пойдём на широкий двор, сметим коней татарских, да про коней киевских вам расскажем.
Пошли русские богатыри на широкий двор, а Илья Муромец говорит им тихонечко:
— Теперь, братья, время нам пришло. Отнимайте вы татарских коней, бейте татар без милости, садитесь на коней без сёдел, да скачите на Смугру-реку.
Вышли богатыри на широкий двор, стали на коней татарских посматривать. То не птички в дубраве засвистали, то свистнули-гаркнули русские богатыри, свистнули палицы у Ильи Муромца с товарищами — полетели с плеч головы татарские. Отняли богатыри себе по коню, вскочили без седла, да поскакали из Царьграда к Смугре-реке.
Как приезжали они к Смугре-реке, надевали доспехи богатырские, брали копья долгомерные, да мечи тяжёлые, брали сабли острые, поскакали назад к Царьграду. Скачут им навстречу тридцать богатырей татарских, впереди главный татарин Идол Скоропеевич.
Свистнули, крикнули богатыри посвистом богатырским. От того свисту да от крику лес расступается, трава расстилается, добрые кони на колени падают, худые кони мертвы лежат. Говорит тут татарин Идол Скоропеевич:
— Ай же, богатыри татарские! Сердце моё приужахнулось, голова кругом идёт, очи белого света не видят. Тут нам и конец пришёл, быть нам побитым богатырями русскими. Повстречали мы старого казака Илью Муромца.
Напустился тут Илья Муромец с товарищами на татар, ударился в копьё с Идолом, расколол доспехи татарские. Пошла тут сеча жаркая между русскими и татарскими богатырями. Побили русские богатыри татар, а Идола живьём взяли. Привезли в Царьград к Константину, да говорят таковы слова:
— Ай же ты, царь Константин Боголюбский! Ай же царица Елена Александровна! Побили мы тридцать богатырей татарских, а Идола поганого живьём взяли. Повезём мы Идола в славный Киев-град, покажем Владимиру Красно Солнышко.
Говорила тут царица Елена Александровна:
— Ай же вы, богатыри святорусские! Вы оставьте нам Идола Скоропеевича. То ведь не большая сила татарская у нас стоит, а малая. Как прознают татары в Золотой Орде, что конец пришёл Идолу, пришлют они к нам силу великую, разорят христианский Царьград, уведут царя с царицей в Золотую Орду.
Отвечает ей Илья Муромец:
— Ай же ты, царица Елена Александровна! Потому мы Идола живьём взяли, что ездим мы без княжеского ведома, по своему богатырскому почину. Коли велишь нам вернуть Идола в Царьград, вернём его тебе целёхонького. Даем тебе в том честное богатырское слово. Да только сперва свозим его в славный Киев-град, покажем князю Владимиру да всему народу киевскому
Поехали русские богатыри в Киев, повезли с собой поганого Идола Скоропеевича. Как увидел Владимир Идола полонённого, велел он для богатырей завести почестной пир. Сажал он сильных могучих богатырей на места главные, кормил-поил, скоморохами веселил. Сулил князь наградить богатырей золотой казной, да конями добрыми, пожаловать хотел городами с пригородками да сёлами с присёлками. Отвечал Илья Муромец за всех богатырей:
— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Золотая казна наша — меч-кладенец да кольчуга крепкая, имение— добрый конь богатырский, а что до городов с пригородками — вся святая Русь за нами стоит.
Поехали богатыри из Киева на Заставу к себе, а Идола несчастного в Царьград отпустили, как и обещали царице Елене. На том былина и кончилась.

Автор: GFDSA135 2.10.2014, 16:50


Автор: GFDSA135 3.10.2014, 14:36



Садко
А как ведь во славноем в Нове‑граде
А и как был Садко да гусельщик‑от,
А и как не было много несчетной золотой казны,
А и как только он ходил по честным пирам,
Спотешал как он да купцей, бояр,
Веселил как он их на честных пирах.
А и как тут над Садком топерь да случилосе:
Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир,
А и не зовут как другой день на почестен пир,
А и как третий день не зовут да на почестен пир.
А и как Садку теперь да соскучилось,
А и пошел Садко да ко Ильмень он ко озеру,
А и садился он на синь на горюч камень,
А и как начал играть он во гусли яровчаты,
А играл с утра как день топерь до вечера.
А и по вечеру как по поздному
А и волна уж в озере как сходиласе,
А как ведь вода с песком топерь смутиласе;
А и устрашился Садко топеречку да сидети он.
Одолел как Садка страх топерь великии,
А и пошел вон Садко да от озера,
А и пошел Садко как во Нов‑город.
А опять как прошла топерь темна ночь,
А и опять как на другой день
Не зовут Садка да на почестен пир,
А другой‑то да не зовут его на почестен пир,
А и как третий‑то день не зовут на почестен пир.
А и как опять Садку топерь да соскучилось,
А пошел Садко ко Ильмень да он ко озеру,
А и садился он опять на синь да на горюч камень,
У Ильмень да он у озера.
А и как начал играть он опять во гусли во яровчаты,
А играл уж как с утра день до вечера.
А и как по вечеру опять как по поздному
А и волна как в озере сходиласе,
А и как вода с песком теперь смутиласе;
А и устрашился опять Садко да новгородскии,
Одолел Садка уж как страх теперь великии.
А как пошел опять как от Ильмень да от озера,
А как он пошел во свой да он во Нов‑город.
А и как тут опять над ним да случилосе:
Не зовут Садка да на почестен пир,
А и как тут опять другой день не зовут Садка да на почестен пир,
А и как третий день не зовут Садка да на почестен пир.
А и опять Садку теперь да соскучилось,
А и пошел Садко ко Ильмень да ко озеру,
А и как он садился на синь горюч камень
да об озеро, А и как начал играть во гусли во яровчаты,
А и как ведь опять играл он с утра до вечера,
А волна уж как в озере сходиласе,
А вода ли с песком да смутиласе;
А тут осмелился как Садко да новгородскии,
А сидеть играть как он об озеро.
А и как тут вышел царь водяной топерь со озера,
А и как сам говорит царь водяной да таковы слова:
«Благодарим‑ка, Садко да новгородскии!
А спотешил нас топерь да ты во озери:
А у мня было да как во озери,
А и как у мня столованье да почестен пир,
А и как всех развеселил у мня да на честном пиру
А и любезных да гостей моих.
А и как я не знаю топерь, Садка, тебя да чем пожаловать:
А ступай, Садко, топеря да во свой во Нов‑город;
А и как завтра позовут тебя да на почестен пир,
А и как будет у купца столованье почестен пир,
А и как много будет купцей на пиру, много новгородскиих;
А и как будут все на пиру да напиватисе,
Будут всё на пиру да наедатисе,
А и как будут всё похвальбами теперь да похвалятисе,
А и кто чим будет теперь да хвастати,
А и кто чим будет теперь да похвалятисе:
А иной как будет хвастати да несчетной золотой казной,
А как иной будет хвастать добрым конем,
Иной буде хвастать силой, удачей молодецкою,
А иной буде хвастать молодый молодечеством,
А как умной‑разумной да буде хвастати
Старым батюшкой, старой матушкой,
А и безумный дурак да буде хвастати,
А й своей он как молодой женой.
А ты, Садко, да похвастай‑ко:
«А я знаю, что во Ильмень да во озери
А что есте рыба‑то – перья золотые ведь».
А как будут купцы да богатыи
А с тобой да будут споровать,
А что нету рыбы такою ведь
А что топерь да золотые ведь;
А ты с ними бей о залог топерь великии;
Залагай свою буйну да голову,
А как с них выряжай топерь
А как лавки‑во ряду да во гостиноем
С дорогими да товарамы.
А потом свяжите невод да шелковой,
Приезжайте вы ловить да во Ильмень во озеро,
А закиньте три тони во Ильмень да во озери,
А я кажну тоню дам топерь по рыбины,
Уж как перья золотые ведь.
А и получишь лавки во ряду да во гостиноём
С дорогима ведь товарамы.
А и потом будешь ты, купец, Садко, как новгородскии,
А купец будешь богатыи».
А и пошел Садко во свой да как во Нов‑город.
А и как ведь да на другой день
А как позвали Садка да на почестен пир
А и к купцу да богатому.
А и как тут да много собиралосе
А и к купцу да на почестен пир
А купцей как богатыих новгородскиих;
А и как все теперь на пиру напивалися,
А и как все на пиру да наедалисе,
А и похвальбами всё похвалялисе.
А кто чем уж как теперь да хвастает,
А кто чем на пиру да похваляется:
А иной хвастае как несчетной золотой казной,
А иной хвастае да добрым конем,
А иной хвастае силой, удачей молодецкою;
А и как умной топерь уж как хвастает
А и старым батюшком, старой матушкой,
А и безумный дурак уж как хвастает,
А и как хвастае да как своей молодой женой.
А сидит Садко, как ничем да он не хвастает,
А сидит Садко, как ничем он не похваляется;
А и как тут сидят купцы богатые новгородскии,
А и как говорят Садку таковы слова:
«А что же, Садко, сидишь, ничем же ты не хвастаешь,
Что ничем, Садко, да ты не похваляешься?»
А и говорит Садко таковы слова:
«Ай же вы, купцы богатые новгородскии
А и как чем мне, Садку, топерь хвастати,
А как чем‑то, Садку, похвалятися?
А нету у мня много несчетной золотой казны,
А нету у мня как прекрасной молодой жены,
А как мне, Садку, только есть одным да мне похвастати:
Во Ильмень да как во озери
A есте рыба как перья золотые ведь».
А и как тут купцы богатые новгородскии,
А и начали с ним да оны споровать:
Во Ильмень да что во озери
А нету рыбы такою что,
Чтобы были перья золотые ведь.
А и как говорил Садко новгородскии:
«Дак заложу я свою буйную головушку,
Боле заложить да у мня нечего».
А оны говоря: «Мы заложим в ряду да во гостиноем
Шесть купцей, шесть богатыих».
А залагали ведь как по лавочке,
С дорогима да с товарамы.
А и тут после этого А связали невод шелковой,
А и поехали ловить как в Ильмень да как во озеро,
А и закидывали тоню во Ильмень да ведь во озери,
А рыбу уж как добыли – перья золотые ведь;
А и закинули другу тоню во Ильмень да ведь во озери,
А и как добыли другую рыбину – перья золотые ведь;
А и закинули третью тоню во Ильмень да ведь во озери,
А и как добыли уж как рыбинку – перья золотые ведь.
А теперь как купцы да новгородские богатыи
А и как видят, делать да нечего,
А и как вышло правильно, как говорил Садко да новгородскии,
А и как отперлись оны да от лавочек,
А в ряду да во гостиноем,
А и с дорогима ведь с товарамы.
А и как тут получил Садко да новгородскии,
А и в ряду во гостиноём
А шесть уж как лавочек с дорогима он товарамы,
А и записался Садко в купцы да в новгородскии,
А и как стал топерь Садко купец богатыи.
А как стал торговать Садко да топеричку, В своем да он во городи,
А и как стал ездить Садко торговать да по всем местам,
А и по прочим городам да он по дальниим,
А и как стал получать барыши да он великии.
А и как тут да после этого
А женился как Садко купец новгородскии богатыи,
А еще как, Садко, после этого,
А и как выстроил он палаты белокаменны,
А и как сделал, Садко, да в своих он палатушках,
А и как обделал в теремах всё да по‑небесному
А и как на небе пекет да красное уж солнышко, ‑
В теремах у его пекет да красно солнышко;
А и как на небе светит млад да светел месяц, ‑
У его в теремах да млад светёл месяц;
А и как на небе пекут да звезды частыи, ‑
А у его в теремах пекут да звезды частыи;
А и как всем изукрасил Садко свои палаты белокаменны.
А и топерь как ведь после этого
А и собирал Садко столованье до почестен пир,
А и как всех своих купцей богатыих новгородскиих,
А и как всех‑то господ он своих новгородскиих,
А и как он ещё настоятелей своих да новгородскиих;
А и как были настоятели новгородские,
А и Лука Зиновьев ведь да Фома да Назарьев ведь;
А ещё как сбирал‑то он всих мужиков новгородскиих,
А и как повел Садко столованье – почестен пир богатый,
А топерь как все у Садка на честном пиру,
А и как все у Садка да напивалисе,
А и как все у Садка теперь да наедалисе,
А и похвальбами‑то все да похвалялисе.
А и кто чем на пиру уж как хвастает,
А и кто чим на пиру похваляется:
А иной как хвастае несчетной золотой казной,
А иной хвастае как добрым конем,
А иной хвастае силой могучею богатырскою,
А иной хвастае славным отечеством,
А иной хвастат молодым да молодечеством;
А как умной‑разумной как хвастает
Старым батюшкой да старой матушкой,
А и безумный дурак уж как хвастает
А и своей да молодой женой.
А и как ведь Садко по палатушкам он похаживат,
А и Садко ли‑то сам да выговариват:
«Ай же вы, купцы новгородские, вы богатыи,
Ай же все господа новгородскии,
Ай же все настоятели новгородскии,
Мужики как вы да новгородскии!
А у меня как вси вы на честном пиру,
А вси вы у меня как пьяны, веселы,
А как вси на пиру напивалисе,
А и как все на пиру да наедалисе,
А и похвальбами все вы похвалялисе.
А и кто чим у вас теперь хвастает:
А иной хвастае как былицею,
А иной хвастае у вас да небылицею.
А как чем буде мне, Садку, теперь похвастати?
А и у мня, у Садка новгородского,
А золота казна у мня топерь не тощится,
А цветное платьице у мня топерь не держится,
А и дружинушка хоробрая не изменяется;
А столько мне, Садку, буде похвастати
А и своей мне несчетной золотой казной:
А и на свою я несчетну золоту казну,
А и повыкуплю я как всё товары новгородскии,
А и как всё худы товары я, добрые,
А что не буде боле товаров в продаже во городи».
А и как ставали тут настоятели ведь новгородскии
А и Фома да Назарьев ведь,
А Лука да Зиновьев ведь,
А и как тут вставали да на резвы ноги
А и как говорили сами ведь да таковы слова:
«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскии!
А о чем ли о многом бьешь с нами о велик заклад,
Ежели выкупишь товары новгородскии,
А и худы товары все, добрыи,
Чтобы не было в продаже товаров да во городи?»
А и говорит Садко им наместо таковы слова:
«Ай же вы, настоятели новгородски!
А сколько угодно у мня хватит заложить бессчетной золотой казны».
А и говоря настоятели наместо новгородскии:
«Ай же ты, Садко да новгородскии!
А хоть ударь с намы ты о тридцати о тысячах».
А ударил Садко о тридцати да ведь о тысячах.
А и как всё со честного пиру разьезжалисе,
А и как всё со честного пиру разбиралисе,
А и как по своим домам, по своим местам.
А и как тут Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как он на другой день вставал по утру да по раному,
А и как ведь будил он свою дружинушку хоробрую,
А и давал как он да дружинушки,
А и как долюби он бессчетныи золоты казны;
А как спущал он по улицам торговыим,
А и как сам прямо шел во гостиной ряд,
А и как тут повыкупил он товары новгородскии,
А и худы товары все, добрые.
А и ставал как на другой день
Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как он будил дружинушку хоробрую,
А и давал уж как долюби бессчетныи золоты казны,
А и как сам прямо шел во гостиный ряд, ‑
А и как тут много товаров принавезено,
А и как много товаров принаполнено
А и на ту на славу великую новгородскую.
Он повыкупил ещё товары новгородскии,
А и худы товары все, добрыи.
А и на третий день вставал Садко, купец богатый новгородскиий,
А и будил как он да дружинушку хоробрую,
А и давал уж как долюби дружинушки
А и как много несчетной золотой казны,
А и как распущал он дружинушку по улицам торговыим,
А и как сам он прямо шел во гостиный ряд, ‑
А и как тут на славу великую новгородскую
А и подоспели как товары ведь московскии,
А и как тут принаполнился как гостиной ряд
А и дорогими товарамы ведь московскима.
А и как тут Садко топерь да пораздумался:
«А и как я повыкуплю ещё товары всё московскии,
А и на тую на славу великую новгородскую,
А и подоспеют ведь как товары заморскии:
А и как ведь топерь уж как мне, Садку,
А и не выкупить как товаров ведь
Со всего да со бела свету.
А и как лучше пусть не я да богатее,
Садко купец да новгородскиий,
А и как пусть побогатее меня славный Нов‑город,
Что не мог‑де я да повыкупить
А и товаров новгородскиих,
Чтобы не было продажи да во городи;
А лучше отдам я денежок тридцать тысячей,
Залог свой великиий!»
А отдавал уж как денежок тридцать тысячей,
Отпирался от залогу да великого.
А потом как построил тридцать караблей,
Тридцать караблей, тридцать черныих,
А и как ведь свалил он товары новгородскии
А и на черные на карабли,
А и поехал торговать купец богатый новгородскиий
А и как на своих на черных на караблях.
А поехал он да по Волхову,
А и со Волхова он во Ладожско,
А со Ладожского выплывал да во Неву‑реку,
А и как со Невы‑реки как выехал на синё морё.
А и как ехал он по синю морю,
А и как тут воротил он в Золоту Орду.
А и как там продавал он товары да ведь новгородскии,
А и получал он барыши топерь великии,
А и как насыпал он бочки ведь сороковки‑ты
А и как красного золота;
А и насыпал он много бочек да чистого серебра,
А ещё насыпал он много бочек мелкого, он крупного скатняго жемчугу.
А как потом поехал он из‑за Золотой Орды,
А и как выехал топеричку опять да на сине море.
А и как на синем море устоялисе да черны карабли,
А и как волной‑то бьет и паруса‑то рвет,
А и как ломат черны карабли,
А все с места нейдут черны карабли.
А и воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий,
А и ко своей он дружинушки хоробрыи:
«Ай же ты, дружина хоробрая!
А и как сколько ни по морю ездили,
А мы морскому царю дани да не плачивали.
А топерь‑то дани требует морской‑то царь в сине море».
А и тут говорит Садко, купец богатый новгородскиий:
«Ай же ты, дружина хоробрая!
А и возьмите‑тко вы, мечи‑тко в сине море
А и как бочку‑сороковку красного золота».
А и как тут дружина да хоробрая
А и как брали бочку‑сороковку красного золота,
А метали бочку в сине море.
А и как все волной‑то бьет, паруса‑то рвет,
А и ломат черны карабли да на синём мори, ‑
Всё нейдут с места карабли да на синем мори.
А и опять воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий
А и своей как дружинушки хоробрыи:
«Ай же ты, дружинушка моя ты хоробрая!
А видно мало этой дани царю морскому в сине море:
А и возьмите‑тко вы, мечи‑тко в сине море
А и как другую ведь бочку чистого серебра».
А и как тут дружинушка хоробрая
А кидали как другую бочку в сине море
А как чистого да серебра.
А и как все волной‑то бьет, паруса‑то рвет,
А и ломат черны карабли да на синем мори,
А всё нейдут с места карабли да на синем мори.
А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как своей он дружинушке хоробрыи:
«Ай же ты, дружина хоробрая!
А видно, этой мало как дани в сине море:
А берите‑тко третью бочку да крупного, мелкого скатного жемчугу,
А кидайте‑тко бочку в сине море».
А как тут дружина хоробрая
А и как брали бочку крупного, мелкого скатного жемчугу,
А кидали бочку в сине море.
А и как всё на синем море стоят да черны карабли.
А волной‑то бьет, паруса‑то рвет,
А и как все ломат черны карабли, ‑
А и всё с места нейдут да черны карабли.
А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий
А своей как дружинушке он хоробрыи:
«Ай же ты, любезная как дружинушка да хоробрая!
А видно, морской‑то царь требуе как живой головы у нас в сине море.
Ай же ты, дружина хоробрая!
А и возьмите‑тко, уж как делайте
А и да жеребья да себе волжаны;
А и как всяк свои имена вы пишите на жеребьи,
А спущайте жеребья на сине море;
А я сделаю себе‑то жеребий на красное‑то на золото.
А и как спустим жеребья топерь мы на сине море:
А а как чей у нас жеребий топерь да ко дну пойдет,
А тому идти как у нас да в сине море».
А у всёй как у дружины хоробрыи
А и жеребья топерь гоголём плывут,
А и у Садка купца, гостя богатого, да ключом на дно.
Ай говорит Садко таковы слова:
«А и как эти жеребьи есть неправильни;
А и вы сделайте жеребьи как на красное да золото,
А я сделаю жеребий да дубовыи.
А и как вы пишите всяк свои имена да на жеребьи,
А и спущайте‑тко жеребьи на сине море:
А и как чей у нас жеребий да ко дну пойдет,
А тому как у нас идти да в сине море».
А и как вся тут дружинушка хоробрая
А и спущали жеребья на сине море,
А и у всей как у дружинушки хоробрыи
А и как всё жеребья как теперь да гоголем плывут,
А Садков как жеребий да теперь ключом на дно.
А и опять говорил Садко да таковы слова:
«А как эти жеребьи есть неправильни.
Ай же ты, дружина хоробрая!
А и как делайте вы как жеребьи дубовыи,
А и как сделаю я жеребий липовой,
А как будем писать мы имена всё на жеребьи,
А спущать уж как будем жеребья мы на сине море,
А топерь как в остатниих:
Как чей топерь жеребий ко дну пойдет,
А и тому как идти у нас да в сине море».
А и как тут вся дружина хоробрая
А и как делали жеребьи все дубовые,
А он делал уж как жеребий себе липовой,
А и как всяк свои имена да писали на жеребьи,
А и спущали жеребья на сине море.
А у всей дружинушки ведь хоробрыей
А и жеребья теперь гоголем плывут да на синем мори,
А и у Садка, купца богатого новгородского, ключом на дно.
А как тут говорил Садко таковы слова:
«А и как видно, Садку да делать топерь нечего,
А и самого Садка требует царь морской да в сине море.
Ай же ты, дружинушка моя да хоробрая, любезная!
А и возьмите‑тко вы, несите‑тко
А и мою как чернильницу вы вальячную,
А и неси‑тко как перо лебединоё,
А и несите‑тко вы бумаги топерь вы мне гербовыи».
А и как тут как дружинушка ведь хоробрая
А несли ему как чернильницу да вальячную,
А и несли как перо лебединоё,
А и несли как лист‑бумагу как гербовую.
А и как тут Садко, купец богатый новгородскиий,
А садился он на ременчат стул
А к тому он к столику ко дубовому,
А и как начал он именьица своего да он отписывать:
А как отписывал он именья по Божьим церквам,
А и как много отписывал он именья нищей братии,
А как ино именьицо он отписывал да молодой жены,
А и достальнёё именье отписывал дружине он хоробрыей.
А и как сам потом заплакал он,
Говорил он как дружинушке хоробрыей:
«Ай же ты, дружина хоробрая да любезная!
А и полагайте вы доску дубовую на сине море,
А что мне свалиться, Садку, мне‑ка на доску,
А не то как страшно мне принять смерть во синем мори».
А и как тут он ещё взимал с собой свои гусёлка яровчаты,
А и заплакал горько, прощался он с дружинушкой хороброю,
А и прощался он теперичку со всим да со белым светом,
А и как он теперичку прощался ведь
А со своим он со Новым со городом.
А потом свалился на доску он на дубовую,
А и понесло как Садка на доски да по синю морю.
А и как тут побежали черны‑ты карабли,
А и как будто полетели черны вороны,
А и как тут остался теперь Садко да на синем мори.
А и как ведь со страху великого
А заснул Садко на той доске на дубовыи.
А как ведь проснулся Садко, купец богатый новгородскиий,
А и в Окиян‑мори да на самом дни,
А увидел – сквозь воду пекет красно солнышко,
А как ведь очутилась возле палата белокаменна.
А заходил как он в палату белокаменну:
А и сидит теперь как во палатушках
А и как царь‑то морской теперь на стуле ведь.
А и говорит царь‑то морской таковы слова:
«А и как здравствуйте, купец богатыи,
Садко да новгородский!
А и как сколько ни по морю ездил ты,
А и как морскому царю дани не плачивал в сине море,
А и теперь уж сам весь пришел ко мне да во подарочках.
Ах, скажут, ты мастер играть во гусли во яровчаты:
А поиграй‑ко мне как в гусли во яровчаты».
А как тут Садко видит, в синем море делать нечего:
Принужон он играть как во гусли во яровчаты.
А и как начал играть Садко как во гусли во яровчаты,
А как начал плясать царь морской теперь в синем мори,
А от него сколебалосе все сине море,
А сходилася волна да на синем мори,
А и как стал он разбивать много черных караблей да на синем мори,
А и как много стало ведь тонуть народу да в сине море
А и как много стало гинуть именьица да в сине море,
А как теперь на синем мори многи люди добрыи,
А и как многи ведь да люди православные
От желаньица как молятся Николы да Можайскому,
А и чтоб повынес Николай их угодник из синя моря.
А как тут Садка новгородского как чёснуло в плечо да во правое
А и как обвернулся назад Садко, купец богатый новгородскиий –
А стоит как топерь старичок да назади уж как белыи, седатыи,
А и как говорил да старичок таковы слова:
«А и как полно те играть, Садко, во гусли во яровчаты в синем мори!»
А и говорит Садко как наместо таковы слова:
«А и топерь у меня не своя воля да в синем мори,
Заставлят как играть меня царь морской».
А и говорил опять старичок наместо таковы слова:
«А и как ты, Садко, купец богатый новгородскиий!
А и как ты струночки повырви‑ко,
Как шпенёчики повыломай,
А и как ты скажи теперь царю морскому ведь:
А и у мня струн не случилосе,
Шпенечиков у мня не пригодилосе,
А и как боле играть у мня не во что.
А тебе скажет как царь морской:
„А и не угодно ли тебе, Садко, женитися
в синем мори А и на душечке как на красной девушке?"
А и как ты скажи ему топерь да в синем мори,
А и скажи: царь морской, как воля твоя топерь в синем мори,
А и как что ты знашь, то и делай‑ко.
А и как он скажет тебе да топеречку:
„А и заутра ты приготовляйся‑тко,
А и Садко, купец богатый новгородскиий,
А и выбирай, как скажет, ты девицу себе по уму, по разуму".
Так ты смотри, перво три ста девиц ты стадо пропусти,
А ты другое три ста девиц ты стадо пропусти,
А как третье три ста девиц ты стадо пропусти,
А в том стаде на конци на остатнием
А и идет как девица‑красавица,
А по фамилии как Чернава‑то:
Так ты эту Чернаву‑то бери в замужество,
А и тогда ты, Садко, да счастлив будешь.
А и как лягешь спать первой ночи ведь,
А смотри, не твори, блуда никакого‑то
С той девицей со Чернавою.
Как проснешься тут ты в синем мори,
Так будешь в Нове‑граде на крутом кряжу,
А о ту о реченку о Чернаву‑то.
А ежели сотворишь как блуд ты в синем мори,
Так ты останешься навеки да в синем мори.
А когда ты будешь ведь на святой Руси,
Да во своем да ты да во городи,
А и тогда построй ты церковь соборную
Да Николы да Можайскому,
А и как есть я Никола Можайскиий».
А как тут потерялся топерь старичок да седатыи.
Ай как тут Садко, купец богатый новгородский, в синем мори,
А и как струночки он повырывал,
Шпенечики у гуселышек повыломал,
А не стал ведь он боле играти во гусли во яровчаты.
А и остоялся как царь морской,
Не стал плясать он топерь в синем мори,
А и как сам говорил уж царь таковы слова:
«А что же не играшь, Садко, купец богатый новгородскиий,
А и во гусли ведь да во яровчаты?»
А и говорил Садко таковы слова:
«А и топерь струночки как я повырывал,
Шпенечики я повыломал,
А у меня боле с собой ничего да не случилосе»,
А и как говорил царь морской:
«Не угодно ли тебе жениться, Садко, в синем мори,
А и как ведь на душечке на красной да на девушке?»
А и как он наместо говорил ему:
«А и теперь как волюшка твоя надо мной в синем мори».
А и как тут говорил уж царь морской:
«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскиий!
А и заутра выбирай себе девицу да красавицу
По уму себе да по разуму».
А и как дошло дело до утра ведь до ранняго,
А и как стал Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как пошел выбирать себе девицы‑красавицы,
А и посмотрит, стоит уж как царь морской.
А и как три ста девиц повели мимо их‑то ведь,
А он‑то перво три ста девиц да стадо пропустил,
А друго он три ста девиц да стадо пропустил,
А и третье он три ста девиц да стадо пропустил.
А посмотрит, позади идет девица‑красавица,
А и по фамилии что как зовут Чернавою.
А он ту Чернаву любовал, брал за себя во замужество
А и как тут говорил царь морской таковы слова:
«А и как ты умел да женитися, Садко, в синем мори».
А теперь как пошло у них столованье да почестен пир в синем мори,
А и как тут прошло у них столованье да почестен пир,
А и как тут ложился спать Садко, купец богатый новгородскиий,
А в синём мори он с девицею с красавицей,
А во спальней он да во теплоей;
А и не творил с ней блуда никакого, да заснул в сон во крепкии.
А и как он проснулся, Садко, купец богатый новгородскиий,
Ажно очутился Садко во своем да во городи,
О реку о Чернаву на крутом кряжу.
А и как тут увидел – бежат по Волхову
А свои да черные да карабли,
А как ведь дружинушка как хоробрая
А поминают ведь Садка в синем мори,
А и Садка, купца богатого, да жена его
А поминат Садка со своей дружиною хороброю.
А как тут увидала дружинушка,
Что стоит Садко на крутом кряжу да о Волхово,
А и как тут дружинушка вся она расчудоваласе,
А и как тому чуду ведь сдивоваласе,
Что оставили мы Садка да на синем мори,
А Садко впереди нас да во своем во городи.
А и как встретил ведь Садко дружинушку хоробрую,
Все черные тут карабли.
А как теперь поздоровкались,
Пошли во палаты Садка, купца богатого.
А как он топеречку здоровался со своей с молодой женой.
А и теперь как он после этого
А и повыгрузил он со караблей
А как все свое да он именьицо,
А и повыкатил как он всю свою да несчетну золоту казну,
А и теперь как на свою он несчетну золоту казну
А и как сделал церковь соборную Николы да Можайскому,
А и как другую церковь сделал Пресвятыи Богородицы.
А и топерь как ведь да после этого
А и как начал Господу Богу он да молитися,
А и о своих грехах да он прощатися.
А как боле не стал выезжать да на сине море,
А и как стал проживать во своем да он во городи.
А и теперь как ведь да после этого А и тому да всему да славы поют.


Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1949, т. 1. №70.
Сказитель: Сорокин А.П.

Автор: GFDSA135 3.10.2014, 14:37


Автор: GFDSA135 3.10.2014, 14:38


Автор: GFDSA135 3.10.2014, 15:06



Садков корабль стал на море

Как по морю, морю по синему
Бегут-побегут тридцать кораблей,
Тридцать кораблей — един Сокол-корабль
Самого Садка, гостя богатого.
А все корабли что соколы летят,
Сокол-корабль на море стоит.
Говорит Садко-купец богатой гость:
«А ярыжки вы, люди наемные,
А наемны люди, подначальные!
А вместо все вы собирайтеся,
А и режьтя жеребья вы валжены,
А и всяк-то пиши на имена
И бросайте вы их на сине море».
Садко покинул хмелево перо,
И на ем-та подпись подписана.
А и сам Садко приговариват:
«А ярыжки, люди вы наемные!
А слушай речи праведных,
А бросим мы их на сине море,
Которые бы по́верху плывут,
А и те бы душеньки правые,
Что которые-то во море тонут,
А мы тех спихнем во сине море».
А все жеребья поверху плывут,
Кабы яры гоголи по заводям,
Един жеребей во море тонет,
Во море тонет хмелево перо
Самого Садка гостя богатого.
Говорил Садко-купец богатой гость:
«Вы ярыжки, люди наемные,
А наемные люди, подначальные!
А вы режьтя жеребья ветляные,
А пишите всяк себе на и́мена,
А и сами к ним приговаривай:
А которы жеребьи во море тонут, —
А и то бы душеньки правые».
А и Садко покинул жеребей булатной,
Синего булату ведь заморского,
Весом-то жеребей в десять пуд.
И все жеребьи во море тонут, —
Един же́ребей поверху плывет,
Самого Садка гостя богатого.
Говорит тут Садко-купец богатой гость:
«Вы ярыжки, люди наемные,
А наемны люди, подначальные!
Я сам, Садко, знаю-ведаю:
Бегаю по морю двенадцать лет,
Тому царю заморскому
Не платил я дани-пошлины,
И во то сине море Хвалынское
Хлеба с солью не опу́скивал, —
По меня, Садка, смерть пришла,
И вы, купцы-гости богатые,
А вы, целовальники любимые,
А и все приказчики хорошие,
Принесите шубу соболиную!»
И скоро Садко наряжается,
Берет он гусли звончаты
Со хороши струны золоты,
И берет он ша́хматницу до́рогу
Со золоты тавлеями,
Со темя́ дороги вольящеты.
И спущали сходню ведь серебряну
Под красным золотом.
Походил Садко-купец богатой гость,
Спущался он на сине море,
Садился на ша́хматницу золоту.
А и ярыжки, люди наемные,
А наемные люди, подначальные
Утащили сходню серебряну
И серебряну под красным золотом ее на Сокол-корабль,
А Садко остался на синем море.
А Сокол-корабль по морю пошел,
А все корабли, как соколы, летят,
А един корабль по морю бежит, как бел кречет, —
Самого Садка гостя богатого.
Отца-матери молитвы великие,
Самого Садка гостя богатого:
Подымалася погода тихая,
Понесло Садка гостя богатого.
Не видал Садко-купец богатой гость
Ни горы, ни берегу,
Понесло его, Садка, к берегу,
Он и сам, Садко, тута дивуется.
Выходил Садко на круты береги,
Пошел Садко подле синя моря,
Нашел он избу великую,
А избу великую, во все дерево,
Нашел он двери, в избу пошел.
И лежит на лавке царь морской:
«А и гой еси ты, купец — богатой гость!
А что душа радела, того бог мне дал:
И ждал Садка двенадцать лет,
А ныне Садко головой пришел,
Поиграй, Садко, в гусли звончаты!»
И стал Садко царя тешити,
Заиграл Садко в гусли звончаты,
А и царь морской зачал скакать, зачал плясать
И того Садка гостя богатого
Напоил питьями разными.
Напивался Садко питьями разными,
И развалялся Садко, и пьян он стал,
И уснул Садко-купец богатой гость.
А во сне пришел святитель Николай к нему,
Говорит ему таковы речи:
«Гой еси ты, Садко-купец богатой гость!
А рви ты свои струны золоты
И бросай ты гусли звончаты:
Расплясался у тебя царь морской,
А сине море сколыбалося,
А и быстры реки разливалися,
Топят много бусы-корабли,
Топят души напрасные
Того народу православного».
А и тут Садко-купец богатой гость,
Изорвал он струны золоты
И бросает гусли звончаты.
Перестал царь морской скакать и плясать,
Утихло море синее,
Утихли реки быстрые.
А поутру стал тута царь морской,
Он стал Садка уговаривать:
А и хочет царь Садка женить
И привел ему тридцать девиц.
Никола ему во сне наказывал:
«Гой еси ты, купец богатой гость,
А станет тебя женить царь морской,
Приведет он тридцать девиц, —
Не бери ты из них хорошую, белую, румяную,
Возьми ты девушку поваренную.
Поваренную, что котора хуже всех».
А и тут Садко-купец богатой гость,
Он думался, не продумался,
И берет он девушку поваренную,
А котора девушка похуже всех.
А и тут царь морской
Положил Садка на подклете спать,
И ложился он с новобрачною.
Николай во сне наказал Садку
Не обнимать жену, не целуй ее!
А и тут Садко-купец богатой гость
С молодой женой на подклете спит,
Свои рученьки ко сердцу прижал,
Со полуночи в просонье
Ногу леву накинул он на молоду жену.
Ото сна Садко пробужался,
Он очутился под Новым-городом,
А левая нога во Волх-реке, —
И скочил Садко, испужался он,
Взглянул Садко он на Нов-город,
Узнал он церкву приход своих,
Того Николу Можайского,
Перекрестился крестом своим.
И глядит Садко по Волх, по Волх-реке:
От того синя моря Хвалынского
По славной матушке Волх-реке
Бегут-побегут тридцать кораблей,
Един корабль самого Садка гостя богатого.
И стречает Садко-купец богатой госта
Целовальников любимыих.
Все корабли на пристань стали,
Сходни метали на крут берег:
И вышли целовальники на крут берег,
И тут Садко поклоняется:
«Здравствуйте, мои целовальники любимые
И приказчики хорошие!»
И тут Садко-купец богатой гость
Со всех кораблей в таможню положил
Казны своей сорок тысячей,
По три дни не осматривали.

Источник: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. №47.

Автор: GFDSA135 3.10.2014, 16:18


Автор: GFDSA135 7.10.2014, 14:09



Былина, о богатстве Чурилы Пленковича
В стольном городе Киеве, у ласкова князя Владимира заведён был почестной пир для многих князей да бояр, для сильных могучих богатырей.

Белый день идёт к вечеру, почестной пир идёт навеселе, весело князь распотешился, хорошо гости разгулялися, да вдруг явились к Владимиру мужики Киевские, человек за сто.

Все они избиты-изранены, булавами головы пробиты, кушаками завязаны. Бьют мужики челом, в ножки валятся, князю жалуются:

— Свет-государь наш, князь Владимир киевский! Дай свой суд праведный! Ездили мы по полю чистому вверх по реке Сороге, на твоём государевом займище. Ничего мы в поле не наездили — ни зверя рыскучего, ни птиц перелётных. А наехали на нас в чистом поле молодцы неведомые, человек за триста, жеребцы под ними латинские, платье на них камчатное, кафтаны голубого сукна, шапки золотом вышиты. Соболей, куниц они всех повыловили, печёрских лисиц повыгнали, туров да оленей постреляли, а нас всех избили-изранили. Оттого тебе, государь, добычи нет, а нам от тебя жалованья нет. Дети, жёны наши осиротели, пошли по миру скитаться.

Князь Владимир стольно-киевский челобитья их не слушает, ест да пьёт, прохлаждается.

Не успела толпа со двора сойти, идут к князю ещё мужики киевские, человек за триста. Все они охотники-рыболовы, все избиты-изранены, булавами буйны головы пробиты, кушаками повязаны. Бьют мужики челом, в ножки валятся, князю жалуются:

— Свет государь наш, князь Владимир киевский! Дай ты нам суд праведный! Ездили мы по рекам, по озёрам на твои заводи княжеские, да ничего не поймали. Нашли мы людей неведомых, молодцов за пятьсот — всю они белую рыбицу повыловили, щук, карасей да мелкую рыбёшку повытащили, нас всех избили-изранили. Оттого, тебе, государь, добычи нет, а нам от тебя жалованья нет. Жены, дети наши осиротели, пошли по миру скитаться.

Князь Владимир челобитья их не слушает, ест-пьёт, прохлаждается.

Та толпа ещё со двора не сошла, а идёт уж третья толпа мужиков сокольников да кречатников человек за пятьсот. Все они избиты-изранены, булавами буйны головы пробиты, кушаками завязаны. В ножки князю мужики валятся, челом бьют, жалуются:

— Свет государь наш, князь Владимир киевский! Дай ты нам свой суд праведный! Ездили мы по полю чистому вверх по реке Сороге, на твоём государевом займище, не видели ни гусей, ни лебедей, ни серой птицы утицы, а видели охотников человек за тысячу. Всю птицу те охотники повыстрелили, гусей-лебедей повыловили, нас всех избили-изранили, детей да жён наших осиротили.

Не успела та толпа со двора сойти, едет из чиста поля толпа молодцов человек за тысячу. Молодцы все как один красавцы писаные, кони под ними отменные, жеребцы всё латинские, в узде-поводьях сорочинских. Сёдлышки на конях позолоченные, сапожки на молодцах сафьяна турецкого, покроя немецкого, шитья ярославского, золотыми гвоздиками сапожки кованные. Куртки на молодцах лосиные, кафтаны голубого сукна, пояса на них цветные наборные, шапки шиты чистым золотом. Молодцы на конях как свечи горяд, кони под ними как соколы летят.

Доехали те молодцы до Киева, стали по Киеву поезживать, стольный город уродовать. Лук-чеснок весь повыдергали, капусту белую повыломали, старух удальцы обесчестили, молодиц до срама довели, девиц красных опозорили.

Бьют челом тут Владимиру князья все с княгинями, бояре с боярынями, гости торговые да все мужики городские:

— Свет государь наш, князь Владимир Киевский! Дай свой суд праведный на лихих разбойников! Лук-чеснок они нам повыдергали, капусту белую повыломали, старух обесчестили, молодиц до сраму довели, красных девушек опозорили. Назывались дружиной чуриловой.

Говорил князь Владимир таковы слова:

— Глупые вы князья да бояре, неразумные гости торговые! Не знаю я, кто таков этот Чурила, какого он отца-матушки, где его двор стоит.

Отвечал ему старый боярин Бермята Васильевич:

— Я, государь, про того Чурилу ведаю. Живёт Чурила не в Киеве, а пониже малого Киевца, в устье реки Сороги. Двор у Чурилы кругом будет все семь вёрст, да вокруг него железный тын, да на каждой тынинке по маковке, а на иной и по жемчужинке. Ворота во двор всё точёные, рыбьим зубом обделанные. А среди двора стоят гридни дубовые, серым бобром крытые, чёрным соболем подбитые. Потолки в гриднях резные, полы серебряные, скрепы да петли золочёные. Двери в те гридни кованые, а другие двери — хрустальные, в третьи — оловянные.

Тут Владимир-князь скорым-скоро собирается, в поездку снаряжается, берёт с собою князей, бояр, да торговых гостей, да старого боярина Бермяту Васильевича. Собралось их пятьсот человек, и поехали они до малого Киевца, до устья реки Сороги, смотреть Чурилин двор.

Как подъехали они к воротам точёным, вышел им навстречу седой старик. На старике на том шуба соболья под дорогим зелёным бархатом, пуговицы на ней литого красна золота. Говорит им старик таковы слова:

— Свет-государь ты, Владимир Красно Солнышко! Пожалуй, Владимир, в высокий терем хлеба нашего кушати.

Говорит ему Владимир:

— Скажи ты мне, старый человек, каким тебя именем зовут, чтоб знать нам, с кем хлеба кушати?

Отвечает ему старик:

— Имя моё Плён, а зовут меня Плёнка Сорожанин, батюшка я Чурилы Пленковича.

Идёт Владимир с боярами в высокий терем, да диву даётся. Терема у Чурилы изукрашены, печки все муравлены, потолки чёрным соболем обитые, полы у Чурилы серебряные, стены сукнами обитые, на сукне стекла цветные набитые. Всё в тереме по небесному раскрашено, и луна на потолок наведена и всякие утехи несказанные.

Усадил Плёнка Сорожанин князя с боярами за столы дубовые, за скатерти браные, начинал пир-угощение. Повара тут были догадливы, несли яства сахарные, питья медвяные, ставили дорогим гостям.

Сидит князь Владимир, развлекается, смотрит в окошко резное в далёко чисто поле. Из далёка чиста поля едет молодцов больше тысячи, а среди них один разудалый добрый молодец. На нём шуба соболья дорогим зелёным бархатом крытая, пуговицы на шубе литого красна золота. Едет удалец, тешится, с коня на коня перескакивает, из седла в седло перемахивает, вверх копье подбрасывает, из ручки в ручку перехватывает.

Говорит тут Владимир-князь:

— За грехи мои беда приключилася, когда меня, князя, в Киеве не было! Едет ко мне вражий король или грозный посол.

На то Плён Сорожанин усмехается, отвечает князю Владимиру:

— Изволь, государь, кушать да веселиться. То не вражий король и не грозный посол. Едет сын мой Чурила Пленкович с дружиной своей храброю.

Как приехал Чурила на широкий двор, взял Чурила золотые ключи, отпирал амбары глубокие, вынимал сорок сороков чёрных соболей, да многие пары лисиц да куниц, да полные мисы золотой казны. Подносил соболей он князю Владимиру, бояр награждал лисицами, купцов дарил куницами, мужикам золотой казны раздавал. Говорил тогда Владимир-князь:

— Хоть много на Чурилу жалобщиков, а еще больше челобитчиков, я теперь на Чурилу суда не дам.

Обращался он к Чуриле Пленковичу:

— Ай же ты, молодой Чурилушка Пленкович! Подобает ли тебе в деревне жить? Подобает тебе в Киеве жить, князю служить. Не пойдешь ли ко мне в стольники, да не пойдешь ли в чашники?

Иной от беды откупается, а Чурила на беду нарывается. Пошёл Чурила к Владимиру с стольники, пошёл к нему в чашники, отправился с Владимиром в стольный Киев-град.


Песнь, в которой Чурила бьётся с Дюком о велик заклад
Выпустил Владимир Дюка из погреба, да отпустил на все четыре стороны. Выходит тут молодой Чурила Пленкович, да говорит таковы слова:

— Ай же ты, государь-свет Владимир-князь! Коли правду детина похваляется, пусть побьётся со мной о велик заклад: щапить-басить нам три года, щеголять-красоваться по всему Киеву, носить каждый день платье сменное, на другой день то платье не перенашивать. Да выезжать каждый день на новом коне, на другой день того коня не переезживать.

Иной от беды откупается, а Чурила на беду нарывается. Побились Дюк с Чурилой о велик заклад в тридцать тысячей. Поручились за Чурилу всем Киевом, а за Дюка не ручается никто. Дюку то за беду стало, заходил Дюк в царёв кабак, брал он три бочки зелена вина, голям кабацким выкатывал, говорил таковы слова:

— Ай вы, голи кабацкие! Пейте вино вы безденежно, ручайтесь за Дюка Степановича!

Тут голи кабацкие разгулялись, за Дюка Степановича поручились. Стали Дюк с Чурилою щапить-басить по всему Киеву.

Снаряжают Чурилу всем Киевом. Обул он сапожки зелён сафьян, носы шилом, пяты остры, под пяту хоть соловей лети, от носу к пяте хоть яйцо кати. Надевал Чурила чёрну шапку-мурманку, ушисту, пушисту, завесисту, спереди не видно очей ясных, сзади не видно шеи белой. Надевал он кафтан с позументами, пуговки на кафтане литого золота, петельки семи шелков. В пуговках литы добры молодцы, в петельках шиты красны девицы. Как пуговка с петелькой встречается, так молодец с девицей целуются.

А молодой боярский сын Дюк Степанович был в платье дорожном, не взял он платья сменного. Закручинился Дюк, запечалился, буйну голову повесил, ясны очи в сыру землу утопил. Садился на ременчат стул, писал ярлыки скорописчатые к своей родной матушке. Клал он ярлыки в сумы перемётные, вязал на доброго коня, на Бурушку косматого, отпускал Бурушку в поле чистое.

Стал его Бурушка поскакивать, с горы на гору перемахивать, прискакал в землю Волынскую, в славный город Галич, к Дюковой матушке на широкий двор. Увидала Дюкова матушка Бурушку, открывала сумки перемётные, читала ярлыки скорописчатые, сама говорила таковы слова:

— Ах дитятко моё захвастливо, дитятко заносчиво, да, видать, врагом захвачено.

Открывала тут Дюкова матушка клетки, где платье висит, да где сапоги стоят, вынимала платьев цветных на три года на каждый день, да всё цвета разного. Складывала то платье она в сумки перемётные, вязала на Бурушку косматого, да отпускала его в поле чистое. Стал тут Бурушка поскакивать, с горы на гору перемахивать, прискакал в стольный Киев-град к Дюку Степановичу.

Обувал тут Дюк Степанович сапожки зелён сафьян, нос-то шилом и пята остра, с носу к пяте хоть яйцо кати, под пятой хоть соловей лети. А в носы те вплетено по камешку по яхонту самоцветному. Надевал Дюк шубу соболью под дорогим зелёным бархатом, пуговки-то у ней литого золота, петельки у ней семи шелков. Пуговки-то литы колокольцами да бубенцами, на колокольцах все звери рыкучие, да птицы певучие, в петельках все змеи шипучие.

Садились Дюк с Чурилою на добрых коней, каждый день на коней переменных. Выезжал Чурила в чисто поле, выгонял он коней целый табун. А Дюк поехал на одном коне, на Бурушке косматом. Утром вставал Дюк ранёшенько, Бурушку в росе катал-валял, у Бурушки шерсть цветом переменивалась.

Заходили Дюк с Чурилой в церковь Божью. Стал Чурила плёточкой по пуговкам поваживать, стали добры молодцы с красными девицами на пуговках у него целоваться. Девки да молодухи в церкви на Чурилу загляделись, на красу его засмотрелись. Молодому боярину Дюку Степановичу то за беду стало, стал он плёточкой по пуговкам поваживать. Как запели тут у него в пуговках птицы певучие, зарычали звери рыкучие, зашипели змеи шипучие, все в церкви тут приужахнулись, обмерли да наземь попадали.

Говорил Дюку князь Владимир таковы слова:

— Ай ты молодой боярин Дюк Степанович! Приуйми ты птичек певучих, приглуши зверей ты рыкучих, оставь нам людей хоть на семена.

Щапили Дюк с Чурилою год, басили другой, а как пошёл третий год, сносил Чурила платье со всего Киева, стал одно платье три дня носить. Отобрал у него Дюк велик заклад в тридцать тысячей. Говорил Чуриле Дюк Степанович:

— Ай же ты, Чурило сухоногое! Баси ты, Чурило, перед бабами, щапи ты перед девками. А с нами, молодцами, ты и в кон нейди.

Говорил тогда Чурила Пленкович:

— Ах ты, мужичина-деревенщина! Над кем, детина, насмехаешься! Ударим с тобой не о велик заклад, о буйну голову. Садиться нам на коней, скакать через Непру-реку шириной три версты. Кто в воду падёт, тому и голову рубить.

Поручились за Чурилу всем Киевом, а за Дюка никто не ручается. Дюку то за беду стало. Выходил он на широкий двор, стрелял он стрелочку калёную, к той стрелочке ярлык привязывал. Приезжал тут с заставы могучий богатырь Вольга Всеславьевич, поручился за Дюка Степановича.

Как садились Дюк с Чурилой на добрых коней, выезжали в чисто поле, к Непре-реке, говорил Дюк Чуриле:

— Ай ты, Чурила Пленкович! Твоя похвала вперёд пошла, тебе первому и через реку скакать.

Направил Чурила коня своего через Непру-реку, до середины реки доскочил, да в воду и вверзился. Направил тут Дюк Бурушку через Непру-реку, скоро-наскоро на тот берег перескочил, да назад скакнул. На середине реки наклонился Дюк, Чурилу за жёлты кудри из воды вытащил, да на крут бережок и выкинул.

Вынимал тут Дюк саблю острую, хотел Чуриле голову рубить. Взмолились тут за Чурилу девки да бабы киевские, чтоб не сёк ему Дюк буйну голову. Говорил ему Владимир:

— Ай же ты, молодой боярин Дюк Степанович! Не руби ты с Чурилы буйной головы, оставь ты нам Чурилу хоть для памяти.

Говорил тут Дюк Степанович:

— Эх ты, Чурило сухоногое! Баси ты, Чурило, перед бабами, щапи, Чурило, перед девками, а с нами, добрыми молодцами, ты и в кон нейди!

Говорил ему тогда Владимир князь стольно-киевский:

— Ай же ты, молодой боярин Дюк Степанович! Иди-ка ты в мой высок терем хлеба-соли кушати, белой лебеди рушати.

Отвечал ему Дюк Степанович:

— Ай же ты, князь Владимир Красно Солнышко! Как с утра солнышко не пекло, так уж к вечеру на согреет. На приезде молодца ты не учествовал, теперь на отъезде не учествуешь.

Видели, как садился Дюк на добра коня, на Бурушку косматого, да не видели Дюковой поездочки — только пыль в чистом поле заклубилася.



Былина, о том, как Шарк–великан закинул Чурилу Пленковича к ясным звёздушкам

Ой ты, мать сыра земля, расступися,
Небеса синие, роздайтеся,
Облака-тучи, воедино не скопляйтеся!
Тошнёхонько силе богатырской приходится,
Круто ему люто горе приключается.
Горемычно стало Шарку-великану свою жизнь коротати,
Свою буйну голову по сырой земле таскати.
А вот первое горе — пал его могучий конь,
А второе горе — изломался тяжёлый меч,
А третье-то горе — обуяла его страсть победная,
Приглянулась ему Марья Лебедь Белая.

Идёт басурманский сын Шарк-великан прикручинившись,
Про свою горемычную жизнь призадумавшись,
А навстречу ему идет молодой детинушка,
Молодой детинушка Чурилушка Пленкович.

Подружились они, побраталися,
Чурила басурманина в свои терема зазывает,
Во большом углу гостит-чествует.
Начал тут его Шарк-великан выспрашивать:
— Ты скажи мне, молодой детинушка Чурила Пленкович,
Как бы достать мне коня могучего,
На смену своему коню богатырскому?

Отвечает ему Чурило Пленкович:
— Ты иди-ка, басурманский сын, к вольному городу Новгороду.
У того у князя Новгородского
За запорами железными, за заслонами медными
Жеребёнок есть необъезженный,
Твоей богатырской силе под стать будет.

Стал его дальше Шарк-великан выспрашивать:
—Ай, спасибо тебе, Чурила Пленкович!
А поведай мне правду-истину,
Как бы мне богатырский меч подержать в руках моих мощных,
По силе моей непомерной?

Отвечает ему Чурила Пленкович:
— А иди-ка ты, басурманский сын, ко граду ко Киеву,
Ко славному князю Владимиру.
У того князя у Владимира во палатах его государевых
Разного оружия есть по мощи богатырской,
По силушке твоей, басурманский сын.
За запорами железными, за засовами медными
Есть там меч-кладенец,
По силе твоей богатырской.

Говорит ему тут Шарк-великан:
— Ой ты неразумный детинушка Чурила Пленкович!
Уму твоему тёмному о том не судить,
Не гадать тебе о силе богатырской.
А скажи-ка ты мне, Чурила Пленкович, правдивее,
Как бы мне Марью Лебедь Белую сыскать?
Как бы мне ее, Лебедь Белую, уломать?
Приглянулась она мне нешуточно.

Отвечал ему Чурила Пленкович:
— Ой ты, басурманин Шарк-великан!
Твоим ли устам такие речи вымолвливать?
Тебе ли русскую Марью Лебедь Белую ухватывать?
Веруешь ты веру басурманскую,
Басурманскую веру, немецкую,
То Марье Белой Лебеди будет не по сердцу,
То ей будет не по умыслу.

Осерчал тут басурманище нешуточно,
Вперил он свои глазищи-лупы в Чурилу Пленковича,
Да брал он, басурманин, что ни попадя,
Да стал во все стороны помахивать.
В какую сторону махнет — в стене пролом,
В другую махнёт — всё рассыпается.

А уж пошутил басурманский сын:
Схватил Чурилу правой рукой да за белу грудь,
С размаху Чурила за тридесять земель улётывает,
За часты ясны звёздушки зацепляется.
А сам-то басурманище усмехается:
— А скажи-ка ты мне, усмешище,
Не в дальних ли странах басурманских
Схоронил ты душу свою неотпетую?


Былина, о том, как Чурила гулял с чужой женой и поплатился за это жизнью

Накануне праздника Христова, честного праздника Благовещенья, выпадала порошица — молодой снежок, покрывала улицы киевские. Поутру ранёшенько зазвонили колокола к заутрене, пошли все князья да бояре к Божьей церкви, увидали на той порошице свежий след. Дивится народ — то ли зайка скакал, то ли бел горностай. А иные усмехаются:

— То не зайка скакал, то не бел горностай. Побежал Чурила Пленкович на двор старого Бермяты Васильевича, к его молодой жене Катеринушке.

Одевается Чурила, снаряжается, умывает лицо белое, надевает платье цветное, шапочку берёт в пятьсот рублей ушисту, пушисту, завесисту, сапожки обувает зелён сафьян, сафьяну заморского, покрою немецкого, шитья турецкого.

Одевается Чурила, снаряжается, да едет не в поле поляковать с удалыми добрыми молодцами, а едет на двор старого Бермяты Васильевича басить-красоваться перед женой его Катериною. Приехал Чурила пред ворота решётчатые да кричит во все горло:

— Дома ли Бермята Васильевич?

Выбегала на крыльцо Катерина, молодая жена, говорила Чуриле:

— Нетуньки старого Бермяты Васильевича, ушёл Бермята в Божью церкву. Господу Богу Бермята молится, до самой земли Бермята клонится, а осталась я в доме одна-одинёшенька. Пожалуй, Чурила, ко мне в высок терем, у меня яства сахарные залежалися, питья медвяные в стаканах застоялися.

Заходит Чурила в высок терем, крест кладёт по-писанному, поклоны ведёт по-учёному. Берёт его Катерина за руки белые, за перстни злачёные, ведёт в гридню столовую, сажает за столы дубовые, за яства сахарные, за питья медвяные.

Молодой Чурила ест, пьёт, кушает, Катеринины сладкие речи слушает. Достаёт Катерина доску хрустальную, достаёт шахматы серебряные, садится играть с Чурилою в шахматы. Говорит Катерина таковы слова:

— Ай же ты, молодой Чурила Пленкович! Коли я выиграю — тебя Бог простит, коли ты выиграешь — дам тебе сто рублей.

Поставил ей мат Чурила в первый раз, взял с Катерины сто рублей. Поставил ей мат Чурила во второй раз, взял с неё двести рублей. Поставил мат в третий раз, взял с неё триста рублей. Бросила Катерина доску хрустальную, бросила шахматы серебряные, говорит Чуриле таковы слова:

— Ай же ты, молодой Чурила Пленкович! Не могу играть я с тобой в шахматы, не могу смотреть на красу твою — на кудри твои жёлтые, на руки твои белые, на перстни твои злачёные. Помешался у меня разум в головушке, помутились у меня очи ясные, на твою красоту, Чурила, глядючи.

Брала она его за руки белые, вела его в спальню тёплую, к кровати вела тесовой, к перине вела пуховой, ко крутому изголовью, к одеялу соболиному. Ложился Чурила с Катеринушкой, стали они в кровати валяться, друг с другом забавляться.

Прознала про то девушка-чернавочка, Бермятина верная служаночка. Башмаки на босу ногу накинула, шубку на одно плечо набросила, побежала в Божью церкву, говорила Бермяте Васильевичу:

— Ай же ты, боярин Бермята Васильевич! Стоишь ты в церкви, Богу молишься, в сыру землю, Бермята, клонишься, над собой невзгоды не ведаешь. Зашёл к тебе в дом гость незваный, ест, пьёт, прохлаждается, с твоей женой забавляется.

Отвечал ей Бермята Васильевич:

— Ах ты, девка-чернавка служивая! Знала б ты своё дело — коров доить, да телят поить. Никто тебя девка не спрашивает, никто у тебя не выведывает. Правду говоришь — замуж возьму, а врёшь — голову снесу.

Выходил Бермята из Божьей церкви, заходил на свой широкий двор. Увидел Бермята коня Чурилина, зоблет конь пшено белояровое, прочих коней отталкивает. Застучал Бермята в ворота решётчатые, заколотил в кольцо серебряное. Выбегала на крыльцо Катеринушка в тоненькой рубашечке без пояса, в одних чулочках без чоботов. Говорил ей Бермята Васильевич:

— Что же ты, Катеринушка, не наряжена? Что выбегаешь в одной рубашечке без пояса, в тонких чулочках без чоботов? Сегодня у нас ведь честный праздничек, честное Христово Благовещенье!

Отвечала ему молодая жена Катеринушка:

— Ласковый мой хозяюшко Бермята Васильевич! Разболелась я разнеможилась — разнеможилась, расхворалася.

Не слушал её Бермята Васильевич, шёл он в высокий терем, увидал платье Чурилово на гвоздике, да сапожки с шапкой Чуриловы. Говорит тут Бермята Васильевич:

— Это вот платье цветное, сапоги да шапку-мурманку видал я на Чуриле Пленковиче.

Отвечала ему молодая жена Катеринушка:

— Ай ты ласковый мой хозяюшко Бермята Васильевич! Приезжал ко мне братец родимый, они с Чурилой конями поменялися, платьем цветным побраталися.

Тут Бермята её не слушает, идёт в спальню тёплую, видит — на кровати на тесовой, на перине на пуховой спит крепким сном Чурилушка Пленкович, над собой невзгоды не ведает.

Вынимал тут Бермята саблю острую, да рубил Чуриле буйну голову. То не белый горох рассыпается, то Чурилина кровь проливается, да Чурилины кудри валяются.

Увидала то молодая Катеринушка, брала ножи она острые, резала себе жилы ходячие, пускала свою кровь горячую. Так и погибли те две головушки — Чурилы Пленковича да молодой жены Катеринушки.

А старый Бермята Васильевич дворовую девушку-чернавушку умыл-одел, повёл в церковь Божию, да там с ней и обвенчался. Стали они жить-поживать, да век коротать.




Автор: GFDSA135 7.10.2014, 14:10

[attachment=69094:Churilo_plenkovich.jpg]

Автор: GFDSA135 7.10.2014, 14:10

[attachment=69095:94060805...atuyri_4.jpg]

 

Автор: GFDSA135 7.10.2014, 14:33




Былина, о том, как молодой Михайло Данилович взял отцовского коня и доспехи и победил татар

Любил собирать Владимир князей, богатырей и богатых гостей у себя в Киеве и заводить пиры и гулянья. Как-то раз завел Владимир почестной пир, и было на том пиру много князей-бояр да могучих богатырей. Все на этом пиру напивались, наедались, начали хвастать. Один хвастает золотой казной, другой широким двором, тот хвастает добрым конем, а этот хвалится силой богатырскою. Дурак хвастает молодой женой, а умный хвастает старой матушкой.

Один богатырь сидит на пиру, не пьет, не ест, не хвастает, голову седую повесил, думу думает. Звать того богатыря — старый Данила Игнатьевич. Не понравилось это Владимиру, подошел он к Даниле, спрашивает:

— Что ж ты, Данилушко Игнатьевич, не ешь, не пьешь, не хвастаешь?

Встал тут старый богатырь Данила Игнатьевич, снимал с головы шапку-мурманку, поклонился князю Владимиру, и говорит:

— Чем же мне, великий князь, хвастаться? Нет у меня ни широкого двора, ни золотой казны. А силу мою ты и сам знаешь — пятьдесят лет я тебе служил, Русь от орды неверной охранял. А теперь мне девяносто лет, хочу я в келье монастырской запереться, спасти душу грешную. Благослови меня в старцы постричься, в монахи убраться.

Отвечает ему Владимир:

— Ай же ты, старый Данила Игнатьевич! Не благословлю тебя в старцы постричься. Как проведают все орды неверные и короли нечестивые, что на Руси богатыри постригаются, станут они над нами нахальничать, а то и войной пойдут.

На то говорит ему Данила Игнатьевич:

— Есть у меня молодой сын Михайлушка шести годов. Пока проведают короли, пройдет шесть лет, да пока на войну снарядятся, пройдет еще шесть лет, а он к тому времени станет посильней меня.

Делать нечего, отпустил Владимир Данилу в монастырь, спасать душу грешную.

Как прошло три года, проведал ордынский царь про данилин постриг, а как прошло шесть лет, снарядился он на Русь воевать. Собрал он силу несметную — чёрному ворону в весенний день не облететь, серому волку в осеннюю ночь не обежать. Сам собака ордынский царь на Киев-град вооружается, хочет Киев-град со щитом взять, всех князей-бояр повырубить, Владимира хочет под меч склонить, голову отрубить, а княгиню Апраксию за себя взять. Хочет голову князя Владимира левой ногой попинывать, а правой рукой княгиню Апраксию по груди поглаживать.

Проведал про то сам князь Владимир. Собрал он в Киеве почестной пир, многих князей и богатырей позвал. Князья да богатыри напивались, наедались, нахвастались. Говорит им тогда князь Владимир:

— Ай вы, князья да бояре, могучие богатыри! Кто бы из вас поехал в чисто поле к войску нечестивому? Кто бы это войско пересчитал, переметал, мне бы весточку принес на золотой стол?

Князья-бояре засмущались, больший хоронится за среднего, средний за младшего, а с младшего и ответа нет. Вставал тут молодой богатырь из-за стола дальнего, незнатного, по имени Михайло Данилович, снимал с головы пухову шапку, говорил князю Владимиру:

— Ай же ты, князь стольно-киевский! Благослови меня ехать в чисто поле к войску нечестивому. Благослови силу ту пересчитать, переметать, привезти тебе весточку на золотой стол.

Отвечает ему князь Владимир:

— Ты молодежь, глуздырь не попурхивай, есть и посильней тебя.

А было Михайле Даниловичу тогда возраста всего двенадцать лет. Просит князь Владимир во второй раз:

— Ай же вы князья-богатыри! Кто поедет войско поганое посчитать, принести весточку на золотой стол?

Опять большой прячется за среднего, средний за малого, а с малого и спроса нет. Опять поднимается молодой Михайло Данилович, просит отпустить его в чисто поле. А Владимир ему на то отвечает:

— Ты возрастом-то маловат, а разумом-то глуповат, потеряешь свою буйну голову. Не пущу тебя в чисто поле.

Не понравилось то Михайле Даниловичу, пошел они из палаты узорчатой, хлопнул дверью точёною. Так хлопнул, что косяки покосилися, запоры крепкие поотпиралися. Поехал он на двор к своей матушке, оседлал добра коня, да поехал в чисто поле. Не через ворота поехал, а махнул через высокий тын, только его и видели.

Едет Михайло в чистом поле и горюет, что не получил он благословенья в поход идти. Решил Михайло заехать в монастырь к своему отцу, получить благословенье отеческое.

Встречает его у монастыря старый Данила Игнатьевич и спрашивает:

— Куда ты, Михайлушка, собрался?

— Собрался я в чисто поле, силы неверные пересчитывать, — отвечает ему Михайло.

Говорит ему тогда отец:

— Мал ты еще годами, Михайлушко, только двенадцать тебе лет. Потеряешь ты головушку в чистом поле, не пущу тебя силу вражескую мерять.

Не понравилось то Михайле Даниловичу, стегнул коня и поскакал в поле. Видит Данила — не удержать ему сына. Крикнул тогда ему:

— Стой, Михайло, придержи коня. Послушай моего благословенья отцовского. Как поедешь в чисто поле, найди холм крутой, Бугор-гору. Как взойдешь на Бугор, зови Бурушка косматого. Прибежит к тебе конь косматый. Потом копай вглубь пять локтей, найдешь там сбрую да оружие богатырское.

Поехал Михайло на Бугор-гору, крикнул Бурушка косматого. Прибежал к нему могучий конь, говорит ему Михайло:

— Служил ты моему батюшке, послужи теперь Михайлушке.

Стал он копать мать сыру землю на пять локтей, откопал сбрую и доспехи богатырские. Поехал он в чисто поле, засвистела у него в руках палица боевая, засверкала сабля острая. Заговорил тут Бурушка человеческим голосом:

— Михайлушко Данилович, не давай своему сердцу воли вольной, не заезжай в серёдку войска вражеского, а руби ты с одного края.

Поехал Михайло Данилович к войску поганому, стал рубить его с одного края. Сёк-рубил он силу вражескую, отдыха не знал. Говорит ему тут Бурушка:

— Хозяин мой любимый! Затекли мои очи ясные кровью поганою. Не могу носить тебя более, отъедь ты от войска татарского.

Отъехал Михайло Данилович от войска поганого под Бугор-гору, стал сам есть и пить, насыпал коню пшеницы белояровой, накрошил ему калачиков крупивчатых, а затем завалился спать. Спал Михайло три дня и три ночи, а конь его Бурушка в это время ходил на Бугор-гору, глядел на войско нечестивое. Увидел конь, что поганые делали, копали три рва глубоких, ставили на дно рогатины звериные, поверху затягивали полотнами холщовыми, засыпали сверху песками жёлтыми.

Очнулся Михайло от крепкого сна, видит — стоит конь его понурившись, уши у него повешены. Говорит ему Михайло:

— Ох ты волчья сыть, травяной мешок! Ты чего стоишь понурившись? Почему пшеница у тебя не едена, калачики не тронуты?

Говорит ему добрый конь, Бурушка косматый:

— Молодой Михайло Данилович! Недосуг мне было ни есть, ни пить. Скакал я на Бугор-гору, смотрел на войско нечестивое, увидел что делали татары поганые. Копали они три рва глубоких, ставили на дно рогатины звериные, затягивали полотнами холщовыми, засыпали сверху желтым песком. Ловить станут они добрых молодцев да могучих богатырей.

Тут у Михайлы Даниловича сердце разгорелось, седлал он добра коня да поехал рубить силу татарскую. Начал он рубить с одного края, да стал бить коня плеткою шелковою по крутым бокам. Говорит ему на то добрый конь:

— Ай ты молодой Михайло Данилович! Ты не бей меня по крутым бокам, дай мне вольно глядеть да скакать куда надобно.

Но Михайло его не послушался, а добрый конь заупрямился, захватил узду и понес Михайлу неволею в самую середку войска татарского. Наскочил Михайло на подкопы глубокие. Первый ров он перескочил, и второй перескочил, а третий не заметил да замешкался, и в третий ров обрушился. Упал конь с Михайлой между рогатин. Налетели на Михайлу татары, словно вороны, поднимали изо рва. Конь его в это время выскочил из подкопа и побежал к Бугру-горе, встал там и смотрел, что татары с его хозяином делали.

А татары поганые связали Михайле руки веревками шелковыми, сковали ему ноги железом кованым и повели к царю поганому. Говорит ему царь:

— Послужи мне, молодой Михайла Данилович! Награжу тебя золотой казной несчетною.

Говорит ему на то Михайло:

— Ах ты, царище поганое! Кабы была у меня сабля острая, послужила бы она мне, отсекла голову твою нечестивую!

Вскричал тогда царь татарский свои слугам:

— Ведите-ка его к плахе липовой, отрубите-ка голову молодецкую!

Взяли Михайлу слуги царские, повели к плахе липовой. Расплакался Михайлушке, взмолился к Господу Всевышнему:

— Выдал меня ты, Господи, неверным на поругание, хоть я и стоял за веру христианскую.

Отвечает ему голос с небес:

— Потяни, Михайло, ручки белые, порасправь ножки резвые.

Потянул он ручки белые, порасправил ножки резвые. Лопнули веревки шёлковые, поломались железа кованые, стал Михайло свободным. Прихватил он ось тележную, да стал той осью помахивать, силу татарскую побивать.

Увидал то Бурушка с Бугор-горы, прибежал к хозяину любимому. Вскочил тогда Михайло Данилович на своего коня, стал он силу татарскую сечь да рубить. Перебил все войско, переписал всю силу несметную, прибил и царя татарского, отсек ему голову, привязал к седлу и поехал к князю Владимиру с весточкой.

Едет он по чисту полю, а навстречу ему идет старик с клюкой. Как увидал старик всадника, кричит ему:

— Ах ты, татарин поганый! Побили вы моего сына Михайлушка! Подойди сюда, я тебя клюкой рассеку вместе с конем надвое!

Отвечает ему на то Михайло:

— Откинь, старик, свой монашеский колпак, да посмотри на меня! Я твой сын Михайло! Ездил я на войско татарское, посчитал всю силу поганую, да голову царя ихнего везу князю Владимиру вместе с весточкой. А ты, отец Данила Игнатьевич, возвращайся в келью монастырскую молить бога по-прежнему.

Автор: GFDSA135 8.10.2014, 16:13


Былина, о том, как сорок калик со каликою отправились в Иерусалим, а княгиня Апраксия пыталась соблазнить их атамана Касьяна

Из пустыни из Ефимьевой, из монастыря Боголюбова собирались калики-странники идти к святому граду Ерусалиму. Сорок калик со каликою становились во единый круг, думу думали крепкую, выбирали старшего атамана молодого Касьяна Михайловича, а податаманом выбирали его брата меньшего молодого Михаила Михайловича.

Молодой атаман Касьян Михайлович кладёт на всех заповедь великую, на всех удалых добрых молодцев:

— Идти нам, братцы, дорогой неблизкою, идти до самого города Ерусалима, святой святыне помолиться, к гробу Господню приложиться, в Ердань-реке искупаться, нетленной ризой утереться. Идти нам сёлами и деревнями, городами идти с пригородками, потому надо положить заповедь: “Кто украдёт или солжёт, или кто пуститься в женский блуд, — оставить того одного в чистом поле, да закопать его по плечи в сыру землю”.

Пошли калики в Ерусалим-град, идут неделю уж полную, подходят они к матушке Непре-реке, к славному городу Киеву.

Как вышли они из лесу, из раменья, повстречали князя Владимира. Ездит Владимир с охотою, стреляет гусей, лебедей, серых уточек, гоняет лисиц, зайцев да соболей. Завидели его калики перехожие, становились страннички во единый круг, клюки посохи в землю потыкали, сумочки на посохи повесили, закричали они зычным голосом.

Мать сыра земля тут содрогнулася, с деревьев верхушки попадали, конь под князем на колена пал, а богатыри все из сёдел попадали. Спиря тут стал постыривать, Сёма стал пересёмывать, а Владимир-князь как в себя пришёл, подозвал удалых добрых молодцев.

Калики князю поклонилися, стали просить святую милостыню. Отвечает им ласковый князь:

— Гой еси вы, калики перехожие! Денег-то у меня не случилося, а хлеб у меня завозный весь, потому как езжу я с охотою, стреляю гусей, лебедей, серых уточек. Извольте идти в стольный Киев-град, к душе княгине Апраксии. Она накормит-напоит вас, добрых молодцев, наделит вас в дорогу златом-серебром.

Пошли калики в стольный Киев-град, встали посреди двора княжеского, клюки-посохи в землю потыкали, сумочки перемётные на клюки повесили, закричали калики зычным голосом.

Тут с теремов маковки попадали, с горниц наличники посыпались, в погребах питья всколыхнулися. Становились калики в единый круг, просят святую милостыню у молодой княгини Апраксии.

Молодая княгиня Апраксия посылает стольников да чашников, зовёт калик в светлу гридню. Княгиню Касьян не ослушался, заходит с каликами в светлу гридню, Спасову образу молится, молодой княгине кланяется.

Молодой Касьян сын Михайлович садится на место на старшее. От его лица молодецкого будто от солнышка красного идут лучи великие, разливаются. Вокруг него садятся друзья-страннички за столы дубовые, за скатерти браные, за питья медвяные, за яства сахарные. Пьют-едят они час-другой, а на третий час подымаются.

Подымаются они, Богу молятся, за хлеб-соль благодарствуют, бьют челом княгине Апраксии, и всем её стольникам-чашникам, ожидают они святой милостыни.

А княгинюшка-то Апраксия, наделила бы их златом-серебром, да не то у ней на уме. Зовёт она Касьяна в спальню тёплую, переглянуться бы ей с ним с глазу на глаз, перемолвить бы словечко тайное.

Княгиню Касьян не ослушался, пошёл он с ней в спаленку тёплую, говорила ему Апраксия таковы слова:

— Ай же ты молодой Касьян Михайлович! Полюбился ты мне, по нраву пришёл. Сотворим мы с тобой любовь великую.

Отвечал ей на то Касьян Михайлович:

— Ай же ты, княгиня Апраксия! Не была бы ты мне княгиней-матушкой, назвал бы тебя девкой гулящею. А у нас положена заповедь великая: “Кто украдёт или солжёт, или пустится в женский блуд, такого оставить одного в чистом поле, да закопать по плечи в сыру землю”.

И пошёл Касьян из спальни вон.

Княгиня на Касьяна обиделась, решила ему зло сотворить. Побежала она в покои дальние, брала чашу серебрянную с золотой каймой, из которой Владимир-князь меды-вина пьёт. Засунула чашу в суму перемётную касьянову, а Касьян того и не приметил.

Пошли калики со двора, не простившсь, идут калики из Киева, не оглядываясь. А княгиня зовёт Алёшу Поповича, посылает за каликами вдогонку, вернуть назад чашу серебрянную.

Тут Алёша садится на добра коня, догоняет в чистом поле странничков. У Алёши слов вежливых не сыщется, стал он на странников покрикивать:

— Ах вы, странники вы бродячие! Ходите вы по миру крещёному, воруете, унесли вы чашу серебрянную, из которой Владимир меды-вина пьёт.

Те слова каликам не понравились, надавали они Алёше по башке клюками, поскакал он в Киев несолоно хлебавши.

А тут возвратился с охоты Владимир-князь, с ним и Добрыня Никитич был. Зовёт княгиня Добрыню Никитича, посылает в погоню за каликами.

Добрыня её не ослушался, собирался в дорогу скорёшенько, догонял в чистом поле странничков. Слово вежливое Добрыня всегда найдёт, стал он странников упрашивать:

— Гой еси, атаман Касьян Михайлович! Пропала у князя чаша серебрянная. Не наведи гнев на князя Владимира, прикажи обыскать друг друга каликам — нет ли промеж вас глупого.

Молодой атаман Касьян Михайлович становил калик во единый круг и велел он друг друга обыскивать. Нигде не нашлась та чарочка, а нашлась она у Касьяна в сумочке.

Отдавали они чашу Добрынюшке, и повёз Добрыня её в стольный Киев-град. А калики исполнили заповедь великую, закопали Касьяна по плечи в сыру землю, атаманом выбрали младшего брата Михаила Михайловича, да пошли себе в святой Ерусалим-град.

Как привёз Добрыня чашу Апраксии, заболела вдруг она, занедужила, да слегла она во великое гноище.

А калики дошли до Ерусалима за три месяца, святой Святыне помолилися, к гробу Господнему приложилися, в Ердань-реке искупалися, нетленной ризою утиралися. Служили молодцы обедни с молебнами за своё здоровье молодецкое, по поклону положили за Касьяна Михайловича. В Ерусалиме калики не замешкались, пошли назад в землю Русскую, к стольному городу Киеву.

Назад калики вернулись за три месяца. Как проходят они по полю чистому, да пришли на то место, где Касьян закопан был, увидели калики чудо чудное. Атаман их Касьян Михайлович стоит в земле, по плечи закопанный, да остался он жив-здоровёхонек, да зовёт он их зычным голосом.

Не оставил Господь Касьяна праведного, послал Господь Касьяну силу великую, простоять в земле целых шесть месяцев.

Калики перехожие тут не замешкались, откопали они Касьяна скорёшенько, назвали опять атаманом старшим, пошли в стольный Киев-град, к ласковому князю Владимиру.

Как пришли калики на широкий княжий двор, становились во единый круг, клюки-посохи в землю потыкали. Выходил на крыльцо тут Владимир-князь, калики ему в ножки кланяются, а Касьян говорил таковы слова:

— Гой еси, ласковый князь киевский! Здравствует ли твоя книгиня Апраксия?

Отвечал ему князь Владимир киевский:

— Заболела Апраксия, занедужила, шестой месяц лежит она в гноище, а уж мы неделю-другую не ходим к ней, больно дух у ней крепок стоит.

Касьян Михайлович тут не побрезговал, проходил с князем в княгинину спальную. А княгиня Апраксия в то время молилася, просила прощенья за дела свои напрасные. Подходил к Апраксии Касьян Михайлович, дохнул на неё своим духом святым, оградил её он святой рукой от болезни-напасти, и прошло тут у неё всё гноище.

Выходил он к своим каликам в гридню светлую, отдохнули они, пообедали, да пошли в путь-дорогу неблизкую, до монастыря Боголюбова, до пустыни Ефимьевой.

То старина, то и деяние.

Автор: GFDSA135 9.10.2014, 16:06


Исцеление Ильи Муромца
В славном городе во Муромле,
Во селе было Карачарове,
Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,
Сиднем сидел цело тридцать лет.
Уходил государь его батюшка
Со родителем со матушкою
На работушку на крестьянскую.
Как приходили две калики перехожие
Под тое окошечко косявчето.
Говорят калики таковы слова:
"Ай же ты Илья Муромец, крестьянский сын!
Отворяй каликам ворота широкие,
Пусти-ка калик к себе в дом".
Ответ держит Илья Муромец:
"Ай же вы, калики перехожие!
Не могу отворить ворот широкиих,
Сиднем сижу цело тридцать лет,
Не владаю ни рукамы, ни ногамы".
Опять говорят калики перехожие:
"Выставай-ка, Илья, на резвы ноги,
Отворяй-ка ворота широкие,
Пускай-то калик к себе в дом".
Выставал Илья на резвы ноги,
Отворял ворота широкие
И пускал калик к себе в дом.
Приходили калики перехожие,
Они крест кладут по-писаному,
Поклон ведут по-ученому,
Наливают чарочку питьица медвяного,
Подносят-то Илье Муромцу.
Как выпил-то чару питьица медвяного,
Богатырско его сердце разгорелося,
Его белое тело распотелося.
Воспроговорят калики таковы слова:
"Что чувствуешь в себе, Илья?"
Бил челом Илья, калик поздравствовал;
"Слышу в себе силушку великую".
Говорят калики перехожие:
"Будь ты, Илья, великий богатырь,
И смерть тебе на бою не писана;
Бейся-ратися со всяким богатырем
И со всею паленицею удалою,
А только не выходи драться
С Святогором-богатырем -
Его и земля на себе через силу носит;
Не ходи драться с Самсоном богатырем -
У него на голове семь власов ангельских;
Не бейся и с родом Микуловым -
Его любит матушка сыра земля;
Не ходи още на Вольгу Сеславьича -
Он не силою возьмет,
Так хитростью-мудростью.
Доставай, Илья, коня собе богатырского,
Выходи в раздольице чисто поле,
Покупай первого жеребчика,
Станови его в срубу на три месяца,
Корми его пшеном белояровым.
А пройдет поры-времени три месяца,
Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай
И в три росы жеребчика выкатывай,
Подводи его к тыну ко высокому.
Как станет жеребчик через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону,
Поезжай на нем, куда хочешь,
Будет носить тебя".
Тут калики потерялися.
Пошел Илья ко родителю ко батюшку
На тую на работу на крестьянскую,
- Очистить надо пал от дубья-колодья.
Он дубье-колодье все повырубил,
В глубоку реку повыгрузил,
А сам и сшел домой.
Выстали отец с матерью от крепкого сна -
испужалися:
"Что это за чудо подеялось?
Кто бы нам это сработал работушку?"
Работа-то была поделана,
И пошли они домой.
Как пришли домой, видят:
Илья Муромец ходит по избы.
Стали его спрашивать,
Как он выздоровел.
Илья и рассказал им,
Как приходили калики перехожие,
Поили его питьицем медвяныим -
И с того он стал владать рукамы и ногамы
И силушку получил великую.
Пошел Илья в раздольице чисто поле,
Видит: мужик ведет жеребчика немудрого,
Бурого жеребчика косматенького.
Покупал Илья того жеребчика,
Что запросил мужик, то и дал;
Становил жеребчика в сруб на три месяца,
Кормил его пшеном белояровым,
Поил свежей ключевой водой.
И прошло поры-времени три месяца.
Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать,
В три росы его выкатывал;
Подводил ко тыну ко высокому,
И стал бурушко через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Тут Илья Муромец Седлал добра коня, зауздывал,
Брал у батюшки, у матушки Прощеньице-благословеньице
И поехал в раздольице чисто поле.

Источник: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2-е. Под редакцией А. Е. Грузинского. В 3-х тт. М., 1909, т. 1; 1910. №51.
ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ИСЦЕЛЕНИЕ ИЛЬИ МУРОМЦА"
В залесской земле Владимирской, в славном городе Муроме, в селе Карачарове жил крестьянин Иван Тимофеев с женой, и родился у них сын Илья. Как стал Илья подрастать, увидели родители, что не может он ходить. Руками всё делает, а на ноги встать не может. Погоревали они, но потом привыкли. Так и вырос Илья, сидя на лавке, и стало ему тридцать три года.
Как-то раз отправились родители Ильи на работу — рубить лес да расчищать место под новое поле. А Илья как всегда дома остался.
Сидит он на лавке у окна, да видит — подходят к дому странники, калики перехожие. Зашли странники в дом и говорят Илье:
— Добрый человек, дай нам напиться.
Отвечает им Илья:
— Рад бы дать, да не могу. Ноги не ходят, не могу до погреба дойти, квасу нацедить.
А странники ему опять говорят:
— Можешь, Илья. Встань, да принеси нам квасу напиться.
Илья удивился, да вдруг встал и пошел. Спустился он в погреб, принёс странникам чашу квасу. Странники отпили из чаши, отдали ее Илье и говорят:
— Теперь сам выпей.
Выпил Илья чашу, а странники его спрашивают:
— Что чувствуешь, Илья? Чувствуешь ли силу в себе?
Илья им отвечает:
— Чувствую я силу в себе великую. Кабы стоял столб от земли до неба, а на том столбу кольцо — взял бы я за то кольцо, да повернул бы землю на рёбрышко.
Тут странники ему говорят:
— Такая сила велика слишком. С такой силой тебя мать сыра земля носить не будет. Сходи принеси еще квасу.
Илья принес еще чашу квасу, странники отпили из нее и подают опять Илье. Илья выпил и говорит:
— Чувствую, поубавилось во мне силы наполовину.
Говорят ему тут странники:
— Теперь тебе силы достаточно, той силой тебя Господь благословил, чтоб стоять за землю Русскую, за правду да за веру христианскую. Смерть тебе в бою не писана, и будешь ты старшим среди богатырей русских. Сильней тебя только атаман Самсон Самойлович: у него на голове семь власов ангельских; да Святогор-богатырь: его мать сыра земля через силу носит. Не борись ты с родом Микуловым: он от матери земли силён, да не ходи на Вольгу Всеславьевича: он не силою возьмёт, так хитростью-премудростью.
Поклонился Илья странникам в пояс, а они ему говорит:
— Теперь надобно тебе найти коня богатырского. Простой конь тебя, Илья, не вынесет. Как поведёт сосед мимо твоего дома жеребёнка шелудивого, купи у него того жеребёнка, да отдай за него, сколько запросит. Води ты того жеребёнка на заре в чисто поле, катай-валяй в росе утренней, пока не вырастет из него конь богатырский.
Поблагодарил Илья странников, и пошли они своей дорогой. А Илья решил пойти в лес, где родители его работали, сказать им, что он теперь ходить стал.
Приходит он на вырубку, видит — родители его и все люди на вырубке устали да спать легли. Стал Илья деревья из земли выдергивать, да надергал за час, сколько они за три дня не нарубили. Очистил Илья от леса большое поле, потом взял топоры их да в пни повтыкал по самую рукоятку.
Тут проснулись лесорубы, видят: поле большое расчищено, а топоры все в пни воткнуты по рукоятку. Попробовали они топоры вытащить — куда там! Удивились, стали друг друга спрашивать, что же это за богатырь такой поработал.
Вышел к ним Илья, топоры левой рукой из пней повытаскивал, да говорит своим родителям:
— Дорогие мои матушка и батюшка! Пошли у меня ноги, стал я теперь богатырь.
Пошли они домой на радостях.

На следующий день повёл сосед жеребёнка шелудивого мимо дома Ильи, а Илья то увидал, и говорит соседу:
— Продай мне жеребёнка.
Отвечает ему сосед:
— На что он тебе? Он хилый, больной, да шелудивый. На бойню его веду.
А Илья ему опять говорит:
— Все равно продай, что хочешь заплачу.
Попросил сосед за того жеребёнка полтинник, да и отдал Илье.
Стал Илья на заре вставать, жеребёнка того в чисто поле выводить, в утренней росе катать-валять, и через три месяца вырос из того жеребёнка могучий конь богатырский. Стал Илья на добром коне по полю поезживать, увёртки богатырские разучивать. И вот стал Илья могучим богатырём.

Автор: GFDSA135 12.10.2014, 19:53


Богатыри на Соколе-корабле
По морю, морю синему,
По синему, но Хвалунскому
Ходил‑гулял Сокол‑корабль
Немного– немало двенадцать лет.
На якорях Сокол‑корабль не стаивал,
Ко крутым берегам не приваливал,
Желтых песков не хватывал.
Хорошо Сокол‑корабль изукрашен был:
Нос, корма – по‑звериному,
А бока зведены по‑змеиному,
Да еще было на Соколе на корабле:
Еще вместо очей было вставлено
Два камня, два яхонта,
Да еще было на Соколе на корабле:
Еще вместо бровей было повешено
Два соболя, два борзые;
Да еще было на Соколе на корабле:
Еще вместо очей было повешено
Две куницы мамурские;
Да еще было на Соколе на корабле:
Еще три церкви соборные,
Да еще было на Соколе на корабле:
Еще три монастыря, три почестные;
Да еще было на Соколе на корабле:
Три торговища немецкие;
Да еще было на Соколе на корабле:
Еще три кабака государевы;
Да еще было на Соколе на корабле:
Три люди незнаемые,
Незнаемые, незнакомые,
Промежду собою языка не ведали.
Хозяин‑от был Илья Муромец,
Илья Муромец сын Иванов,
Его верный слуга – Добрынюшка,
Добрынюшка Никитин сын,
Пятьсот гребцов, удалых молодцов.
Как издалече‑далече, из чиста поля
Зазрил, засмотрел турецкой пан,
Турецкой пан, большой Салтан,
Большой Салтан Салтанович.
Он сам говорит таково слово:
«Ай вы гой еси, ребята, добры молодцы,
Добры молодцы, донские казаки!
Что у вас на синем море деется?
Что чернеется, что белеется?
Чернеется Сокол‑корабль,
Белеются тонки парусы.
Вы бежите‑ко, ребята, ко синю морю,
Вы садитесь, ребята, во легки струги,
Нагребайте поскорее на Сокол‑корабль,
Илью Муромца в полон бери;
Добрынюшку под меч клони!»
Таки слова заслышал Илья Муромец,
Тако слово Добрыне выговаривал:
«Ты, Добрынюшка Никитин сын,
Скоро‑борзо походи на Сокол‑корабль,
Скоро‑борзо выноси мой тугой лук,
Мой тугой лук в двенадцать пуд,
Калену стрелу в косы сажень!»
Илья Муромец по кораблю похаживает,
Свой тугой лук натягивает,
Калену стрелу накладывает,
Ко стрелочке приговаривает:
«Полети, моя каленая стрела,
Выше лесу, выше лесу по поднебесью,
Не пади, моя каленая стрела,
Ни на воду, ни на землю,
А пади, моя каленая стрела,
В турецкой град, в зелен сад,
В зеленой сад, во бел шатер,
Во бел шатер, за золот стол,
За золот стол, на ременчат стул,
Самому Салтану в белу грудь;
Распори ему турецкую грудь,
Расшиби ему ретиво сердце!»
Ах тут Салтан покаялся:
«Не подай, Боже, водиться с Ильей Муромцем,
Ни детям нашим, ни внучатам,
Ни внучатам, ни правнучатам,
Ни правнучатам, ни пращурятам!»

Источник: Русские былины старой и новой записи. Под редакцией Н. С. Тихонравова и В. Ф. Миллера. М., 1894. №16.
Бой Ильи Муромца с сыном
Кабы жили на заставы богатыри,
Недалеко от города – за двенадцать верст,
Кабы жили они да тут пятнадцать лет;
Кабы тридцать‑то их было да со богатырем;
Не видали ни конного, ни пешего,
Ни прохожего они тут, ни проезжего,
Да ни серый тут волк не прорыскивал,
Ни ясен сокол не пролетывал,
Да нерусской богатырь не проезживал.
Кабы тридцать‑то было богатырей со богатырем:
Атаманом‑то – стар казак Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович;
Податаманьем Самсон да Колыбанович,
Да Добрыня‑то Микитич жил во писарях,
Да Алеша‑то Попович жил во поварах,
Да и Мишка Торопанишко жил во конюхах;
Да и жил тут Василей сын Буслаевич,
Да и жил тут Васенька Игнатьевич,
Да и жил тут Дюк да сын Степанович,
Да и жил тут Пермя да сын Васильевич,
Да и жил Радивон да Превысокие,
Да и жил тут Потанюшка Хроменькой;
Затем Потык Михайло сын Иванович,
Затем жил тут Дунай да сын Иванович,
Да и был тут Чурило, млады Пленкович,
Да и был тут Скопин сын Иванович,
Тут и жили два брата, два родимые,
Да Лука, Да Матвей – Дети Петровые…[1]
На зачине‑то была светла деничка,
На зори‑то тут было да нонче на утренной,
На восходе то было да красна солнышка;
Тут ставаёт старой да Илья Муромец,
Илья Муромец ставаёт да сын Иванович,
Умывается он да ключевой водой,
Утирается он да белым полотном,
И ставаёт да он нонь пред Господом,
А молится он да Господу Богу,
А крест‑от кладет да по писанному,
А поклон‑от ведет да как ведь водится,
А молитву творит полну Исусову;
Сам надёрнул сапожки да на босу ногу,
Да и кунью шубейку на одно плечо,
Да и пухов‑де колпак да на одно ухо.
Да и брал он нынь трубочку подзорную,
Да и выходит старой да вон на улицу,
Да и зрел он, смотрел на все стороны,
Да и смотрел он под сторону восточную, ‑
Да и стоит‑то‑де наш там стольнё‑Киев‑град;
Да и смотрел он под сторону под летную, ‑
Да стоят там луга да там зелёныи
Да глядел он под сторону под западну, ‑
Да стоят там да лесы тёмныи;
Да смотрел он под сторону под северну, ‑
Да стоят‑то‑де наше да синё морё, ‑
Да и стоит‑то‑де наше там чисто полё,
Сорочинско‑де славно наше Кулигово;
В копоти то там, в тумане, не знай, зверь бежит,
Не знай, зверь там бежит, не знай, сокол летит,
Да Буян ле славный остров там шатается,
Да Саратовы ле горы да знаменуются,
А богатырь ле там едет да потешается:
Попереди то его бежит серый волк,
Позади‑то его бежит черный выжлок;
На правом‑то плече, знать, воробей сидит,
На левом‑то плече, да знать, белой кречет,
Во левой‑то руке да держит тугой лук,
Во правой‑то руке стрелу калёную,
Да калёную стрелочку, перёную;
Не того же орла да сизокрылого,
Да того же орла да сизокамского,
Не того же орла, что на дубу сидит,
Да того же орла, который на синём мори,
Да гнездо‑то он вьет да на серой камень.
Да подверх богатырь стрелочку подстреливат,
Да и на пол он стрелочку не ураниват,
На полёте он стрелочку подхватыват.
Подъезжает он ныне ко белу шатру,
Да и пишет нонь сам да скору грамотку;
Да подмётывает ерлык, да скору грамотку;
На правом‑то колене держит бумажечку,
На левом то колене держит чернильницу,
Во правой‑то руке держит перышко,
Сам пишет ерлык, да скору грамотку,
Да к тому же шатру да белобархатному.
Да берет‑то стар казак Илья Муромец,
Да и то у него тут написано,
Да и то у него тут напечатано:
«Да и еду я нонь да во стольнёй Киев‑град,
Я грометь‑штурмовать да в стольнё‑Киев‑град,
Я соборны больши церквы я на дым спущу,
Я царевы больши кабаки на огни сожгу,
Я печатны больши книги да во грязи стопчу,
Чудны образы‑иконы на поплав воды,
Самого я князя да в котле сварю,
Да саму я княгиню да за себя возьму».
Да заходит тут стар тут во белой шатёр:
«Ох вы ой есь вы, дружинушка хоробрая,
Вы, хоробрая дружина да заговорная!
Уж вам долго ле спать, да нынь пора ставать.
Выходил я, старой, вон на улицу,
Да и зрел я, смотрел на все стороны,
Да смотрел я под сторону восточную, ‑
Да и стоит‑то де наш там стольнё‑Киев‑град…[2]
Тут скакали нынь все русские богатыри.
Говорит‑то‑де стар казак Илья Муромец:
«Да кого же нам послать нынь за богатырём?
Да послать нам Самсона да Колыбанова, ‑
Да и тот ведь он роду‑то сонливого,
За невид потерят свою буйну голову;
Да послать нам Дуная сына Иванова, ‑
Да и тот он ведь роду‑то заплывчива,
За невид потерят свою буйну голову;
Да послать нам Олешеньку Поповича, ‑
Да и тот он ведь роду‑то хвастливого,
Потеряет свою буйну голову;
Да послать‑то нам ведь Мишку да Торопанишка, ‑
Да и тот он ведь роду торопливого,
Потеряет свою буйну голову;
Да послать‑то нам два брата, два родимыя,
Да Луку де, Матвея – детей Петровичей, ‑
Да такого они роду‑то ведь вольнёго,
Они вольнего роду‑то, смирёного,
Потеряют свои да буйны головы;
Да послать‑то нам Добрынюшку Микитича, ‑
Да я тот он ведь роду он ведь вежлива,
Он вежлива роду‑то, очестлива,
Да умеет со молодцем соехаться,
Да умеет он со молодцем разъехаться,
Да имеет он ведь молодцу и честь воздать».
Да учуло тут ведь ухо богатырскоё,
Да завидело око да молодецкоё,
Да и стал тут Добрынюшка сряжатися,
Да и стал тут Добрынюшка сподоблятися;
Побежал нынь Добрыня на конюшен двор,
Да и брал он коня да всё семи цепей,
Да семи он цепей да семи розвезей;
Да и клал на коня да плотны плотнички,
Да на плотнички клал да мягки войлочки,
Да на войлочки седелышко черкальскоё,
Да двенадцать он вяжет подпруг шелковых,
Да тринадцату вяжет чересхребётную,
Через ту же он степь да лошадиную,
Да не ради басы да молодецкоей,
Ради крепости вяжет богатырскоей.
Тут он приснял он‑де шапочку курчавую,
Он простился со всеми русскима богатырьми,
Да не видно поездки да молодецкоей,
Только видно, как Добрыня на коня скочил,
На коня он скочил да в стремена ступил,
Стремена те ступил да он коня стегнул;
Хоробра была поездка да молодецкая,
Хороша была побежка лошадиная,
Во чистом‑то поле видно – курева стоит,
У коня из ушей да дым столбом валит,
Да из глаз у коня искры сыплются,
Из ноздрей у коня пламя мечется,
Да и сива де грива да расстилается,
Да и хвост‑то трубой да завивается.
Наезжает богатырь на чистом поли,
Заревел тут Добрыня да во первой након:
«Уж я верной богатырь, – дак нынь напуск держу,
Ты неверной богатырь, – дак поворот даешь».
А и едёт татарин, да не оглянется.
Заревел‑то Добрынюшка во второй након:
«Уж я верной богатырь, – дак нынь напуск держу,
Ты неверной богатырь, – дак поворот даешь».
А и едёт татарин, да не оглянется.
Да и тут‑де Добрынюшка ругаться стал:
«Уж ты, гадина, едешь, да перегадина!
Ты сорока, ты летишь, да белобокая,
Да ворона, ты летишь, да пустоперая,
Пустопера ворона, да по загуменью!
Не воротишь на заставу каравульную,
Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?»
А и тут‑де татарин да поворот даёт,
Да снимал он Добрыньку да со добра коня,
Да и дал он на… по отяпышу,
Да прибавил на… по алябышу,
Посадил он назад его на добра коня:
«Да поедь ты, скажи стару казаку, ‑
Кабы что‑де старой тобой заменяется?
Самому ему со мной еще делать нечего».
Да поехал Добрыня, да едва жив сидит.
Тут едёт Добрынюшка Никитьевич
Да к тому же к своему да ко белу шатру,
Да встречает его да нынче стар казак,
Кабы стар‑де казак да Илья Муромец:
«Ох ты ой еси, Добрынюшка Никитич блад!
Уж ты что же ты едешь не по‑старому,
Не по‑старому ты едешь да не по‑прежному?
Повеся ты дёржишь да буйну голову,
Потопя ты держишь да очи ясныи».
Говорит‑то Добрынюшка Никитич блад:
«Наезжал я татарина на чистом поли,
Заревел я ему да ровно два раза,
Да и едёт татарин, да не оглянется;
Кабы тут‑де‑ка я ровно ругаться стал.
Да и тут‑де татарин да поворот дает,
Да сымал он меня да со добра коня,
Да и дал он на… да по отяпышу,
Да прибавил он еще он по алябышу,
Да и сам он говорит да таковы речи:
«Да и что‑де старой тобой заменяется?
Самому ему со мной да делать нечего!»
Да и тут‑де старому да за беду стало,
За великую досаду да показалося;
Могучи его плеча да расходилися,
Ретиво его сердцё разгорячилося,
Кабы ровно‑неровно – будто в котли кипит.
«Ох вы ой еси, русские богатыри!
Вы седлайте‑уздайте да коня доброго,
Вы кладите всю сбрую да лошадиную,
Вы кладите всю приправу да богатырскую».
Тут седлали‑уздали да коня доброго;
Да не видно поездки да молодецкоей,
Только видно, как старой нынь на коня скочил,
На коня он скочил да в стремена ступил,
Да и приснял он свой да нонь пухов колпак:
«Вы прощайте, дружинушка хоробрая!
Не успеете вы да штей котла сварить, ‑
Привезу голову да молодецкую».
Во чистом поли видно – курева стоит,
У коня из ушей да дым столбом валит,
Да из глаз у коня искры сыплются,
Из ноздрей у коня пламё мечется,
Да и сива‑де грива да расстилается,
Да и хвост‑от трубой да завивается.
Наезжаёт татарина на чистом поли,
От того же от города от Киева
Да и столько‑де места – да за три поприща.
Заревел тут старой да во первой након:
«Уж я верной богатырь – дак я напуск держу,
Ты неверной богатырь – дак поворот даёшь».
А и ёдет татарин, да не оглянется.
Да и тут старой заревел во второй након:
«Уж я верной богатырь – дак я напуск держу,
Ты неверной богатырь – дак поворот даёшь».
Да и тут‑де татарин да не оглянется.
Да и тут‑де старой кабы ругаться стал:
«Уж ты, гадина, едёшь, да перегадина!
Ты сорока, ты летишь, да белобокая,
Ты ворона, ты летишь, да пустоперая,
Пустопера ворона, да по загуменью!
Не воротишь на заставу караульную,
Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?»
Кабы тут‑де татарин поворот даёт,
Отпустил татарин да нынь сера волка,
Отпустил‑то татарин да черна выжлока,
Да с права он плеча да он воробышка,
Да с лева‑то плеча да бела кречета.
«Побежите, полетите вы нынь прочь от меня,
Вы ищите себе хозяина поласкове.
Со старым нам съезжаться – да нам не брататься,
Со старым нам съезжаться – дак чья Божья помочь».
Вот не две горы вместе да столканулися, ‑
Два богатыря вместе да тут соехались,
Да хватали они сабельки нынь вострые,
Да и секлись, рубились да целы суточки,
Да не ранились они да не кровавились,
Вострые сабельки их да изломалися,
Изломалися сабельки, исщербилися;
Да бросили тот бой на сыру землю,
Да хватали‑то палицы боёвые,
Колотились, дрались да целы суточки,
Да не ранились они да не кровавились,
Да боёвые палицы загорелися,
Загорелися палицы, распоелися;
Да бросали тот бой на сыру землю,
Да хватали копейца да бурзамецкие,
Да и тыкались, кололись да целы суточки,
Да не ранились они да не кровавились,
По насадке копейца да изломалися,
Изломалися они да извихнулися;
Да бросили тот бой да на сыру землю,
Да скакали они нонь да со добрых коней,
Да хватались они на рукопашечку.
По старому по бесчестью да по великому
Подоспело его слово похвальное,
Да лева его нога да окольздилася,
А права‑то нога и подломилася,
Да и падал старой тут на сыру землю,
Да и ровно‑неровно будто сырой дуб,
Да заскакивал Сокольник на белы груди,
Да и розорвал лату да он булатную,
Да и вытащил чинжалище, укладен нож,
Да и хочет пороть да груди белые,
Да и хочет смотреть да ретиво сердцё.
Кабы тут‑де старой да нынь расплакался:
«Ох ты ой есть, пресвята мать Богородица!
Ты почто это меня нынче повыдала?
Я за веру стоял да Христовую,
Я за церквы стоял да за соборные».
Вдруг не ветру полоска да перепахнула, ‑
Вдвое‑втрое у старого да силы прибыло,
Да свистнул он Сокольника со белых грудей,
Да заскакивал ему да на черны груди,
Да и розорвал лату да всё булатную,
Да и вытащил чинжалище, укладен нож,
Да и ткнул он ему до во черны груди, ‑
Да в плечи‑то рука и застоялася.
Тут и стал‑де старой нынче выспрашивать:
«Да какой ты удалой да доброй молодец?»
У поганого сердцо‑то заплывчиво:
«Да когда я у те был да на белых грудях,
Я не спрашивал ни роду тя, ни племени».
Да и ткнул старой да во второй након, ‑
Да в локти‑то рука да застоялася;
Да и стал‑де старой да опять спрашивать:
«Да какой ты удалой да доброй молодец?»
Говорит‑то Сокольник да таковы речи:
«Да когда я у те был на белых грудях,
Я не спрашивал ни роду тя, ни племени,
Ты ещё стал роды у мня выспрашивать».
Кабы тут‑де старому да за беду стало,
За великую досаду да показалося,
Да и ткнул старой да во третей након, ‑
В заведи‑то рука и застоялася;
Да и стал‑то старой тут выспрашивать:
«Ой ты ой еси, удалой доброй молодец!
Да скажись ты мне нонче, пожалуйста:
Да какой ты земли, какой вотчины,
Да какого ты моря, коя города,
Да какого ты роду, коя племени?
Да и как тя, молодца именём зовут,
Да и как прозывают по отечестви?»
Говорит‑то Сокольник да таковы речи:
«От того же я от камешка от Латыря,
Да от той же я девчонки да Златыгорки;
Она зла поленица да преудалая,
Да сама она была еще одноокая».
Да скакал‑то старой нонь на резвы ноги,
Прижимал он его да ко белой груди,
Ко белой‑де груди да к ретиву сердцу,
Целовал его в уста да нынь сахарные:
«Уж ты, чадо ле, чадо да мое милоё,
Ты дитя ле мое, дитя сердечноё!
Да съезжались с твоей да мы ведь матерью
Да на том же мы ведь на чистом поли,
Да и сила на силу прилучалася,
Да не ранились мы да не кровавились,
Сотворили мы с ней любовь телесную,
Да телесную любовь, да мы сердечную,
Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили;
Да поедь ты нынь к своей матери,
Привези ей ты нынь в стольно‑Киев‑град,
Да и будешь у меня ты первой богатырь,
Да не будет тебе у нас поединщиков».
Да и тут молодцы нынь разъехались,
Да и едет Сокольник ко свою двору,
Ко свою двору, к высоку терему.
Да встречат его матушка родимая:
«Уж ты, чадо ле, чадо моё милоё,
Уж дитя ты мое, дитя сердечноё!
Уж ты что же нынь едешь да не по‑старому,
Да и конь‑то бежит не по‑прежному?
Повеся ты дёржишь да буйну голову,
Потопя ты дёржишь да очи ясные,
Потопя ты их держишь да в мать сыру землю».
Говорит‑то Сокольник да таковы речи:
«Уж я был же нынь‑нынче да во чистом поли,
Уж я видел стару коровушку базыкову,
Он тебя зовет… меня…»
Говорит‑то старуха да таковы речи:
«Не пустым‑де старой да похваляется, ‑
Да съезжались мы с ним да на чистом поли,
Да и сила на силу прилучилася,
Да не ранились мы да не кровавились,
Сотворили мы с ним любовь телесную,
Да телесную любовь, да мы сердечную,
Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили».
А и тут‑де Сокольнику за беду стало,
За великую досаду показалося,
Да хватил он матушку за черны кудри,
Да и вызнял он ей выше могучих плеч,
Опустил он ей да о кирпищат пол,
Да и тут‑де старухе да смерть случилася.
У поганого сердцё‑то заплывчиво,
Да заплывчиво сердцё‑то разрывчиво,
Да подумал он думу да промежду собой,
Да сказал он нынь слово да нынче сам себе:
«Да убил я топеря да родну матушку,
Да убью я поеду да стара казака,
Он спит нынь с устатку да нонь с великого».
Да поехал Сокольник в стольно‑Киев‑град,
Не пиваючись он да не едаючись,
Не сыпал‑де он нынче плотного сну;
Да разорвана лата да нынь булатная,
Да цветно его платьё да всё истрёпано.
Приворачивал он на заставу караульную –
Никого тут на заставе не случилося,
Не случилося‑де нынь, не пригодилося,
Да и спит‑то один старой во белом шатру,
Да храпит‑то старой, как порог шумит;
Да соскакивал Сокольник да со добра коня,
Да заскакивал Сокольник да нынь во бел шатер,
Да хватал он копейцё да бурзамецкое,
Да и ткнул он старому да во белы груди;
По старому‑то по счастью да по великому
Пригодился ле тут да золот чуден крест, ‑
По насадки копейцо да извихнулося;
Да и тут‑де старой да пробуждается,
От великого сну да просыпается,
Да скакал‑де старой тут на резвы ноги,
Да хватал он Сокольника за черны кудри,
Да и вызнял его выше могучих плеч,
Опустил он его да о кирпищат пол,
Да и тут‑де Сокольнику смерть случилася;
Да и вытащил старой его вон на улицу,
Да и руки и ноги его он оторвал,
Россвистал он его да по чисту полю,
Да и тулово связал да ко добру коню,
Да сорокам, воронам да на расклёваньё,
Да серым‑де волкам да на растарзаньё.



[1] Больше богатырей сказительница вспомнить не могла, как ни старалась, но сказала, что прежде помнила всех (собиратель).

[2] Рассказ Ильи Муромца, что он видел, составляющий буквальное повторение предыдущего в 49 стихах, выпускается (Н.Е. Он‑чуков).

Источник: Печорские былины. Записал Н. [Е.] Ончуков. СПб., 1904. №1.

Автор: GFDSA135 12.10.2014, 19:55


ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "БОЙ ИЛЬИ МУРОМЦА С СЫНОМ"
Былина вторая, о том, как Илья бился со своим сыном Сокольником.
На славной Заставе на Непровской стояли двенадцать богатырей святорусских. Мимо той Заставы пехотой никто не прохаживал, на добром коне никто не проезживал, птица чёрный ворон там не пролётывал, да и серый зверь там не прорыскивал.
Через ту Заставу Непровскую проезжал удалой добрый молодец. Конь под ним, как большая гора, из-под копыт он камни вымётывает, изо рта пламя пышет, из нозрей кудряв дым валит. Едет молодец на коне, тешится: кидает он палицу под облака, левой ручкой её подхватывает.
Проезжал молодец прямой дорожкой к Киеву, с богатырями не здоровался, не называл имени-отчества, проезжал молодец с насмешкою. Говорил тут богатырям Илья Муромец:
— Ай же вы, братья мои крестовые! Ай же вы, богатыри святорусские! Ай, славная дружинушка храбрая! Проехал мимо Заставы невежа-богатырь. Кому ехать из нас в раздолье чисто поле поотведать силушки молодецкой?
Говорил Алёша Попович:
— Поеду я в раздолье чисто поле, посмотрю невежу-богатыря, отведаю силы молодецкой.
Садился Алёша на добра коня, выезжал в широко чисто поле, посмотрел на невежу-богатыря из-за сыра дуба, да не посмел к тому богатырю подъехать, не посмел силушки его отведать. Вернулся на Заставу, говорит:
— Ай же вы, славные богатыри святорусские! Хоть и был я в раздолье чистом поле, да не посмел я силушки молодецкой отведать.
Говорит тут молодой Добрыня Никитич:
— Я поеду в раздолье чисто поле, посмотрю на невежу-богатыря.
Поехал Добрыня в чисто поле, наехал на невежу-богатыря, да не посмел к нему подъехать, воротился на Заставу богатырскую. Говорит Добрыня:
— Ездит невежа по чисту полю, тешится: подкидывает палицу свинцовую под облака, левой ручкой её подхватывает. Говорит невежа таковы слова: «Поеду я до стольного города Киева. Если не даст мне Владимир супротивника, не найдёт сильного могучего богатыря, разорю-ка я славный стольный Киев-град. Мужичков-то я всех повырублю, Божьи церкви все на дым пущу, самому Владимиру срублю буйну голову, вместе с княгиней Апраксией».
Говорит тогда Илья Муромец:
— Ай же вы, дружинушка храбрая! Мне в бою смерть-то не писана. Поеду я посмотрю невежу-богатыря, отведаю силушки его молодецкой.
Садился тут Илья на добра коня, выезжал в раздолье чисто поле, на гору высокую, посмотреть на невежу-богатыря. Видит: ездит невежа по чисту полю, тешится, подкидывает палицу свинцовую под облака, левой ручкой её подхватывает, как пером лебединым ею поигрывает.
Говорил тут Илья Муромец своему добру коню:
— Ай же ты, конь богатырский, Бурушко мой косматый! Послужи ты мне верой-правдою, по-старому послужи, по-прежнему, не отдай ты меня в чистом поле татарину, чтоб не срубил мне татарин буйну голову.
Садился тут Илья на добра коня, подъезжал к невеже-богатырю, говорил таковы слова:
— Ай же ты, невежа-богатырь! Ты зачем мимо заставы проехал, не поздоровался, отчего не назвал своего имени-отчества, почему проезжал с насмешкою? Надо нам в чистом поле съехаться, удариться в палицы булатные, отведать силы молодецкой.
Поразъехались тут богатыри по чисту полю бескрайнему, съехались они в чистом поле на конях своих богатырских. Ударили в палицы булатные, били друг друга по груди не жалуя, со всей силы богатырской. Палицы у них в руках погнулися, маковки на палицах обломилися. Доспехи у них крепкие были, друг друга богатыри не ранили, не окровавили.
Остановили тут богатыри своих добрых коней, говорили меж собой таковы слова:
— Как отведать нам силушки молодецкой? Надо нам в чистом поле съехаться, да удариться в копья длинномерные.
Разъехались богатыри по чисту полю да съехались на конях своих богатырских, ударились в копья длинномерные. Ударились они, друг друга не жалуя, со всей силушки богатырской. Копья у них в руках прогибалися, маковки копейные отломалися, а доспехи-то на них крепкие были, не поранили они друг друга, не окровавили.
Остановили тут богатыри своих добрых коней, говорили промеж себя таковы слова:
— Как отведать нам силушки молодецкой? Надо нам в бою ближнем сходиться, в бою рукопашном.
Спустились они с коней на матушку сыру землю, пошли биться рукопашным боем. А невежа-богатырь догадлив был, обучен был биться об одной ручке. Подходил он к Илье Муромцу, подхватывал его на косо бедро, спускал на мать сыру землю, наступал ему на белу грудь. Брал невежа рогатину звериную, заносил он руку правую, заносил он её выше головы, опустить хочет ниже пояса.
А Илье-то в бою смерть не писана. Разгорелось тут сердце богатырское, раззудилось плечо молодецкое, махнул Илья правой рукой, сшиб невежу со своей белой груди. Вставал он скорёшенько на резвы ноженьки, хватал невежу на косо бедро, ронял его на сыру землю-матушку, наступал ему на белу грудь. Говорил Илья таковы слова:
— Ай же ты, невежа-богатырь! Ты скажи, какой литвы, какой орды ты? Как тебя звать по имени-отчеству?
Отвечал ему невежа-богатырь:
— Ай же ты, базыка стародревняя! Тебе ли надо мной насмехаться, коли стоишь ты у меня на белой груди. Кабы я стоял на твоей белой груди, не спрашивал бы твоего имени-отчества, пластал бы твои груди белые, решил бы тебя света белого.
Разгорелось тут у Ильи сердце резвое, поднимал он правую руку выше головы, опустить хочет ниже пояса, да спрашивает невежу в последний раз:
— Ай же ты, невежа-богатырь! Ты скажи, какой литвы, какой орды ты, какого отца, какой матушки?
Говорит тут невежа-богатырь:
— Ай же ты, базыка седатая, стародревняя! Из земли я пришёл из Тальянской, матушка моя честна вдова калачница. Она калачи пекла, да меня воспитывала, да вырастила до полного возраста. Когда стал я иметь в плечах силу великую, выбрала мне матушка добра коня, отпускала на святую Русь, искать родного батюшку, да родной земли-племени.
Тут старый казак Илья Муромец соскочил с невежиной белой груди, брал он его за ручки белые, брал за перстни злаченые, поднимал с матушки сырой земли. Ставил его на резвы ножки супротив себя, целовал в уста сахарные, говорил таковы слова:
— Ай же ты, мой любезный сын Сокольничек! Когда был я в земле Тальянской, служил я у короля тамошнего. Жил я у честной вдовы калачницы, да спал я с ней на кроватке тесовой, на перинке её пуховой, у самой её белой груди.
Понял тут Сокольник, что нашёл своего родного батюшку. Раскинули Илья с Сокольником шатёр белополотняный, раскладывали яства сахарные, разливали питья медвяные. Стали он, есть-пить, радоваться. Попили-поели, да спать завалились.
Илья-то спит, а Сокольник думу думает:
— Ездил я за славой на святую Русь, а получил-то бесчестие. Назвал старик мою матушку девкой гулящею, меня назвал сынком, в неправде прижитым.
Разгорелось тут сердце у Сокольника, брал он булатный нож-кинжалище, кидал он спящему Илье в белу грудь. Ударился нож в золотой крест нательный, Илью не окровил, не поранил. Проснулся Илья от звону кинжального, вскочил на ножки резвые, схватил он неверного Сокольника за жёлты кудри, да кинул он его пониже облака ходячего, повыше леса стоячего.
Упал Сокольник на матушку сыру землю, разбился на мелкие косточки, тут ему и конец пришёл.

* * *

Расстроился Илья, что сына своего убил, поехал в стольный Киев-град грехи замаливать. Встретил его Владимир-князь, вспомнил ссоры старые, да вдруг на Илью разобиделся. Про это последняя былина была дедова.

Автор: GFDSA135 12.10.2014, 20:00


Илья Муромец и Соловей-Разбойник
Из того ли‑то из города из Муромля,
Из того села да с Карачарова
Выезжал удаленький дородный добрый молодец;
Он стоял заутреню во Муромли,
А и к обеденке поспеть хотел он в стольный
Киев– град,
Да и подъехал он ко славному ко городу
к Чернигову.
У того ли города Чернигова
Нагнано‑то силушки черным‑черно,
А и черным‑черно, как черна ворона;
Так пехотою никто тут не похаживат,
На добром кони никто тут не проезживат,
Птица черный ворон не пролетыват,
Серый зверь да не прорыскиват.
А подъехал как ко силушке великоей,
Он как стал‑то эту силушку великую,
Стал конем топтать да стал копьем колоть,
А и побил он эту силу всю великую.
Он подъехал‑то под славный под Чернигов‑град.
Выходили мужички да тут черниговски
И отворяли‑то ворота во Чернигов‑град,
А и зовут его в Чернигов воеводою.
Говорит‑то им Илья да таковы слова:
«Ай же мужички да вы черниговски!
Я нейду к вам во Чернигов воеводою.
Укажите мне дорожку прямоезжую,
Прямоезжую да в стольный Киев‑град».
Говорили мужички ему черниговски:
«Ты удаленький дородный добрый молодец,
А и ты славныя богатырь святорусскии!
Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравела;
А и по той ли по дорожке прямоезжею
Да и пехотою никто да не прохаживал,
На добром кони никто да не проезживал:
Как у той ли‑то у грязи‑то у черноей,
Да у той ли у березы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородины,
У того креста у Леванидова
Сиди Соловей‑разбойник во сыром дубу,
Сиди Соловей‑разбойник Одихмантьев сын;
А то свищет Соловей да по‑соловьему
Он кричит, злодей‑разбойник, по‑звериному,
И от его ли‑то, от посвисту соловьего,
И от его ли‑то, от покрику звериного,
То все травушки‑муравы уплетаются,
Все лазуревы цветочки отсыпаются,
Темны лесушки к земли вси приклоняются,
А что есть людей, то все мертвы лежат.
Прямоезжею дороженькой пятьсот есть верст,
А и окольноей дорожкой цела тысяща».
Он пустил добра коня да и богатырского.
Он поехал‑то дорожкой прямоезжею.
Его добрый конь да богатырскии
С горы на гору стал перескакивать,
С холмы на холму стал перемахивать,
Мелки реченьки, озерка промеж ног спущал.
Подъезжает он ко речке ко Смородинке,
Да ко тоей он ко грязи он ко черноей,
Да ко тое ко березе ко покляпые,
К тому славному кресту ко Леванидову.
Засвистал‑то Соловей да и по‑соловьему,
Закричал злодей‑разбойник по‑звериному,
Так все травушки‑муравы уплеталися,
Да и лазуревы цветочки отсыпалися,
Темны лесушки к земле вси приклонилися.
Его добрый конь да богатырскии,
А он на корзни да потыкается.
А и как старый‑от казак да Илья Муромец
Берет плеточку шелковую в белу руку,
А он бил коня а по крутым ребрам;
Говорил‑то он, Илья, да таковы слова:
«Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок!
Али ты идти не хошь, али нести не мошь?
Что ты на корзни, собака, потыкаешься?
Не слыхал ли посвисту соловьего,
Не слыхал ли покрику звериного,
Не видал ли ты ударов богатырскиих?»
А и тут старыя казак да Илья Муромец
Да берет‑то он свои тугой лук разрывчатый,
Во свои берет во белы он во ручушки,
Он тетивочку шелковеньку натягивал,
А он стрелочку каленую накладывал,
То он стрелил в того Соловья‑разбойника,
Ему выбил право око со косицею.
Он спустил‑то Соловья да на сыру землю,
Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,
Он повез его по славну по чисту полю,
Мимо гнездышко повез да соловьиное.
В том гнездышке да соловьиноем
А случилось быть да и три дочери,
А и три дочери его любимыих;
Больша дочка эта смотрит во окошечко косящато,
Говорит она да таковы слова.
«Едет‑то наш батюшка чистым полем,
А сидит‑то на добром кони,
Да везет он мужичища‑деревенщину,
Да у правого стремени прикована».
Поглядела его друга дочь любимая,
Говорила‑то она да таковы слова:
«Едет батюшко раздольицем чистым полем,
Да и везет он мужичища‑деревенщину,
Да и ко правому ко стремени прикована».
Поглядела его меньша дочь любимая,
Говорила‑то она да таковы слова:
«Едет мужичищо‑деревенщина,
Да и сидит, мужик, он на добром кони,
Да и везет‑то наша батюшка у стремени,
У булатного у стремени прикована.
Ему выбито‑то право око со косицею».
Говорила‑то и она да таковы слова.
«Ай же мужевья наши любимые!
Вы берите‑тко рогатины звериные,
Да бегите‑тко в раздольице чисто поле,
Да вы бейте мужичища‑деревенщину!»
Эти мужевья да их любимые,
Зятевья то есть да соловьиные,
Похватали как рогатины звериные
Да и бежали‑то они да и во чисто поле
К тому ли мужичищу‑деревенщине,
Да хотят убить‑то мужичища‑деревенщину.
Говорит им Соловей‑разбойник Одихмантьев сын:
«Ай же зятевья мои любимые!
Побросайте‑тко рогатины звериные,
Вы зовите мужика да деревенщину,
В свое гнездышко зовите соловьиное,
Да кормите его ествушкой сахарною,
Да вы пойте его питьицем медвяныим,
Да и дарите ему дары драгоценные».
Эти зятевья да соловьиные
Побросали‑то рогатины звериные
А и зовут‑то мужика да и деревенщину
Во то гнездышко во соловьиное;
Да и мужик‑от‑деревенщина не слушатся,
А он едет‑то по славному чисту полю,
Прямоезжею дорожкой в стольный Киев‑град.
Он приехал‑то во славный стольный Киев‑град
А ко славному ко князю на широкий двор.
А и Владимир‑князь он вышел со Божьей церкви,
Он пришел в палату белокаменну,
Во столовую свою во горенку.
Они сели есть да пить да хлеба кушати,
Хлеба кушати да пообедати.
А и тут старыя казак да Илья Муромец
Становил коня да посередь двора,
Сам идет он во палаты белокаменны,
Проходил он во столовую во горенку,
На пяту он дверь‑ту поразмахивал,
Крест‑от клал он по‑писаному,
Вел поклоны по‑ученому,
На всё на три, на четыре на сторонки
низко кланялся,
Самому князю Владимиру в особину,
Еще всем его князьям он подколенныим.
Тут Владимир‑князь стал молодца выспрашивать:
«Ты скажи‑тко, ты откулешный, дородный
добрый молодец,
Тобе как‑то молодца да именем зовут,
Величают удалого по отечеству?»
Говорил‑то старыя казак да Илья Муромец:
«Есть я с славного из города из Муромля,
Из того села да с Карачарова,
Есть я старыя казак да Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович!»
Говорит ему Владимир таковы слова:
«Ай же ты, старыя казак да Илья Муромец!
Да и давно ли ты повыехал из Муромля,
И которою дороженькой ты ехал в стольный Киев‑град?»
Говорил Илья он таковы слова:
«Ай ты, славныя Владимир стольнокиевский!
Я стоял заутреню христовскую во Муромле,
А и к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев‑град,
То моя дорожка призамешкалась;
А я ехал‑то дорожкой прямоезжею,
Прямоезжею дороженькой я ехал мимо‑то Чернигов‑град.
Ехал мимо эту грязь да мимо черную,
Мимо славну реченьку Смородину,
Мимо славную березу‑ту покляпую,
Мимо славный ехал Леванидов крест».
Говорил ему Владимир таковы слова:
«Ай же мужичищо‑деревенщина!
Во глазах, мужик, да подлыгаешься,
Во глазах, мужик, да насмехаешься!
Как у славного у города Чернигова
Нагнано тут силы много‑множество,
То пехотою никто да не прохаживал,
И на добром коне никто да не проезживал,
Туды серый зверь да не прорыскивал,
Птица черный ворон не пролетывал;
А у той ли‑то у грязи‑то у черноей
Да у славноей у речки у Смородины,
А и у той ли у березы у покляпые,
У того креста у Леванидова
Соловей сидит разбойник Одихмантьев сын;
То как свищет Соловей да по‑соловьему,
Как кричит злодей‑разбойник по‑звериному,
То все травушки‑муравы уплетаются,
А лазуревы цветки прочь отсыпаются,
Темны лесушки к земли вси приклоняются,
А что есть людей, то вси мертво лежат».
Говорил ему Илья да таковы слова:
«Ты, Владимир‑князь да стольнокиевский!
Соловей‑разбойник на твоем дворе,
Ему выбито ведь право око со косицею,
И он к стремени булатному прикованный».
То Владимир князь‑от стольнокиевский,
Он скорешенько ставал да на резвы ножки,
Кунью шубоньку накинул на одно плечко,
То он шапочку соболью на одно ушко,
Он выходит‑то на свой‑то на широкий двор
Посмотреть на Соловья‑разбойника.
Говорил‑то ведь Владимир‑князь да таковы слова:
«Засвищи‑тко, Соловей, ты по‑соловьему,
Закричи‑тко, собака, по‑звериному».
Говорил‑то Соловей ему разбойник
Одихмантьев сын: «Не у вас‑то я сегодня, князь, обедаю,
А не вас‑то я хочу да и послушати,
Я обедал‑то у старого казака Ильи Муромца,
Да его хочу‑то я послушати».
Говорил‑то как Владимир‑князь
да стольнокиевский: «Ай же старыя казак ты, Илья Муромец!
Прикажи‑тко засвистать ты Соловью да и по‑соловьему,
Прикажи‑тко закричать да по‑звериному».
Говорил Илья да таковы слова:
«Ай же Соловей‑разбойник Одихмантьев сын!
Засвищи‑тко ты в пол‑свисту соловьего,
Закричи‑тко ты во пол‑крику звериного».
Говорил‑то ему Соловей‑разбойник Одихмантьев сын:
«Ай же старыя казак ты, Илья Муромец,
Мои раночки кровавы запечатались,
Да не ходят‑то мои уста сахарные:
Не могу засвистать да и по‑соловьему,
Закричать‑то не могу я по‑звериному,
А и вели‑тко князю ты Владимиру
Налить чару мни да зелена вина,
Я повыпью‑то как чару зелена вина,
Мои раночки кровавы поразойдутся,
Да уста мои сахарни порасходятся,
Да тогда я засвищу да по‑соловьему,
Да тогда я закричу да по‑звериному».
Говорил Илья тот князю он Владимиру:
«Ты, Владимир‑князь да стольнокиевский!
Ты поди в свою столовую во горенку,
Наливай‑ко чару зелена вина,
Ты не малую стопу да полтора ведра,
Подноси‑ко к Соловью к разбойнику».
То Владимир‑князь да стольнокиевский,
Он скоренько шел в столову свою горенку,
Наливал он чару зелена вина,
Да не малу он стопу да полтора ведра,
Разводил медами он стоялыми,
Приносил‑то он ко Соловью‑разбойнику.
Соловей‑разбойник Одихмантьев сын,
Принял чарочку от князя он одной ручкой,
Выпил чарочку‑то Соловей одным духом.
Засвистал как Соловей тут по‑соловьему,
Закричал разбойник по‑звериному,
Маковки на теремах покривились,
А околенки во теремах рассыпались
От его от посвисту соловьего,
А что есть‑то лкэдюшек, так все мертвы лежат;
А Владимир‑князь‑от стольнокиевский,
Куньей шубонькой он укрывается.
А и тут старый‑от казак да Илья Муромец,
Он скорешенько садился на добра коня,
А и он вез‑то Соловья да во чисто поле,
И он срубил ему да буйну голову.
Говорил Илья да таковы слова:
«Тебе полно‑тко свистать да по‑соловьему,
Тебе полно‑тко кричать да по‑звериному,
Тебе полно‑тко слезить да отцей‑матерей,
Тебе полно‑тко вдовить да жен молодыих,
Тебе полно‑тко спущать‑то сиротать да малых детушек»,
А тут, Соловью, ему и славу поют,
А и славу поют ему век по веку.
Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л.,1950, т. 2. №74.
ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК"
Былина вторая, об Илье Муромце и Соловье-разбойнике.


Песнь первая, о том, как Илья победил войско татарское под Черниговом.
Из земли Владимирской, из славного города Мурома, из села Карачарова собирается снаряжается удалой добрый молодец, старый казак Илья Муромец. Не в дальнюю дорогу, не в ближнюю — ко славному городу Киеву, ко солнышко-князю Владимиру.
Кладёт Илья заповедь великую:
— Простоять мне дома заутреню, да поспеть в Киев к обедне; да не брать мне ни тугого лука с налучниками, ни калёных стрел с колчанами, не вязать мне крепких палиц на бедро, не кровавить руки своей богатырской.
Пошёл Илья к ранней заутрене воскресной, простоял он заутреню. Потом пошёл он в стойла конные, брал своего добра коня, не уздана, не сёдлана, да выводил коня на широкий двор. Стал Илья своего коня уздать да седлать: клал он мягкие потнички, на потнички — войлочки, на войлочки клал новое седло черкасское, затягивал двенадцатью подпругами, да натягивал подпругу тринадцатую продольную — не для красы-басы, а ради укрепы богатырской.
Подпруги те были шёлка гладкого, шпильки-пряжечки — красна золота, стремена — булата заморского. Шёлк тот не трётся, не рвётся, булат не гнётся, красно золото не ржавеет.
Пошёл Илья в светлу горенку, надевал платье дорожное, молился иконам чудотворным — Спасу да Пречистой Богородице. А оружия брал он с собой один тугой лук разрывчатый, одну только стрелку калёную, не для красы-басы, а ради обороны богатырской.
Прощался Илья с батюшкой, прощался с матушкой, садился на добра коня: видели молодца сядучи, да не видели едучи. Поскакал Илья в стольный Киев-град.

Как выехал Илья в чисто поле, услыхал в стороне шум да гам великие. Услыхал Илья и думает:
— Вот не поеду я на шум да гам, а поеду в стольный Киев-град, к светлому князю Владимиру. Как заведёт Владимир столованье-почестной пир для удалых добрых молодцев, да как станут добры молодцы силой хвалиться, да делами богатырскими хвастаться — а мне и похвастать нечем будет.
Поворотил Илья добра коня, да поехал на шум-гам. Приехал Илья к городу Чернигову и видит: стоит у города сила поганая, стоят той силы многие тысячи, стоят пановья-улановья, бурзы-мурзы — поганые татарове.
В пару-дыму их лошадином днём не видно красна солнышка, ночью не видно светла месяца. Серому волку ту силу не обскакать, чёрному ворону не облететь.
Остановил Илья Муромец коня богатырского, да призадумался. От силушки отъехать не хочется, а на силушку кинуться не с чем — не взято оружия богатырского, да не хочется кровавить руки своей. Подумал Илья думу крепкую:
— Всяк человек заповедь кладывает, да не всяк её исполняет.
Спускался Илья с добра коня, рвал левой рукой сырой дуб крякновистый, привязывал к левому булатному стремени. Рвал он правой рукой другой сырой дуб, да брал его в правую руку.
Разгорелось тут сердце молодецкое, напустился Илья на поганых татаровей, начал дубом помахивать, конём татар потаптывать. Куда махнёт Илья — там улица, перевернёт — переулочек. Не столько сам бил, сколько конём топтал.
Побил Илья всех татар, всю силу поганую, не оставил ни одного на семена. Отвязывал Илья сырой дуб от левого стремени, да скакал в город Чернигов прямо через стену городскую.
Заехал Илья в город Чернигов, а мужики все черниговские, от первого до последнего, идут в церковь соборную, каются-причащаются, с белым светом прощаются, в чисто поле на войну собираются.
Подъехал Илья к церкви соборной, спускался с добра коня, привязывал добра коня к столбику точёному, к колечку золочёному, входил в ту церковь соборную. Крест Илья клал по-писанному, поклоны вёл по-учёному, поклонился на все четыре стороны, говорил таковы слова:
— Ай же вы, мужички черниговские! Зачем вы каетесь-причащаетесь, с белым светом прощаетесь? Куда, мужички, собираетесь?
Отвечали Илье мужики черниговские:
— Ай же ты добрый молодец заезжий! Не знаем мы, из какой ты земли, какого отца, какой матушки, да каким тебя именем зовут. А под нашим городом Черниговом стоит сила несметная, пановья-улановья, мурзы-бурзы, поганые татарове. Хотят они наш город силою взять, нас всех в полон забрать.
Говорит им Илья:
— Ай же вы, мужички черниговские! Бегите на стену городскую, глядите в чисто поле на поганых татаровей. Стоят они или лежат, и что делают?
Мужики черниговские скорым-скоро бежали на стену городскую, глядели в чисто поле на поганых татаровей, а те все побитые лежат. Спускались мужички со стены, говорили Илье Муромцу:
— Скажи ты, удалой добрый молодец, из какой ты земли, какого отца, какой матушки, каким тебя именем зовут? Живи ты в Чернигове воеводою, суди суды все правильно, а мы тебя будем слушаться.
Отвечал им Илья таковы слова:
— Не дай, Господи, делать холопа из барина, а барина из холопа, да из попа калача, да из богатыря воеводу! Я из города Мурома, из села Карачарова, имя моё Илья Иванович, а зовут меня старый казак Илья Муромец. Не хочу жить у вас воеводою. Покажите мне лучше дорожку прямоезжую к славному городу Киеву.
Говорят Илье мужики черниговские таковы слова:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Заколодела та дороженька, замуравела, той дорожкой тридцать лет не езжено. Стоят на той дорожке три заставы великие. Первая застава — топи зыбучие, болота дремучие; вторая застава — широка река Смородина, шириною три версты; третья застава — за той рекой сидит Соловей-разбойник на семи дубах. Зовут того Соловья Одихмантьевич, мимо того Соловья ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Свистит злодей по-соловьиному, шипит по-змеиному, да кричит, подлец, по-звериному. От его посвиста соловьиного, да от покрика звериного все травушки-муравушки уплетаются, тёмные леса к земле приклоняются, а что есть людей — все мертвы лежат. Прямоезжая дорожка — пятьсот вёрст, а окольная — вся тысяча. Да лучше ехать тысячу окольной дорожкой, чем пятьсот прямоезжею.
Подумал Илья Муромец думу крепкую:
— Не честь-хвала мне будет богатырская ехать дорожкой окольною. Поеду дорожкой прямоезжею.
Видели богатыря на коня сядучи, да не видели едучи, поехал Илья не воротами, а махнул через высокий тын.

Песнь вторая, о том, как Илья победил Соловья-разбойника.
Поехал Илья Муромец дорожкой прямоезжею, доехал до топей зыбучих, до болот дремучих. Слез тут с коня Илья — левой рукой коня ведёт, правой рукой дубья рвёт, да мостки кладёт. Проложил Илья дорогу через топи да болота, подъехал к реке Смородине.
Садился Илья на добра коня, да скакал через реку Смородину шириной в три версты. Как оказался Илья на другом берегу, огляделся, а там семь дубов верхушками скручены, устроено на тех дубах гнездо соловьиное, сидит в том гнезде Соловей-разбойник Одихмантьев сын.
Увидал Соловей Илью Муромца, засвистал злодей свистом соловьиным, зашипел шипом змеиным, закричал криком звериным. Травушки-муравушки тут все уплеталися, лазоревы цветочки осыпалися, тёмны лесушки к земле приклонялися. Стал богатырский конь под Ильёй спотыкаться, от крику звериного на колена опускаться. Брал Илья плётку шёлковую, бил коня по крутым бокам, приговаривал:
— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Что ты на колена опускаешься, что об корни спотыкаешься? Идти не хошь аль нести не можь? Не слыхал ты посвиста соловьева, да покрика звериного?
Думал Илья тут думу крепкую:
— Всяк человек заповедь кладывает, да не всяк исполняет.
Брал Илья тугой лук, шёлкову тетивочку натягивал, стрелочку калёную накладывал, стрелочке той приговаривал:
— Ты лети, моя стрелочка, повыше леса стоячего, пониже облака ходячего. Пади ты, стрелочка, Соловью прямо в правый глаз, вылети ты, стрелочка, Одихмантьеву в левое ухо, спусти ты его с семи дубов на мать сыру землю.
Полетела стрелочка повыше леса стоячего, пониже облака ходячего, ударила Соловья в правый глаз, вылетела из левого уха. Покатился Соловей с семи дубов на мать сыру землю. Брал Илья злодея за кудри жёлтые, привязывал его к левому стремени. Поехал Илья в Киев дорогой прямоезжею, а Соловей у его стремени волочится.
Ехал Илья долго ли, коротко ли, наехал в чистом поле на гнёздышко Соловье Одихмантьево. А в гнёздышке соловьем, в палатах белокаменных три дочери его любимые у окошек сидят, в чисто поле глядят. Старшая дочка Илью увидела и говорит сёстрам:
— Смотрите, сестрицы, едет наш батюшка на добром коне, а у левого стремени его мужичина-деревенщина прикован.
Поглядела средняя дочь в окошко и говорит:
— Вижу, вижу, едет наш батюшка на добром коне, а у левого стремени у него мужичина-деревенщина прикован.
Поглядела в окошко младшая дочь его любимая, говорит:
— Едет с чиста поля мужичина-деревенщина на добром коне, а наш батюшка у его левого стремени прикован.
Закричали тут дочери своим мужьям, зятьям Одихмантьевым:
— Берите вы, мужья, рогатины звериные, бейте мужичину-деревенщину, отнимайте у него нашего батюшку!
Похватали мужья-зятья рогатины звериные, побежали навстречу Илье-Муромцу отнимать Соловья-разбойника. Говорит им со стремени Соловей:
— Ай зятья мои любимые, не дразните удалого добра молодца. У меня силушки поболе вашей есть, а и меня он в горсти зажал. Бросайте вы рогатины звериные, зовите молодца в палаты белокаменные, кормите яствами сахарными, поите медами стоялыми, дарите дары драгоценные, чтоб отдал вам добром любимого батюшку.
Тут старшая дочь Настасья Соловишна выбегала на широкий двор, поднимала доску подворотную весом девяносто пуд, бросала ту доску Илье в голову. Да Илья знал увёртки богатырские, увернулся от удара того страшного. Догнал Илья Настасью-богатыршу, да пнул злую бабу по широкому заду. Улетела она через двор, там валяется.
Говорил опять Соловей-разбойник:
— Не дразните удалого добра молодца, насыпьте ему чашу красна золота, да другую чиста серебра, да третью скатна жемчуга, чтоб отдал вам любимого батюшку.
Отвечал ему Илья Муромец:
— Не надо мне ни злата, ни серебра, ни скатного жемчуга. Отвезу тебя, Соловей Одихмантьевич, в стольный Киев-град, пред светлы очи князя Владимира. А вы, мужья-зятья, через три дня берите именье богатое, кладите в телеги глубокие, везите в стольный Киев-град. Может, отдам я вам любимого батюшку, злодея-разбойника.
Сел опять Илья Муромец на добра коня и поехал с Соловьем в стольный Киев-град.



Песнь третья, о том, как Илья привёз Соловья в Киев.
Приехал Илья в Киев, да не поспел он к обедне воскресной. Выходил в ту пору славный Владимир-князь с князьями, с боярами из Божьей церкви, приходил в свои палаты белокаменные, в столовую во горенку. Садились они есть да пить, обедать.
Старый казак Илья Муромец приезжал ко Владимиру на широкий двор, становил добра коня посреди двора, да коню наказывал:
— Ай же мой добрый конь богатырский! Береги проклятого Соловья, чтоб не ушёл он от стремени булатного.
А Соловью Илья наказывал:
— Смотри, Соловей, не уходи от коня. От меня, Соловей, никуда не уйдёшь.
Пошёл Илья в палаты белокаменные, в столовую во горенку. Крест он клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному, кланялся на все четыре стороны, князю Владимиру в особинку. Стал тут князь Илью выспрашивать:
— Ты скажи, откулешный ты добрый молодец? Какого ты роду-племени, да каким тебя именем зовут, как величают по отчеству?
Говорил ему Илья:
— Сам я из земли Владимирской, из славного города Мурома, из села Карачарова. Именем я Илья Муромец, сын Иванович.
Говорил ему князь Владимир:
— Ай же ты, добрый молодец Илья Муромец! Давно ль ты выехал из славного Мурома, да которой дорожкой ехал в стольный Киев-град?
Отвечал ему Илья Муромец:
— Ай же ты, славный князь стольно-киевский! Стоял я воскресную заутреню в Муроме, а к обедне хотел поспеть в стольный Киев-град, да дорожкой призамешкался. А ехал я дорожкой прямоезжею, мимо города Чернигова, да мимо реки Смородины.
Та речь Владимиру не понравилась. Говорил он Илье таковы слова:
— Что же ты, мужичина, насмехаешься, князю в глаза подлыгаешься! У города Чернигова стоит сила поганая несметная, которой ни серому волку не обскакать, ни чёрному ворону не облететь. А от города Чернигова стоят на дорожке три заставы великие: лежат там топи зыбучие, да болота дремучие, да течёт там широка река Смородина, да за рекой сидит Соловей-разбойник на семи дубах. Той дорожкой прямоезжею никто тридцать лет не езживал. Как же ты, мужичина-деревенщина, там проехать смог?
Отвечал ему на то Илья Муромец:
— Ай же ты, князь Владимир Красно Солнышко! Прибил я ту силу поганую, не оставил ни одного на семена. Через топи я мосточки положил, через реку Смородину меня конь перенёс, а Соловей-разбойник нынче на твоем дворе княжеском, к моему стремени привязанный.
Вскочил тут Владимир на резвы ножки, кунью шубку накинул на одно плечо, соболью шапку набросил на одно ушко, побежал на широкий двор смотреть Соловья-разбойника. Увидал Владимир Соловья посреди двора, к левому стремени прикованного, говорил Соловью таковы слова:
— Засвищи-ка ты, Соловей, по-соловьему, закричи, собака, по-звериному, потешь князя с боярами.
Отвечал ему на то Соловей-разбойник:
— Не у тебя, князь, я нынче кушаю, не тебя слушаю. Кушал я нынче у старого казака Ильи Муромца, его и послушаю.
Говорит Владимир Илье:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Прикажи-ка Соловью засвистать по-соловьему, закричать по-звериному, потешить князя с боярами.
Говорит Илья Соловью:
— Засвищи-ка ты, Соловей, в полсвиста соловьева, закричи в полкрика звериного.
Говорит ему Соловей Одихмантьев сын:
— Ай же ты, старый казак Илья Муромец! Раночки мои кровавые запечатались, не ходят мои уста сахарные, не могу засвистать я по-соловьиному, не могу закричать по-звериному. Вели-ка ты Владимиру налить мне чару зелена вина. Как выпью я ту чару, раночки мои распечатаются, расходятся уста сахарные, засвищу я, потешу князя с боярами.
Говорит Илья тут князю Владимиру:
— Ай, Владимир, князь стольно-киевский! Ты поди в столовую во горенку, наливай Соловью чару зелена вина, да не малую стопу, а в полтора ведра.
Тут Владимир шёл в столовую во горенку, наливал он чару зелена вина в полтора ведра, разводил медами стоялыми, подносил Соловью-разбойнику. Соловей принимал ту чарочку одной рукой, выпивал ту чарочку одним духом, да как засвистит он по-соловьему, как зашипит по-змеиному, как закричит по-звериному.
Тут все травушки-муравушки уплеталися, лазоревы цветочки осыпалися, в теремах маковки покривилися, стёклушки в домах из окон посыпались, бабы брюхатые разродилися, кобылы жеребые жеребилися, князья да бояре все по двору лежат, князь Владимир за Илью зацепился, на колена повалился, куньей шубкой приукрылся.
Говорит Илья Соловью таковы слова:
— Ах ты, Соловей Одихмантьев сын! Велел я тебе свистеть в полсвиста, да кричать в полкрика, а ты свистел с целый свист, да кричал в целый крик! Полно тебе слезить отцов-матерей, полно вдовить жён богатырских, полно сиротить малых детушек!
Кладёт Илья Соловья на плаху дубовую, хочет рубить ему буйну голову. Взмолился тут Соловей-разбойник:
— Ай же ты, солнышко Владимир-князь! Ай же, старый казак Илья Муромец! Не рубите мне буйну голову, отпустите меня на волю вольную. Я повыстрою вокруг Киева сёла с присёлками, улицы с переулками, города с пригородками, монастыри богомольные!
Говорит ему Илья Муромец:
— Не строитель ты, Соловей, а разоритель! Разоришь ты и сёла с присёлками, и города с пригородками, и монастыри богомольные.
Отрубил Илья Соловью буйну голову, бросил чёрным воронам на расклевание, тело белое бросил зверям на растерзание. Тут Соловью и конец пришёл.
А через три дня приезжали в Киев дочки да зятья Соловьиные, в глубоких телегах привозили имение богатое, выкупать милого батюшку, Соловья-разбойника. Владимир Красно Солнышко на то имение было позарился, а Илья Муромец ему говорил таковы слова:
— Ай же ты, Владимир, князь стольно-киевский! Не ты им приказывал, не тебе их голыми-босыми назад отпускать.
А зятьям-дочерам Соловьиным говорил он таковы слова:
— Отрубил я злодею буйну голову, не видать вам больше вашего батюшку. Катите назад своё имение богатое, оставлено оно вам на житьё-пропитанье до смерти, чтоб не ходить вам по миру, не скитаться.
На том былина и кончилась.

* * *

Такая вот, Алексей, история случилась с Ильёй. У Владимира ему не понравилось, решил он по святой Руси походить, посмотреть на землю родную.

Автор: GFDSA135 12.10.2014, 20:02


Автор: GFDSA135 12.10.2014, 20:04


Три поездки Ильи Муромца
Из того ли из города из Мурома,
Из того ли села да Карачаева
Была тут поездка богатырская.
Выезжает оттуль да добрый молодец,
Старый казак да Илья Муромец,
На своем ли выезжает на добром коне
И во том ли выезжает во кованом седле.
И он ходил‑гулял да добрый молодец,
Ото младости гулял да он до старости.
Едет добрый молодец да во чистом поле,
И увидел добрый молодец да Латырь‑камешек,
И от камешка лежит три росстани,
И на камешке было подписано:
«В первую дороженьку ехати – убиту быть,
Во другую дороженьку ехати – женату быть,
Третюю дороженьку ехати – богату быть».
Стоит старенький да издивляется,
Головой качат, сам выговариват:
«Сколько лет я во чистом поле гулял да езживал,
А еще такового чуда не нахаживал.
Но на что поеду в ту дороженьку, да где богату быть?
Нету у меня да молодой жены,
И молодой жены да любимой семьи,
Некому держать‑тощить да золотой казны,
Некому держать да платья цветного.
Но на что мне в ту дорожку ехать, где женату быть?
Ведь прошла моя теперь вся молодость.
Как молоденьку ведь взять – да то чужа корысть,
А как старую‑то взять – дак на печи лежать,
На печи лежать да киселем кормить.
Разве поеду я ведь, добрый молодец,
А й во тую дороженьку, где убиту быть?
А и пожил я ведь, добрый молодец, на сем свете,
И походил‑погулял ведь добрый молодец во чистом поле».
Нонь поехал добрый молодец в ту дорожку, где убиту быть,
Только видели добра молодца ведь сядучи,
Как не видели добра молодца поедучи;
Во чистом поле да курева стоит,
Курева стоит да пыль столбом летит.
С горы на гору добрый молодец поскакивал,
С холмы на холму добрый молодец попрыгивал,
Он ведь реки ты озера между ног спущал,
Он сини моря ты на окол скакал.
Лишь проехал добрый молодец Корелу проклятую,
Не доехал добрый молодец до Индии до богатоей,
И наехал добрый молодец на грязи на смоленские,
Где стоят ведь сорок тысячей разбойников
И те ли ночные тати‑подорожники.
И увидели разбойники да добра молодца,
Старого казака Илью Муромца.
Закричал разбойнический атаман большой:
«А гой же вы, мои братцы‑товарищи
И разудаленькие вы да добры молодцы!
Принимайтесь‑ка за добра молодца,
Отбирайте от него да платье цветное,
Отбирайте от него да что ль добра коня».
Видит тут старыи казак да Илья Муромец,
Видит он тут, что да беда пришла,
Да беда пришла да неминуема.
Испроговорит тут добрый молодец да таково слово:
«А гой же вы, сорок тысяч разбойников
И тех ли татей ночных да подорожников!
Ведь как бить‑трепать вам будет стара некого,
Но ведь взять‑то будет вам со старого да нечего.
Нет у старого да золотой казны,
Нет у старого да платья цветного,
А и нет у старого да камня драгоценного.
Только есть у старого один ведь добрый конь,
Добрый конь у старого да богатырскиий,
И на добром коне ведь есть у старого седелышко,
Есть седелышко да богатырское.
То не для красы, братцы, и не для басы ‑
Ради крепости да богатырскоей,
И чтоб можно было сидеть да добру молодцу,
Биться‑ратиться добру молодцу да во чистом поле.
Но еще есть у старого на коне уздечка тесмяная,
И во той ли во уздечике да во тесмяноей
Как зашито есть по камешку по яхонту,
То не для красы, братцы, не для басы ‑
Ради крепости да богатырскоей.
И где ходит ведь гулят мои добрый конь,
И среди ведь ходит ночи темныя,
И видно его да за пятнадцать верст да равномерныих;
Но еще у старого на головушке да шеломчат колпак,
Шеломчат колпак да сорока пудов.
То не для красы, братцы, не для басы ‑
Ради крепости да богатырскоей».
Скричал‑сзычал да громким голосом
Разбойнический да атаман большой:
«Ну что ж вы долго дали старому да выговаривать!
Принимайтесь‑ка вы, ребятушки, за дело ратное».
А й тут ведь старому да за беду стало
И за великую досаду показалося.
Снимал тут старый со буйной главы да шеломчат колпак,
И он начал, старенький, тут шеломом помахивать.
Как в сторону махнет – так тут и улица,
А й в другу отмахнет – дак переулочек.
А видят тут разбойники, да что беда пришла,
И как беда пришла и неминуема,
Скричали тут разбойники да зычным голосом:
«Ты оставь‑ка, добрый молодец, да хоть на семена».
Он прибил‑прирубил всю силу неверную
И не оставил разбойников на семена.
Обращается ко камешку ко Латырю,
И на камешке подпись подписывал, ‑
И что ли очищена тая дорожка прямоезжая,
И поехал старенький во ту дорожку, где женату быть.
Выезжает старенький да во чисто поле,
Увидал тут старенький палаты белокаменны.
Приезжает тут старенький к палатам белокаменным,
Увидела тут да красна девица,
Сильная поляница удалая,
И выходила встречать да добра молодца:
«И пожалуй‑кось ко мне, да добрый молодец!»
И она бьет челом ему да низко кланяйтся,
И берет она добра молодца да за белы руки,
За белы руки да за златы перстни,
И ведет ведь добра молодца да во палаты белокаменны;
Посадила добра молодца да за дубовый стол,
Стала добра молодца она угащивать,
Стала у доброго молодца выспрашивать:
«Ты скажи‑тко, скажи мне, добрый молодец!
Ты какой земли есть да какой орды,
И ты чьего же отца есть да чьей матери?
Еще как же тебя именем зовут,
А звеличают тебя по отечеству?»
А й тут ответ‑то держал да добрый молодец:
«И ты почто спрашивать об том, да красна девица?
А я теперь устал, да добрый молодец,
А я теперь устал да отдохнуть хочу».
Как берет тут красна девица да добра молодца,
И как берет его да за белы руки,
За белы руки да за златы перстни,
Как ведет тут добра молодца
Во тую ли во спальню, богато убрану,
И ложит тут добра молодца на ту кроваточку обманчиву.
Испроговорит тут молодец да таково слово:
«Ай же ты, душечка да красна девица!
Ты сама ложись да на ту кроватку на тесовую».
И как схватил тут добрый молодец
да красну девицу,
И хватил он ей да по подпазушки
И бросил на тую на кроваточку;
Как кроваточка‑то эта подвернулася,
И улетела красна девица во тот да во глубок погреб.
Закричал тут ведь старый казак да зычным голосом:
«А гой же вы, братцы мои да все товарищи
И разудалые да добры молодцы!
Но имай‑хватай, вот и сама идет».
Отворяет погреба глубокие,
Выпущает двенадцать да добрых молодцев,
И все сильныих могучих богатырей;
Едину оставил саму да во погребе глубокоем.
Бьют‑то челом да низко кланяются
И удалому да добру молодцу
И старому казаку Илье Муромцу.
И приезжает старенький ко камешку ко Латырю,
И на камешке‑то он подпись подписывал:
«И как очищена эта дорожка прямоезжая».
И направляет добрый молодец да своего коня
И во тую ли дороженьку, да где богату быть.
Во чистом поле наехал на три погреба глубокиих,
И которые насыпаны погреба златом‑серебром,
Златом‑серебром, каменьем драгоценныим;
И обирал тут добрый молодец все злато это серебро
И раздавал это злато‑серебро по нищей по братии;
И роздал он злато‑серебро по сиротам да бесприютныим.
И обращался добрый молодец ко камешку ко Латырю,
И на камешке он подпись подписывал:
«И как очищена эта дорожка прямоезжая».
Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л., 1950, т. 2. №171.
ПЕРЕЛОЖЕНИЕ БЫЛИНЫ "ТРИ ПОЕЗДКИ ИЛЬИ МУРОМЦА"

Былина третья, о трёх поездках Ильи Муромца.
Ездил старый казак Илья Муромец по Руси великой, да наехал на чудо чудное. Лежит на дороге бел горюч камешек, Алатырь называется, а на камне том три надписи. Написаны в тех надписях таковы слова:
«Налево поедешь — богатым будешь,
Прямо поедешь — женатым будешь,
Направо поедешь — убитым будешь»
Стал Илья думать думу крепкую:
— На что мне, старому, богатым быть? Своего богатства у меня никогда не было, а чужое мне на старости лет не надобно. Да на что мне, старому, женатым быть? Молодую взять — чужая корысть, а старую я и сам не возьму. Поеду туда, где убитым быть.
Поехал Илья Муромец направо. Доехал Илья до леса тёмного, выскочили на него из тёмного леса сорок разбойников. Говорил им Илья, приговаривал:
— Ай же вы, страннички-разбойнички! Вам убить-то меня, старика, славы нет, а отнять у меня нечего — вам и корысти нет. Всего-то у меня денег в карманах семь тысячей, да тесьмяная узда на коне в одну тысячу, да седло кованое в десять тысячей. А коню своему я и цены не знаю: в гриве у него скатен жемчуг, а промеж ушей горят камни самоцветные, не для красы-басы, а ради тёмной ночки осенней, чтоб видеть куда идёт мой добрый конь.
Отвечали ему на то разбойники:
— Ах ты, старая собака, насмехаешься! Что с тобой долго разговаривать!
Да набросились на Илью Муромца.
Соскочил тут Илья с добра коня, снял шапку с буйной головы, стал он шапкой своей помахивать. Куда махнёт — там улица, назад отмахнёт — переулочек, разметал он все сорок разбойников.
Поехал Илья назал к Алатырь-камешку, стирал он надпись старую, писал надпись новую:
«Ездил направо Илья Муромец, а убит не бывал».
Поехал Илья дорожкой прямою, где женатым быть. Долго ли, коротко ли, видит: стоит посреди чиста поля широкий двор, на том дворе высокий терем — палаты белокаменные, в те палаты ведёт резное крыльцо узорчатое. На том крыльце стоит красна девица, коса русая до пояса, говорит Илье таковы слова:
— Ай же ты, удалой добрый молодец! Ты пожалуй ко мне во высокий терем, напою-накормлю тебя хлебом-солью.
Сходил Илья с добра коня, оставлял он коня непривязанного, поднимался на крыльцо узорчатое, заходил с красной девицей в высокий терем. Садились они за столы дубовые, ели-пили весь долгий день до вечера.
Под вечер выходит душечка красна девица из-за стола, говорит старому казаку Илье Муромцу:
— Ай же ты, удалой добрый молодец! Не пойдешь ли ты в спаленку тёплую, на кровать тесовую, на перину пуховую — спать-почивать после дальней дороженьки.
Повела девица Илью Муромца в спальню тёплую, подвела к кровати тесовой, говорит:
— Ты ложись, добрый молодец, к стеночке, а я-то лягу с краешку.
Отвечает ей Илья Муромец:
— Нет, ложись-ка ты, краса-девица к стеночке, а мне, старику, с краешку удобней спать.
Схватил он девицу да кинул на перину мягкую. А кровать та оказалась подложная, провалилась она в погреба глубокие, а с нею и обманщица красна девица.
Выбегал тут Илья на улицу, нашел двери того погреба: колодьем-то они завалены, песками-то они засыпаны. Илья колодья ногами распихивал, пески руками распорхивал, пинал он двери кованые, вышибал из крюков, из замков булатных, выпускал на Божий свет сорок царей да царевичей, сорок королей-королевичей, сорок сильных могучих богатырей. А той обманщице красной девице рубил с плеч буйну голову.
Садился тут Илья Муромец на добра коня, возвращался к Алатырь-камешку, стирал надпись старую, писал надпись новую:
«Ездил прямо Илья Муромец, а женат не бывал».
Поехал тогда Илья по последней дороженьке — где богатым быть. Долго ли, коротко — наехал на три погреба глубокие. Пошёл Илья в те погреба, видит — в них злата да серебра, да белого скатного жемчуга несметные сокровища. Раздарил Илья красно золото нищей братии, чисто серебро раздал каликам да богомольцам, на круглый скатный жемчуг понастроил церквей да монастырей, а себе ничего не оставил.
Вернулся он к Алатырь-камню, стирал надпись старую, писал надпись новую:
«Ездил налево Илья Муромец, а богат не бывал».
На том поездки Ильи Муромца и закончились.

* * *

Ну, тут, что тебе сказать, Алексей, — крепко Илья призадумался. Силу богатырскую он, вишь, от странничков получил. Владимиру-князю поклонился, да не сложились у них отношения, значит. По земле Русской поездил Илья, других посмотрел, себя показал. Говорят, и в заморских странах бывал: в земле Тальянской, да в Литовской. Да, вишь, порядка-то так и не нашел.
Решил тогда Илья найти Святогора, который к порядку богами-то был приставлен. Проведать у него, как, мол, ему, богатырю святорусскому, быть дальше. Решил спросить совета, значит, у старшего товарища.

Автор: GFDSA135 12.10.2014, 20:05


Автор: GFDSA135 13.10.2014, 9:37


Кощей Бессмертный
Эриашвили Н., Мадлевская Е., Павловский В.
Из кн. "Русская мифология. Энциклопедия"
Кощей Бессмертный — один из наиболее ярких сказочных персонажей, производящий неизгладимое впечатление на слушателя, особенно в детской аудитории. Сюжеты, в которых присутствует этот образ, всегда заставляют сопереживать главному герою — Ивану-царевичу, беспокоиться за его судьбу, так как его противник силен, могуществен и, как кажется, неуязвим. Кроме того, с обыденной точки зрения образ Кощея в сказках воспринимается как однозначно отрицательный. С позиции же носителя мифологического сознания это определение следовало бы поставить в кавычки. Собственно, образ Кощея Бессмертного — это один из вариантов образа противника героя, без которого не могло бы состояться испытание, переводящее героя в новый этап его сказочного бытия. Образ Кощея, как и Бабы-Яги, имеет мифологическую основу, восходящую к глубокой древности.
Именование этого персонажа заслуживает внимания. Сказочники называли его «Кащей», «Кащ», «Каща». В украинских сказках имя Кощей имеет такие огласовки, как «Костей» или «Ко-ст1й», и особенно созвучным оказывается со словом «кости», что, вероятно, наряду с очевидной связью этого персонажа с идеей смерти, послужило основанием для поздних изображений этого персонажа, например в экранизациях сказок, в виде худого, похожего на скелет человека. Показательно и то, что в русских народных говорах слово «Кощей» имеет значение «худой, тощий человек, ходячий скелет». Однако, скорее всего, оно имеет иноязычное происхождение. В памятниках древнерусской письменности слово «кощей» встречается со значением «отрок, мальчик», «пленник, раб», и исследователи возводят его к тюркскому «Kos-й» — «невольник».
Не менее интересны и значимы эпитеты, сопровождающие имя персонажа, а нередко воспринимающиеся как его неотъемлемая часть. Это определения «поганый», «бездушный», «бессмертный». Все они с точки зрения мифопоэтического сознания позволяют квалифицировать Кощея как существо, принадлежащее «иному» сказочному миру. Эпитет «поганый» указывает на противопоставление Кощея миру «святому», христианскому, которое отражает элементы традиционного мировосприятия, касающиеся религиозной сферы на определенном этапе исторической действительности. В эпической же реальности, где воспроизводятся архаичные представления о «своем» и «чужом», он является признаком, характеризующим персонажей «чужого» мира. Определения «бездушный» и «бессмертный» называют отличительные признаки Кощея, которые отражают мифологическую природу его образа и — более узко — его потустороннее происхождение.
На восприятие Кощея Бессмертного как представителя «иного» мира, мира смерти, указывают характеристики его местопребывания. Царство Кощея находится очень далеко: герою приходится отправляться в «прикрай свету, в самый конец» его. Туда из всех путей ведет самый длинный, сложный и опасный: герой изнашивает железные сапоги, железный сюртук и железную шляпу, съедает три железных хлеба; ему приходится преодолевать многочисленные препятствия, обращаться к помощникам за советом и подмогой, вступать в борьбу с коварным противником и даже погибать и воскресать. Жилище Кощея Бессмертного изображается в сказке как дворец, замок, большой дом, «фа-терка — золотые окна». Здесь находятся несметные богатства — золото, серебро, скатный жемчуг, которые герой после победы над противником забирает из его царства. По мнению исследователей, золотая окраска предметов в мифопоэтическом сознании воспринимается как признак потустороннего мира. То же касается и образа стеклянных гор, где, согласно некоторым текстам сказок, расположен дворец Кощея Бессмертного.
Принадлежность Кощея к «иному» миру прослеживается в черте, сближающей его с образом Бабы-Яги. Как и Баба-Яга, он обнаруживает присутствие человека в своем доме по запаху, и для описания этого момента сказочники используют одни и те же формулы: «Фу-фу-фу, что-то в горнице русским духом пахнет» — или: «Фу-фу! Русской коски слыхом не слыхать, видом не видать, а русская коска сама на двор пришла». Как и в случае с Бабой-Ягой, свойственное русской сказке выражение «русская коска» означает человека вообще как представителя чужого эпического племени.
Внешний облик Кощея в сказках довольно нечеткий. В текстах обычно нет полного портрета этого персонажа, а встречаются лишь отдельные характеристики, в основном явно указывающие на мифологическую природу образа. Один из наиболее часто упоминаемых признаков — возрастной. Кощей Бессмертный изображается как старый, «седой старик», «дряхлый человек». Нередко есть указание на то, что у него длинная борода, — в традиционном сознании тоже показатель старости. Иногда в сказках длина бороды Кощея превосходит его рост, при этом сам он оказывается невероятно маленьким: «сам с кокоток, борода с локоток». Следует упомянуть, что в сказках существует самостоятельный персонаж, для описания внешности которого характерна та же формула. Обычно его, «старичка с ноготок, борода с локоток», роль в сюжете состоит в задержании и заточении братьев главного героя, которые не могут справиться с предложенными им испытаниями. Этого маленького, но обладающего магической силой старичка, как и Кощея Бессмертного, удается побороть только настоящему герою. К мифологическим характеристикам Кощея можно отнести и черты, свойственные животным: у него «клыки, как у борова». Образ Кощея Бессмертного наделяется еще одним значимым с точки зрения мифологического мышления признаком. Это — слепота, являющаяся в мифопоэтических текстах знаком принадлежности персонажа к потустороннему миру. В одной из сибирских сказок Кощей говорит своим помощникам: «Семерные дети! Принесите мне семерные вилы, поднимите мои тяжелые брови. Посмотрю я, далеко ли едет Неугомон-царевич». Это описание, несомненно, напоминает образ Вия из одноименной повести Н. B. Гоголя. Известно, что писатель, создавая свое произведение, использовал традиционные представления о слепом и всемогущем демоне тьмы.
Посмотрим на другие характеристики персонажа, восходящие к древним мифологическим представлениям. Во многих сказках Кощей Бессмертный не ходит, не ездит, а летает, подобно птице или вихрю, чем напоминает Змея Горыныча. Полет Кощея вызывает бурные изменения в состоянии природы: «Вдруг гром гремит, град идет, Кощей Бессмертный летит». Причем нередко передвижение Кощея в воздухе приводит к разрушительным действиям в природном пространстве: «листья с деревьев полетели, ветер ужасный <…> Кащей летит».
Кощей Бессмертный наделяется в сказках огромной силой. От одного его дыхания герои-богатыри «как комары летят». Кощей способен поднимать меч «в пятьсот пудов», биться с героем целый день и побеждать. В некоторых сюжетах он, как и Баба-Яга, из спин сильных богатырей вырезает полосы-«рем-ни». Вместе с тем сила Кощея небеспредельна. Более того, как видно из сказок, и его сила, и он сам при определенных обстоятельствах могут быть уничтожены. В некоторых сказках Кощей появляется в повествовании как пленник. Причиной его пленения является незадачливое сватовство к героине — будущей жене главного героя. Героиня-невеста оказывается сильнее Кощея Бессмертного, что подтверждает и ее необычное происхождение. Она засаживает Кощея в погреба «за приступки»-ухаживание или за то, что тот сшил ей башмаки меньше, чем нужно. В темнице он много лет (тридцать шесть) висит на двенадцати цепях, стоит на огненной доске, горит в огне или сидит в кипящем котле и не получает никакой пищи. О мифологической природе Кощея свидетельствует то, что он, вися на волоске, горя в огне или кипя в котле, не умирает: ведь он бессмертный. Изнемогая от голода и жажды, Кощей лишь теряет свою необыкновенную силу. Правда, она возвращается к нему, стоит лишь ему напиться воды.
Кощею Бессмертному в сказках приписывается необыкновенное обжорство, которое, вероятно, способствует поддержанию его силы. Он, например, съедает обед, приготовленный на трех героев-богатырей, разом может выпить ведро и даже бочку воды или вина, съесть полбыка. Непомерная прожорливость сближает его образ с мифологическими представлениями о смерти, сущность которой характеризуется постоянным чувством голода.
Как сказочный персонаж, принадлежащий «иному» миру, Кощей Бессмертный является владельцем не только несметных богатств, но и чудесных вещей. Так, у него есть волшебный меч Сам-самосек, есть и необыкновенный конь. Конь Кощея Бессмертного наделен разными фантастическими способностями. Он является вещим: трижды предупреждает своего хозяина о том, что его пленницу увез Иван-царевич. Другая способность коня — невообразимая скорость; фора, даваемая герою-беглецу конем, описывается в сказке с помощью перечисления процессов выращивания и обработки хлеба, которые в реальной действительности захватывают почти все время годового цикла: «Можно пшеницы насеять, дождаться, пока она вырастет, сжать ее, смолотить, в муку обратить, пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть, да тогда вдогонь ехать — и то поспеем» — или: «Можно ячменю насеять, подождать, пока он вырастет, сжать-смолоть, пива наварить, допьяна напиться, до отвала выспаться да тогда вдогонь ехать — и то поспеем!»
Кроме «материальных» ценностей и волшебных предметов, Кощей Бессмертный обладает властью над жизнью и смертью людей, что сближает его с образом персонифицированной смерти. Так, он с помощью магического воздействия может превращать все живое в камень. В сказках, где он появляется как пленник, главный герой обычно нарушает запрет заходить в темницу, и Кощей за утоление жажды и голода обещает спасти его от трех смертей. В одном из вариантов сказки Кощей, обращаясь к герою за помощью, говорит: «Если, молодец, ты меня спустишь с доски, я тебе два века ешо прибавлю!» Освободившись из заточения, Кощей соблюдает свое обещание до тех пор, пока герой в третий раз не пытается освободить от него свою жену или невесту.
Главной же особенностью Кощея Бессмертного, отличающей его от других сказочных персонажей, является то, что его смерть (душа, сила) материализована в виде предмета и существует отдельно от него. Она находится в яйце, которое спрятано в определенном месте. Это место в мифопоэтических представлениях осмысляется как потустороннее пространство, принадлежащее к «иным» мирам — верхнему или нижнему: «На море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо». Иногда в сказках говорится, что ящик или сундук с Кощеевой смертью находится на дубе, а дуб — на горе или в поле, и «то дерево Кащей как свой глаз бережет». Кощеева смерть находится там, где «никто не ходит, никто не ездит». А сам Кощей заботливо хранит тайну о своей смерти, что делает его неуязвимым для врагов. Найти и раздобыть смерть Кощея под силу только настоящему герою. И то, как известно из сказок, ему обычно помогают волшебные животные, которых он в свое время пощадил. В мифологическом сознании эти животные, как правило, соответствуют трем зонам вертикального членения мирового пространства: небу, земле и воде, то есть подземному миру. Чаще всего это: орел, ястреб, ворон; медведь, собака, лиса; щука или просто рыба, рак, селезень.
Изъятие яйца с Кощеевой смертью из места, где оно покоится, сразу же отражается на его состоянии: он занемогает, ему делается плохо, он слегает в постель. Еще хуже становится, когда герой проделывает какие-нибудь манипуляции с этим яйцом, что очень ярко изображается в сказке:
Иван-царевич вынул из-за пазухи яйцо и кажет Кощею: «А это что?» У Кощея свет в глазах помутился, тотчас он присмирел — покорился. Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку — Кощея Бессмертного из угла в угол бросило. Любо это показалось царевичу, давай чаще с руки на руку перекладывать; перекладывал-перекладывал и смял совсем — тут Кощей свалился и помер. В разных вариантах сказки герой разбивает яйцо, ударяя им в грудь или лоб Кощея, бьет его о камень, меч или о свою голову, бросает яйцо в огонь или в «мяло» (рот) Кощею.
Исследователи соотносят сказочный образ Кощеевой смерти в яйце с комплексом архаичных представлений о так называемом мировом яйце, или космическом яйце. В мифопоэтических традициях многих народов образ космического яйца выступает как символ источника творческой силы и связан с идеей творения в широком смысле, в том числе и мирового пространства. Не случайно в фольклорных текстах нередко именно через него изображаются пространственные и временные структуры. Примером возникновения пространства из яйца и заключения его в этот предмет может служить сказочный сюжет о трех царствах: медном, серебряном и золотом, которые сворачиваются их хозяйками-царевнами соответственно в медное, серебряное и золотое яйцо, а когда нужно — разворачиваются. Обозначение времени и его членения с помощью этого образа присутствует в текстах загадок: «Лежит брус через всю Русь, на этом брусе двенадцать гнезд, в каждом гнезде по четыре яйца, а в каждом яйце по семь цыплят» (отгадка — год, месяцы, недели, дни). Начало творения в мифологиях некоторых народов связывается с тем, что мировое яйцо раскалывается, взрывается. Иногда из него рождаются разнообразные воплощения злой силы, например — смерти. Выше, в одном из разделов книги, уже упоминался сказочный образ Смерти, которую солдат запирает в орешке, а потом выпускает. Образ Кощеевой смерти, находящейся в яйце, исследователи ставят в один типологический ряд с приведенными примерами. Идея творения, инициирования жизни в определенном смысле соотносима также с мотивом разрушения смерти Кощея, заключающейся в яйце. Извлечение ее из яйца и тем самым уничтожение Кощея оказывается разрушением препятствия для соединения героя и героини. Только после смерти Кощея испытание героя считается пройденным, а заклятие героини-невесты — снятым. С этого момента они оба вступают в новый этап жизни — брак, целью которого, согласно традиционным представлениям, является продолжение рода, то есть жизни. Эта идея соотносится с устойчиво сохранявшимися вплоть до конца XIX — начала ХХ века свадебными обрядами в русской и многих других культурных традициях западноевропейских народов. Так, например, в Ярославской губернии при встрече молодоженов после венчания им подавали разрезанное пополам яйцо, и это было их первым совместным вкушением пищи. В Угорской Руси первая пища, которую ели новобрачные, состояла из яиц и кипяченого молока. В Орловской губернии при отправлении к венцу брали с собой каравай, в который клали пару яиц. У болгар перед отъездом бра-чащихся в церковь мать для обеспечения плодовитости молодой и легких родов клала невесте за пазуху сырое яйцо, которое разбивали на пороге. В некоторых районах Румынии невеста, выходя из родного дома, наступала на яйцо; считалось, что это и облегчит роды, и принесет здоровье ребенку.
Возвращаясь к образу Кощея Бессмертного, надо отметить, что существуют сюжеты, в которых его смерть наступает от удара копытом волшебного коня, специально добываемого героем. Задача достать такого коня, который не только не уступал бы Кощееву коню, но и превосходил его по силе и скорости, доступна лишь истинному герою. Такой конь или жеребенок пасется в табуне чудесных кобылиц, который находится в ведении Бабы-Яги или матери Кощея. Кобылица, от которой рождается волшебный жеребенок, «ходит за морем, и за ней ходит двенадцать полков волков. И она только один час бывает жереба. И стоит лазоревое древо за морем. Она под это древо подбежит, все равно, как ветер, сейчас ляжет, в одну минуту ожеребится, сама убежит опять. Сейчас волки: двенадцать полков волков прибегут и этого жеребенка разорвут. Только никто не может его достать!» Чтобы получить этого жеребенка, герою нужно три дня пасти необычный табун. Как и в случае с добыванием смерти в яйце, здесь герою помогают благодарные ему животные: они собирают разбредающийся табун. Добытый героем «паршивенький» жеребенок преображается в сильного и могучего коня, после того как его выпасают три зари особым образом: на ячмене, на пшенице и на овсе. Смерть Кощея наступает, когда его в лоб бьет копытом волшебный конь Ивана-царевича. Иногда же Кощея во время полета сбрасывает с большой высоты его собственный конь, который на ходу вступает в сговор со своим младшим братом — конем Ивана-царевича. Кощей, падая с коня, ударяется о землю и умирает. В некоторых вариантах сказки Кощей садится на специально подставленного ему крылатого коня Ивана-царевича и падает, когда хозяин скакуна говорит: «Эх, Конь, подними своего послушника под небеса и расшиби его вдребезги».
Какова же роль Кощея Бессмертного в сказке? Из текстов известно, что его обычные занятия заключаются в том, что он летает по Руси, «ходит на войну», уезжает «на добычу» или на охоту, «шатается по вольному свету». В рамках же развития сюжета сказки Кощей выступает как грозный противник главного героя. Конфликт между ними всегда возникает из-за героини-невесты: Кощей является похитителем невесты героя. Иногда в сказке нет никакой мотивировки похищения. Чаще же попадание героини под власть Кощея связывается с нарушением со стороны главного героя какого-либо запрета, относящегося к досвадебному или послесвадебному периоду. Это, например, нарушение требования жены (или невесты) мужу (или жениху) заходить в одно из помещений дома: подвал или кладовую. Несоблюдение этого запрета приводит к тому, что из закрытого помещения освобождается Кощей, насильно захватывает героиню и уносит в свое царство: «Старик ударился об землю, поддел Елену Прекрасную из саду и увез». Нередко также встречается запрет на сжигание до истечения определенного срока кожурки заколдованной или проклятой царевны-лягушки:
Кончился бал, идут в зал. Смотрит [царевна-лягушка] — шкурки нет. «Ты что же, Иван-царевич, зачем мою шкурку сжег?» — «Хотел я такую жену иметь». — «Ну, дорогой мой, наверно, нам расставаться с тобой. Так не могу я больше здесь жить. Пойду я к Кащею Бессмертному». — «Почему?» — «Да вот осталось полгода шкурку носить. Эта шкурка обречена матушкой мне своей родной. Она меня прокляла. И вот остается мне теперь идти к Кащею Бессмертному». Пленницы Кощея делятся в основном на два типа. Одни смиряются и становятся его женами, хотя не любят его и стремятся освободиться от этой связи, когда в качестве спасителя появляется герой. В некоторых сюжетах подвластными Кощею являются его дочери, которые при первой возможности, ценою смерти собственного отца, вступают с героем в брак. Представительницы другого типа пленниц держатся независимо по отношению к своему похитителю и смело отвергают его домогательства. Брак с Кощеем они воспринимают как смерть, даже — хуже смерти. Так одна из героинь-пленниц говорит своему жениху Ивану-царевичу о Кощее:
«не дает спокою, принуждает меня, чтобы я вышла за него замуж и была бы верной женой. Но я не хочу быть его верной женой, а хочу принять верную смерть». Чаще всего пленницы в покоях Кощея занимаются тем, что прядут, шьют, вышивают. Все это занятия, которые в традиционной культуре были закреплены за социовозрастными статусами девушки, достигшей брачного возраста, и просватанки, или невесты. В сказке пребывание героини в царстве Кощея как в своеобразном изолированном от обычного мира месте соотносится с таким явлением реальной действительности в рамках свадебного цикла, как негласный запрет для просватанной девушки покидать пределы своего родного дома до дня свадьбы. Когда в ходе сказочного повествования близ Кощеева царства появляется герой-жених, героини любого из отмеченных типов в качестве оружия против похитителя применяют хитрость: они выпытывают, где находится его смерть. Вот как это изображается в одной из сказок:
Прибегает Кошшей ввечеру. Она [зари-Заря] доспелась весела. «Ах, ты мой любезный женишок! Нынче мы будем вечно с тобой жить. Теперь Ивана-царского сына — золотых кудрей нету-ка, некому похитить меня. А ты своих тайностей не объясняешь». — «Я каки тибе тайности объясню?» — он отвечает. — «Да, ты хоть свою смерёточку скажи мне, хоть бы на нее полюбовалась», — говорит. В сказочном мотиве выпытывания места смерти Кощея, собственно, реализуется состязание пленницы и похитителя в хитрости. Кощей дает ложные ответы: смерть находится в венике, рогах пестрой коровы и подобных предметах, а героиня не показывает вида, что не верит ему, и совершает действия, глядя на которые Кощей потешается: «Ах, ты, баба-дура! Волос долог, да ум короток». Но терпение и хитрость пленницы со временем оказываются вознаграждены: на третий раз Кощей говорит правду о своей смерти.
На основе сопоставления русской сказки с международным этнографическим материалом исследователи пришли к выводу о том, что образ Кощея-похитителя, подобно Бабе-Яге, восходит к фигуре посвятителя в системе архаичных обрядов брачного посвящения. Сказочная героиня, невеста или молодая жена, «получает посвящение» в царстве Кощея, и только после этого происходит ее возвращение к жениху или мужу, имеющему человеческую природу. В обрядах посвящения фигура посвятителя, факт выключения посвящаемых из привычной обстановки и само состояние субъекта в процессе посвящения, в соответствии с мифологическим сознанием, связывались с комплексом представлений о смерти, точнее — временной смерти. Все эти архаичные представления нашли отражение в мифопоэтических текстах, к которым относится и сказка. Отсюда и образ Кощея Бессмертного так четко связан с идеей смерти, и действительной, и символической: героиня-невеста изолирована в его царстве, царстве типа «иного» мира, то есть мира смерти. Утрата понимания значения тех или иных обрядов привела к изменению оценки образа посвятителя. В сказочной реальности, вследствие признака причастности к потустороннему миру, не подвергаемого в рамках этнографической действительности оценочной характеристике, он получил новое освещение и, бесспорно, стал восприниматься как темная, враждебная человеку сила, как опасное демоническое существо.
Кощей Бессмертный — не единственный персонаж, похищающий девушек-невест и женщин. К этому разряду сказочных образов относятся также Змей, птицы типа Ворона Вороновича, медведь и подобные персонажи.

Автор: GFDSA135 13.10.2014, 9:39


Русская народная сказка

Кощей Бессмертный (вариант сказки 1)

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь; у этого царя было три сына, все они были на возрасте. Только мать их вдруг унес Кош Бессмертный. Старший сын и просит у отца благословенье искать мать. Отец благословил; он уехал и без вести пропал. Середний сын пождал-пождал, тоже выпросился у отца, уехал, — и тот без вести пропал. Малый сын, Иван-царевич, говорит отцу: «Батюшка! Благословляй меня искать матушку». Отец не отпускает, говорит: «Тех нет братовей, да и ты уедешь: я с кручины умру!» — «Нет, батюшка, благословишь — поеду, и не благословишь — поеду». Отец благословил.

Иван-царевич пошел выбирать себе коня: на которого руку положит, тот и падет; не мог выбрать себе коня, идет дорогой по городу, повесил голову. Неоткуда взялась старуха, спрашивает: «Что, Иван-царевич, повесил голову?» — «Уйди, старуха! На руку положу, другой пришлепну — мокренько будет». Старуха обежала другим переулком, идет опять навстречу, говорит: «Здравствуй, Иван-царевич! Что повесил голову?» Он и думает: «Что же старуха меня спрашивает? Не поможет ли мне она?» И говорит ей: «Вот, баушка, не могу найти себе доброго коня». — «Дурашка, мучишься, а старухе не кучишься!1 — отвечает старуха. — Пойдем со мной». Привела его к горе, указала место: «Скапывай эту землю». Иван-царевич скопал, видит чугунную доску на двенадцати замках; замки он тотчас же сорвал и двери отворил, вошел под землю: тут прикован на двенадцати цепях богатырский конь; он, видно, услышал ездока по себе, заржал, забился, все двенадцать цепей порвал. Иван-царевич надел на себя богатырские доспехи, надел на коня узду, черкасское седло, дал старухе денег и сказал: «Благословляй и прощай, баушка!» Сам сел и поехал.

Долго ездил, наконец доехал до горы; пребольшущая гора, крутая, взъехать на нее никак нельзя. Тут и братья его ездят возле горы; поздоровались, поехали вместе; доезжают до чугунного камня пудов в полтораста, на камне надпись: кто этот камень бросит на гору, тому и ход будет. Старшие братовья не могли поднять камень, а Иван-царевич с одного маху забросил на гору — и тотчас в горе показалась лестница. Он оставил коня, наточил из мизинца в стакан крови, подает братьям и говорит: «Ежели в стакане кровь почернеет, не ждите меня: значит — я умру!» Простился и пошел. Зашел на гору; чего он не насмотрелся! Всяки тут леса, всяки ягоды, всяки птицы!

Долго шел Иван-царевич, дошел до дому: огромный дом! В нем жила царска дочь, утащена Кошом Бессмертным. Иван-царевич кругом ограды ходит, а дверей не видит. Царская дочь увидела человека, вышла на балкон, кричит ему: «Тут, смотри, у ограды есть щель, потронь ее мизинцем, и будут двери». Так и сделалось. Иван-царевич вошел в дом. Девица его приняла, напоила-накормила и расспросила. Он ей рассказал, что пошел доставать мать от Коша Бессмертного. Девица говорит ему на это: «Трудно доступать мать, Иван-царевич! Он ведь бессмертный — убьет тебя. Ко мне он часто ездит... вон у него меч в пятьсот пудов, поднимешь ли его? Тогда ступай!» Иван-царевич не только поднял меч, еще бросил кверху; сам пошел дальше.

Приходит к другому дому; двери знает как искать; вошел в дом, а тут его мать, обнялись, поплакали. Он и здесь испытал свои силы, бросил какой-то шарик в полторы тысячи пудов. Время приходит быть Кошу Бессмертному; мать спрятала его. Вдруг Кош Бессмертный входит в дом и говорит: «Фу-фу! Русской коски слыхом не слыхать, видом не видать, а русская коска сама на двор пришла! Кто у тебя был? Не сын ли?» — «Что ты, бог с тобой! Сам летал по Руси, нахватался русского духу, тебе и мерещится», — ответила мать Ивана-царевича, а сама поближе с ласковыми словами к Кошу Бессмертному, выспрашивает то-другое и говорит: «Где же у тебя смерть, Кош Бессмертный?» — «У меня смерть, — говорит он, — в таком-то месте: там стоит дуб, под дубом ящик, в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть». Сказал это Кош Бессмертный, побыл немного и улетел.

Пришло время — Иван-царевич благословился у матери, отправился по смерть Коша Бессмертного. Идет дорогой много время, не пивал, не едал, хочет есть до смерти и думает: кто бы на это время попался! Вдруг — волчонок; он хочет его убить. Выскакивает из норы волчиха и говорит: «Не тронь моего детища; я тебе пригожусь». — «Быть так!» Иван-царевич отпустил волка; идет дальше, видит ворону2. «Постой, — думает, — здесь я закушу»! Зарядил ружье, хочет стрелять; ворона и говорит: «Не тронь меня; я тебе пригожусь». Иван-царевич подумал и отпустил ворону; идет дальше, доходит до моря, остановился на берегу. В это время вдруг взметался щучонок и выпал на берег; он его схватил, есть хочет смертно — думает: «Вот теперь поем!» Неоткуда взялась щука, говорит: «Не тронь, Иван-царевич, моего детища; я тебе пригожусь». Он и щучонка отпустил.

Как пройти море? Сидит на берегу да думает; щука ровно знала его думу, легла поперек моря. Иван-царевич прошел по ней как по мосту; доходит до дуба, где была смерть Коша Бессмертного, достал ящик, отворил — заяц выскочил и побежал. Где тут удержать зайца! Испугался Иван-царевич, что отпустил зайца, призадумался, а волк, которого не убил он, кинулся за зайцем, поймал и несет к Ивану-царевичу. Он обрадовался, схватил зайца, распорол его и как-то оробел: утка спорхнула и полетела. Он пострелял, пострелял — мимо! Задумался опять. Неоткуда взялась ворона с воронятами и ступай за уткой, поймала утку, принесла Ивану-царевичу. Царевич обрадел3, достал яйцо; пошел, доходит до моря, стал мыть яичко, да и ронил в воду. Как достать из моря? Безмерна глубь! Закручинился опять царевич. Вдруг море встрепенулось — и щука принесла ему яйцо; потом легла поперек моря. Иван-царевич прошел по ней и отправился к матери; приходит, поздоровались, и она его опять спрятала. В то время прилетел Кош Бессмертный и говорит: «Фу-фу! Русской коски слыхом не слыхать, видом не видать, а здесь Русью несет!» — «Что ты, Кош? У меня никого нет», — отвечала мать Ивана-царевича. Кош опять и говорит: «Я что-то немогу!»4, а Иван-царевич пожимал яичко; Коша Бессмертного от того коробило. Наконец Иван-царевич вышел, кажет яйцо и говорит: «Вот, Кош Бессмертный, твоя смерть!» Тот на коленки против него и говорит: «Не бей меня, Иван-царевич, станем жить дружно; нам весь мир будет покорен». Иван-царевич не обольстился его словами, раздавил яичко — и Кош Бессмертный умер.

Взяли они, Иван-царевич с матерью, что было нужно, пошли на родиму сторону: по пути зашли за царской дочерью, к которой Иван-царевич заходил вперед, взяли и ее с собой; пошли дальше, доходят до горы, где братья Ивана-царевича все ждут. Девица говорит: «Иван-царевич! Воротись ко мне в дом; я забыла подвенечно платье, брильянтовый перстень и нешитые башмаки». Между тем он спустил мать и царску дочь, с коей они условились дома обвенчаться; братья приняли их, да взяли спуск и перерезали, чтобы Ивану-царевичу нельзя было спуститься, мать и девицу как-то угрозами уговорили, чтобы дома про Ивана-царевича не сказывали. Прибыли в свое царство; отец обрадовался детям и жене, только печалился об одном Иване-царевиче.

А Иван-царевич воротился в дом своей невесты, взял обручальный перстень, подвенечное платье и нешитые башмаки; приходит на гору, метнул с руки на руку перстень. Явилось двенадцать молодцов, спрашивают: «Что прикажете?» — «Перенесите меня вот с этой горы». Молодцы тотчас его спустили. Иван-царевич надел перстень — их не стало; пошел в свое царство, приходит в тот город, где жил его отец и братья, остановился у одной старушки и спрашивает: «Что, баушка, нового в вашем царстве?» — «Да чего, дитятко! Вот наша царица была в плену у Коша Бессмертного; ее искали три сына, двое нашли и воротились, а третьего, Ивана-царевича, нет, и не знат, где. Царь кручинится об нем. А эти царевичи с матерью привезли какую-то царску дочь, большак жениться на ней хочет, да она посылает наперед куда-то за обручальным перстнем или велит сделать такое же кольцо, какое ей надо; колдася5 уж кличут клич, да никто не выискивается». — «Ступай, баушка, скажи царю, что ты сделаешь; а я пособлю», — говорит Иван-царевич.

Старуха в кою пору скрутилась6, побежала к царю и говорит: «Ваше царско величество! Обручальный перстень я сделаю». — «Сделай, сделай, баушка! Мы таким людям рады, — говорит царь, — а если не сделаешь, то голову на плаху». Старуха перепугалась, пришла домой, заставляет Ивана-царевича делать перстень, а Иван-царевич спит, мало думает; перстень готов. Он шутит над старухой, а старуха трясется вся, плачет, ругат его: «Вот ты, — говорит, — сам-от в стороне, а меня, дуру, подвел под смерть». Плакала-плакала старуха и уснула. Иван-царевич встал поутру рано, будит старуху: «Вставай, баушка, да ступай понеси перстень, да смотри: больше одного червонца за него не бери. Если спросят, кто сделал перстень, скажи: сама; на меня не сказывай!» Старуха обрадовалась, снесла перстень; невесте понравился: «Такой, — говорит, — и надо!» Вынесла ей полно блюдо золота; она взяла один только червонец. Царь говорит: «Что, баушка, мало берешь?» — «На что мне много-то, ваше царско величество! После понадобятся — ты же мне дашь». Пробаяла это старуха и ушла.

Прошло там сколько время — вести носятся, что невеста посылает жениха за подвенечным платьем или велит сшить такое же, како ей надо. Старуха и тут успела (Иван-царевич помог), снесла подвенечное платье. После снесла нешитые башмаки, а червонцев брала по одному и сказывала: эти вещи сама делает. Слышат люди, что у царя в такой-то день свадьба; дождались и того дня. А Иван-царевич старухе заказал: «Смотри, баушка, как невесту привезут под венец, ты скажи мне». Старуха время не пропустила. Иван-царевич тотчас оделся в царское платье, выходит: «Вот, баушка, я какой!» Старуха в ноги ему. «Батюшка, прости, я тебя ругала!» — «Бог простит». Приходит в церковь. Брата его еще не было. Он стал в ряд с невестой; их обвенчали и повели во дворец. На дороге попадается навстречу жених, большой брат, увидал, что невесту ведут с Иваном-царевичем, ступай-ка со стыдом обратно. Отец обрадовался Ивану-царевичу, узнал о лукавстве братьев и, как отпировали свадьбу, больших сыновей разослал в ссылку, а Ивана-царевича сделал наследником.

Автор: GFDSA135 13.10.2014, 9:41


Кощей Бессмертный (вариант сказки 2)

Бывало-живало — в некотором государстве был-жил царь и царица; у них родился сын, Иван-царевич. Няньки его качают, никак укачать не могут; зовут отца: «Царь, великий государь! Поди, сам качай своего сына». Царь начал качать: «Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру». Царевич уснул и проспал трое суток; пробудился — пуще прежнего расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут; зовут отца: «Царь, великий государь! Поди, качай своего сына». Царь качает, сам приговаривает: «Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру». Царевич уснул и опять проспал трое суток; пробудился, еще пуще расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут: «Поди, великий государь, качай своего сына». Царь качает, сам приговаривает: «Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру». Царевич уснул и опять проспал трое суток. Пробудился и говорит: «Давай, батюшка, свое благословение; я поеду жениться». — «Что ты, дитятко! Куда поедешь? Ты всего девятисуточный!» — «Дашь благословение — поеду, и не дашь — поеду!» — «Ну, поезжай! Господь с тобой!»

Иван-царевич срядился и пошел коня доставать; отошел немало от дому и встретил старого человека: «Куда, молодец, пошел? Волей аль неволей?» — «Я с тобой и говорить не хочу!» — отвечал царевич, отошел немного и одумался: «Что же я старику ничего не сказал? Стары люди на ум наводят». Тотчас настиг старика: «Постой, дедушка! Про что ты меня спрашивал?» — «Спрашивал: куда идешь, молодец, волей али неволей?» — «Иду я сколько волею, а вдвое неволею. Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня высватать Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру». — «Хорош молодец, учливо говоришь! Только пешему тебе не дойти — Ненаглядная Красота далеко живет». — «Сколь далеко?» — «В золотом царстве, по конец свету белого, где солнышко восходит». — «Как же быть-то мне? Нет мне, молодцу, по плечу коня неезжалого, ни плеточки шелковой недержалой». — «Как нет? У твоего батюшки есть тридцать лошадей — все как одна; поди домой, прикажи конюхам напоить их у синя моря: которая лошадь наперед выдвинется, забредет в воду по самую шею и как станет пить — на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, ту и бери!» — «Спасибо на добром слове, дедушка!»

Как старик научил, так царевич и сделал; выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, растворил ворота и собирается ехать. Проговорил ему конь человеческим языком: «Иван-царевич! Припади к земле; я тя трижды пихну». Раз пихнул и другой пихнул, а в третий не стал: «Ежели в третий пихнуть, нас с тобой земля не снесет!» Иван-царевич выхватил коня с цепей, оседлал, сел верхом — только и видел царь своего сына!

Едет далеким-далеко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал на двор — прямо ко крыльцу, привязал коня к медному кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился. «Ночуй, добрый молодец! — говорит ему старуха. — Куды тя господь понес?» — «Ах ты, старая сука! Неучливо спрашиваешь. Прежде напой-накорми, на постелю повали, в те поры и вестей спрашивай». Она его накормила-напоила, на постелю повалила и стала вестей выспрашивать. «Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру». — «Хорош молодец! Учливо говоришь. Я седьмой десяток доживаю, а про эту красоту слыхом не слыхала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает; поезжай-ка завтра к ней, а теперь усни: утро вечера мудренее». Иван-царевич ночь переночевал, поутру встал раненько, умылся беленько, вывел коня, оседлал, в стремено ногу клал — только его и видела бабушка!

Едет он далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается: стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал ко крыльцу, привязал коня к серебряному кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился. Говорит старуха: «Фу-фу! Доселева было русской коски видом не видать, слыхом не слыхать, а ноне русская коска сама на двор приехала. Откуль, Иван-царевич, взялся?» — «Что ты, старая сука, расфукалась, неучливо спрашиваешь? Ты бы прежде накормила-напоила, на постелю повалила, тожно бы вестей спрашивала». Она его за стол посадила, накормила-напоила, на постелю повалила, села в головы и спрашивает: «Куды тя бог понес?» — «Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру». — «Хорош молодец! Учливо говоришь. Я восьмой десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые ответчики — зверь лесной, другие ответчики — птица воздушная, третьи ответчики — рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете — все ей покоряется. Поезжай-ка завтра к ней; а теперь усни; утро вечера мудренее!» Иван-царевич ночь переночевал, встал раненько, умылся беленько, сел на коня — и был таков!

Едет далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал ко крыльцу, прицепил к золотому кольцу, в сени да в избу, богу помолился, ночевать попросился. Закричала на него старуха: «Ах ты, такой-сякой! Железного кольца недостоин, а к золотому коня привязал». — «Хорошо, бабушка, не бранись; коня можно отвязать, за иное кольцо привязать». — «Что, добрый молодец, задала тебе страху! А ты не страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из каких городов?» — «Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила-напоила, в те поры вестей поспрошала; видишь — человек с дороги, весь день не ел!» В тот час старуха стол поставила, принесла хлеба-соли, налила водки стакан и принялась угощать Ивана-царевича. Он наелся-напился, на постелю повалился; старуха не спрашивает, он сам ей рассказывает: «Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка, скажи: где живет Ненаглядная Красота и как до нее дойти?» — «Я и сама, царевич, не ведаю: вот уж девятый десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Ну да усни с богом; заутро соберу моих ответчиков — может, из них кто знает».

На другой день встала старуха раненько, умылась беленько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и скричала богатырским голосом, сосвистала молодецким посвистом. Крикнула по морю: «Рыбы и гад водяной! Идите сюда». Тотчас сине море всколыхалося, собирается рыба и большая и малая, собирается всякий гад, к берегу идет — воду укрывает. Спрашивает старуха: «Где живет Ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев сестра?» Отвечают все рыбы и гады в один голос: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» Крикнула старуха по земле: «Собирайся, зверь лесной!» Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» Крикнула старуха по поднебесью: «Собирайся, птица воздушная!» Птица летит, денной свет укрывает, в один голос отвечает: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» — «Больше некого спрашивать!» — говорит старуха, взяла Ивана-царевича за руку и повела в избу; только вошли туда, налетела Моголь-птица, пала на землю — в окнах свету не стало. «Ах ты, птица Моголь! Где была, где летала, отчего запоздала?» — «Ненагляд